В растерянности Питер замер перед входом в проход.

С того момента, когда Питер осознал, что же все-таки произошло прямо на его глазах, казалось, прошла целая вечность.

— Патрик! — крикнул он. — Штефани!

Его слова одиноко вернулись, отразившись от холодных камней.

В этот момент он даже не подозревал, что к нему тянулась невидимая рука с острыми копями…



10 мая, 18.30, улица Ангелов, Париж.

Эммануил Мишо передал самые важные сведения, полученные в разговоре с графом, сотрудникам тайной службы, еще когда садился в вертолет. Ему нужно было как можно быстрее и подробнее разузнать все об ордене «Приорат Сиона» и месье Плантарде, который каким-то образом был тесно связан с ним. По всей видимости, граф хорошо знал и этого человека, и саму организацию, которые могли бы помочь приоткрыть завесу тайны наследия Меровингов. Больше граф ничего не смог или не захотел рассказать президенту. Однако он позвонил этому загадочному человеку прямо при президенте, чтобы назначить встречу на сегодняшний же вечер.

Теперь Мишо сидел за своим рабочим столом в резиденции на улице Ангелов. Еще вчера в этом же самом кабинете он принимал Жана-Батиста Лароша, и с тех пор, как он впервые услышал о таинственной кровной линии, не прошло и тридцати часов. За это время произошло столько всего, что даже картина мира успела измениться.

Мишо смотрел на бумаги, лежащие перед ним. Еще до его возвращения были подготовлены кое-какие сведения. Выводы были более чем любопытные: название ордена было известно, и упоминания о нем то и дело появлялись в различных источниках — газетных статьях, служебных документах и даже грамотах. О нем была написана даже целая книга, но из-за нехватки времени прочитать ее и сделать собственные выводы не представлялось возможным. Что примечательно, ни в одном из источников не указывалось ни откуда взялся этот орден, ни каковы его истинные цели. А о господине Плантарде не было вообще никаких сведений. Конечно, во Франции проживало очень большое количество Плантардов, но на поверку оказалось, что ни один из них не имеет ни малейшего отношения к ордену.

Мишо доверял графу. Именно поэтому он отважился встретиться с абсолютно неизвестным человеком, о котором даже секретные службы ройным счетом ничего не смогли разузнать. Интересно, что же этот господин мог рассказать ему? Хорошо или плохо, что о нем ничего не известно? Означало ли это, что он преуспел в искусстве конспирации? И если так, то хорошо это или плохо для президента и для его страны?

В дверь постучали, и в кабинет вошел охранник.

– Может, мне стоит импортировать его в Лос-Анджелес? – спрашивает Дайана с громким смехом, когда девочка легонько постукивает в стекло.

– О Боже мой, – вздыхаю я.

— Месье президент, к вам посетитель.

Дайана находит возможным обратить внимание на меня, и я с грустью осознаю, что благодарна ей за это.

– Не могу поверить, что Хьюберт приезжает, – говорит она. – Я же обещала тебе, что мой план сработает. Стоило тебе уехать, и он понял, что он – ноль без палочки, и вот теперь на брюхе приползет обратно. Ты что, не рада?

— Большое спасибо. Пожалуйста, впустите его и оставьте нас наедине.

Она берет мою руку и целует ее; я открываю окно, потому что в машине слишком накурено.



Сотрудник кивнул и вышел за дверь. Через минуту в кабинет вошел худощавый пожилой мужчина в пальто из верблюжьей шерсти. Президент встал и пошел ему навстречу.

В баре «Отель дю Кап» все то же самое, что прошлым вечером, и позапрошлым вечером, и позапозапрошлым вечером. Все пьют шампанское и малиновые коктейли. Те же двадцатипятилетние женщины, все высокие, привлекательные, в вечерних платьях; половину жизни они проводят в ванной, а в другую половину стараются подцепить какую-нибудь знаменитость. Здесь же плохо одетые перспективные режиссеры из Великобритании. Великолепно одетые администраторы из Германии. Кейт Мосс. Элизабет Херли, которую я ненавижу больше чем кого бы то ни было, потому что она уже «в зубах навязла». Ну и Комсток Диббл, медиа– и кинопродюсер, пяти футов росту. Несмотря на то что ему по меньшей мере сорок пять, он все еще не может избавиться от угрей. Он на балконе протирает лицо салфеткой и кричит официантам, чтобы они сдвинули два стола вместе и переставили от других стулья. Мы с Дайаной уверенно проходим через вестибюль, как всегда это делаем. Мы не кто-нибудь-там, мы навсегда останемся не кем-нибудь-там, и это особенно отчетливо чувствуется в местах, подобных этому.

– Комсток! Caro*! Душка! – кричит Дайана на случай, если кто-то еще не заметил ее появления. Она уже чересчур пьяна и ковыляет в своих черных пляжных сандалиях, вцепившись в плечо какого-то незнакомца, который похлопывает ее по руке и закатывает глаза.

— Полагаю, вы и есть месье Плантард. Я очень рад, что вы смогли прийти.

– Привет, Дайана, – говорит Комсток, – ты сегодня в газетах.

– Я всегда в газетах. Если меня нет в газетах, это не мой день.

Пожилой мужчина пожал руку президента, дружелюбно улыбнувшись в ответ. Его руки были узкими, костлявыми и непропорционально большими. Кожа лица была испещрена морщинами, но, несмотря на свой преклонный возраст, он производил впечатление энергичного и умного человека. А легкая усмешка, искрящиеся глаза и очки в металлической оправе лишь усиливали это впечатление.

– Ты тоже в газетах, – говорит Комсток, потея непонятно от чего, ведь воздух удалось охладить почти до двадцати градусов, – но ты, я знаю, этого терпеть не можешь. – Он доверительно тянется ко мне, словно здесь, кроме нас, никого нет. – В этом разница между тобой и Дайаной.

– Да ну? – говорю я, прикуривая, наверное, уже пятидесятую сигарету за день.

— Я очень рад познакомиться с вами, месье Мишо.

За столом оказываются и другие люди, но никого ни с кем не знакомят.

– Говорят, ты здесь без мужа.

– Ему надо работать.

Внутренне президент вздрогнул, услышав, как незнакомец неуважительно обратился к нему. Но, несмотря на это, он предложил гостю присесть в кресло и сам устроился рядышком. На небольшом столике перед ними уже стояли бокалы, бутылка воды и вазочка со свежей выпечкой.

– Тебе бы не помешало найти кого-нибудь. Пока ты здесь. Во Франции. Все так поступают.

– Эй, Комсток, говорят, ты ищешь любовницу! – кричит Дайана. – Говорят, ты перепробовал всех французских актрис моложе двадцати пяти.

— Вам может показаться немного дерзким, что я обращаюсь к вам, не употребляя вашу официальную должность, — начал Плантард, усаживаясь в кресло и кутаясь в свое пальто, словно ему было холодно. — Тем самым я просто хочу подчеркнуть, что уважаю вас как человека, а не вашу высокую должность. Месье президент — это имя роли, которую до вас играли уже многие. Но мне хотелось бы поговорить с вами чисто по-человечески. У вас же тоже есть возможность побеседовать с человеком, не придерживаясь протокола. Задавайте ваши вопросы или поделитесь своими заботами, как простой человек, потому что я не осмелюсь предложить свою помощь или имеющуюся у меня информацию президенту.

– Я провожу кастинг. Что я могу сказать? – отвечает Комсток.

Я кладу на колени салфетку и спрашиваю себя, какого черта я здесь делаю.

Но где же еще мне быть?

Мишо отклонился на спинку кресла и обдумал слова гостя. Вот так, всего лишь парой предложений он смог предупредить раздражение хозяина и выказать при этом свое уважение и почтение к нему. Да, очень интересный человек, образованный и остроумный. Судя по внешности, ему можно было дать как минимум семьдесят лет — тем значительнее была его внутренняя бодрость.

– Таннер отбивает у меня девочек, – жалуется Комсток.

Я поднимаю глаза и вижу, что это действительно Таннер Харт, мой Таннер, который на самом деле старше, но благодаря чудесам пластической хирургии почти не отличается от того Таннера, что был включен пять лет назад журналом «Пипл» в число пятидесяти самых красивых людей мира. Он садится, поднимает руки вверх и просит:

— Не имею абсолютно ничего против, месье, — ответил президент, — так как я не знаю ни вашей должности, ни вашей истории, то позвольте мне называть вас месье Плантард.

– Только не кусайся, детка.

Видно, он говорит это потому, что я смотрю на него, словно бы отупев от алкоголя.

— Собственно, мне о себе и рассказать-то нечего, помимо того, что вы наверняка уже знаете.

– Попробуй-ка «Беллини»*, – говорит он, пододвигая ко мне бокал.

– Когда фестиваль закончится, Таннер у нас будет на коне. Мы продаем «Одураченных» по всему миру, – сообщает Комсток. – Я подумываю о номинациях. Лучший актер. Лучший фильм.

— Должен признаться, что все мои попытки узнать о вас хоть что-нибудь в такое короткое время не увенчались успехом. Может, вы вами хоть немного расскажете о себе?

– Эй, Комсток, – говорит Дайана, – как это ты никогда не пробовал меня?

– Это потому, что ты – фанатка Христа, а я примерный польский мальчик, – отвечает Комсток.

— Вы позволите мне закурить?

– Я могу наставить тебя на путь истинный, – не унимается Дайана.

– Детка, ты звезда, мы все это знаем, – говорит Комсток, – ведь правда, Таннер?

— Пожалуйста.

Но Таннер не слушает его. Он пристально смотрит на меня, и я вспоминаю, почему после того, как мы с ним порвали, я вскарабкалась по пожарной лестнице и вломилась в его квартиру, чтобы только переспать с ним.

Не сводя с меня глаз, Таннер говорит:

Плантард достал серебряный портсигар, открыл его и предложил Мишо. Но тот отказался. Гость закурил тонкую сигару.

– Кстати, никто, случайно, не собирается в Сен-Тропез? После фестиваля?



Сегодня полнолуние, и я оправдываю себя этим, когда притворяюсь, что мне нужно в туалет. На самом же деле я бегу по длинной мраморной лестнице вниз, к ухоженной гравийной дорожке, которая ведет к бассейну. Аманда в то лето, когда умерла, решила податься в киношный бизнес и прилетела сюда с характерным актером средних лет, который отослал ее домой после того, как она провела ночь с молодым перспективным сценаристом. Это так похоже на Аманду – лихо все испортить.

— Если вы подумали сейчас о моем здоровье, то не могу не согласиться с вами. Но в моем возрасте не придают этому большого значения. Лучшие годы и времена уже давно позади. Старость сама по себе безутешна. И я не намерен продлевать ее, отказываясь от маленьких радостей, — он улыбнулся.

Я сворачиваю налево, в маленький закрытый садик с фонтаном в центре. В фонтане плавают черепахи. Я сажусь на скамейку.

Ну и конечно, через минуту появляется Таннер. Он мнет пальцами сигарету с марихуаной.

Прикурив, он отклонился на спинку кресла и в задумчивости выпустил густой дым.

– Посмотреть на тебя – тебе это не помешает.

– Я так плохо выгляжу?

– Просто… ты выглядишь так, будто у тебя нет в жизни никакой радости.

— А что мне рассказать о себе? — продолжил он прерванную мысль. — Как меня зовут, вы уже знаете. Я дипломированный коммерсант. После учебы я начал работать в одном издательстве, и тут началась война. На год я попал в немецкий плен, но мне удалось бежать, и я присоединился к движению Сопротивления. После войны я усиленно начал искать работу, стал бизнесменом и проработал в этом качестве аж до восьмидесятых. Импорт, экспорт, банки.

– У меня и нет.

– Как же ты живешь, детка? – спрашивает он.

«Если в сороковые годы он был в плену, — подумал Мишо, — значит, ему около восьмидесяти. Ничего себе!»

Он сидит на скамейке, расставив ноги, изящно сжимая сигарету большим и указательным пальцами, глубоко затягивается.

– Я же говорил, что не стоит тебе выходить замуж за этого индюка. Разве не правда? Я же говорил, что он сделает тебя несчастной. Тебе надо было сбежать со мной, когда была возможность.

— Что вы знаете о «Приорате Сиона»? — спросил его президент.

– Да уж, – соглашаюсь я вполне несчастным тоном, думая о том, что всякий раз после того, как мы с Таннером занимались любовью, мы лежали в изнеможении, подкошенные страстью. Он сжимает мою руку и признается:

– Я все еще хочу тебя, детка. Очень хочу.

— А вы не любите тратить время зря на всякие условности, не так ли?

— И что вы можете рассказать мне о Жане-Батисте Лароше и его связи с Меровингами?

Плантард кивнул.

— Вы не так давно вступили на эту должность, месье Мишо. И правите страной не так долго, как ваш предшественник. Поэтому можно предположить, что вы еще не сталкивались с этим делом. И вот вы встретились с ним, будучи совсем неподготовленным. Ну, «Приорат Сиона» существует уже очень давно, — он подчеркнул слово «очень», покачав при этом головой, — как вы, наверное, уже знаете, Сион — это старое название иерусалимской крепости, позднее — горы Тамплиеров или даже целого города. Место с огромной силой, которое и в наши дни привлекает не только иудеев, но и христиан и даже мусульман. Какие битвы только не велись за него! Сион — символ всемирного господства народа, избранного самим Господом. Сион — идеальное воплощение центра Вселенной, культурного эпицентра. «Приорат Сиона» — это орден, служащий этому идеальному символу.

— А как насчет Меровингов?

— Династия Меровингов… — Плантард сделал глубокую затяжку и медленно выпустил дым из легких, как бы используя это время для размышлений. — Да, это особая глава в истории Франции. В школе мы все проходили, как еще в шестом веке Меровинги объединили франкские племена и создали единую империю под названием Франция. Меровей как начинатель, Хлотарь, Дагоберт и так далее. В середине восьмого столетия империи Меровингов приходит конец, когда, по приказу Пипина II, убивают Дагоберта II, а последний король Франции из династии Меровингов Хильдерик при помощи папы был отлучен от трона Пипином III. А сын Пипина III был тем самым Карлом, Карлом Великим, который основам династию Каролингов.

— Эта история мне хорошо известна, месье Плантард.

— Охотно верю. А разве не Каролингам мы должны быть благодарны за столько нововведений? Карлу Великому удалось, как никому другому, объединить церковь и светскую власть, укрепить и увеличить империю. Он также очень интересовался искусством, культурой и образованием. Именно благодаря ему появилось движение, заботящееся об обновлении, у него даже было собственное название: Возобновление. Это современный уклад и новый образ мыслей.

Месье Плантард с недоверием посмотрел на свою сигару, когда она чуть не погасла. Он осторожно подул на нее, и пламя снова разгорелось.

— Но знаете ли вы, что кроется между строк этой истории? А вы посмотрите повнимательней. Что именно произошло в 800 году? Коронация Карла Великого, — старик сделал небольшую паузу, а потом продолжил: — Это средневековье, месье Мишо. Темное время, как его еще принято называть. Много знаний было утрачено, а суеверие и откровенная ерунда приобрели твердую почву под ногами. Сколько крови было пролито в бесчисленных войнах! Только подумайте о немыслимых крестовых походах, о Столетней войне… Все это длилось аж до пятнадцатого века! И в конце концов забрезжил свет в конце тоннеля: Ренессанс. Это стало настоящим возрождением, когда люди и власти смогли избавиться от средневекового уклада, когда церковная и светская власть снова разделились, а церковь в итоге подверглась реформации. Вы не верующий человек, месье Мишо, поэтому я смею обратить ваше внимание на следующее. Это церковь покончила с династией Меровингов и, объединившись с Каролингами, подарила им власть. Это церковь начала крестовые походы, подавляла науку и любой прогресс. И ее безусловная власть закончилась с приходом эпохи Ренессанса.

Президент кивнул. Конечно. Он не был явным противником института церкви, но всегда относился к ней критично. Но что в действительности Плантард знал об эпохе Возобновления? А может, он просто манипулировал им? С одной стороны, то, что говорил этот старик, было абсолютной правдой и, может, именно так он хотел заручиться его доверием? Мишо пока не понимал, к чему клонит его гость. К тому, что Меровинги были лучшими правителями?

Тем временем старик продолжал:

Я спрашиваю:

– Это комплимент?

— Напрашивается закономерный вопрос: то, что расцвет церкви пришелся на годы правления Каролингов, — это совпадение или нет? И почему то же самое не получилось с Меровингами? Есть одна очень веская причина, почему церковь решила поддержать Каролингов. Потому что в венах Дагоберта и Хильдерика текла одна кровь, и церковь во что бы то ни стало хотела прекратить существование этого рода.

Он отвечает:

— Кровь Иисуса Христа, — вырвалось у президента.

– Это правда.

Тогда я говорю:

— Да, кровь Спасителя. Приятно слышать, что вы уже знакомы с этой версией.

– Мне надо идти.

— Эта теория настолько нова для меня, что у меня пока что не было возможности обдумать ее. Но я об этом уже слышал.

И я бегу назад на дорожку, оглядываясь, не бежит ли он за мной, а он не бежит, и я не знаю, хорошо это или плохо. Я пересекаю вестибюль, выскакиваю через парадную дверь, а там перед отелем стоит Дайана и ждет машину.

Через какое-то время мы в самом непотребном виде, пьяные, снова сидим в «мерседесе» – едем назад к яхте. В машине полно людей, в основном мужчин, которых я никогда не видела прежде и никогда не захочу увидеть снова.

Мужик с сальными темными волосами, в черной майке, нависает надо мной и тянет: «Куда пришел, оттуда не уйду я». Возможно, он вычитал это в романе у Брета Истона Эллиса, и, хотя всерьез сомневаюсь, умеет ли он вообще читать, я говорю:

— Ну, на самом деле это не теория. Каким-то образом — или из-за продолжения рода, или из-за наличия кровных родственников — кровь нашего Спасителя передалась по наследству. Его потомок нашел убежище в Галлии, откуда взял свое начало род Меровингов и всех франков. Но почему церковь была заинтересована в том, чтобы вытеснить единственную в своем роде Божественную династию? Звучит парадоксально, не так ли? Однако ответ очень прост: потому что сила церкви не в Иисусе Христе, а в Воскрешении и в институте церкви, созданном не Иисусом, а Петром. Почему я говорю «наш Спаситель», когда говорю об Иисусе Христе? Потому что Его значение не имеет ничего общего с сегодняшней церковью — от которой, на мой взгляд, нет никакого толку; Иисус был самым ярким представителем и предводителем избранного народа. Это был высокообразованный человек, революционер, гуманист, Ганди своего времени, Сиддхартха, Мартин Лютер Кинг. А прежде всего Он был настоящим и полноправным царем всех иудеев. Римляне знали это. Иисус с легкостью мог бы стать правителем всего мира и уничтожить Римскую империю. Поэтому они и приказали убить Его. Что было в этом Божественного? Решайте сами.

– Понятия не имею, зачем я здесь. Наверное, потому, что Дайана меня пригласила.

– Я СУПЕРЗВЕЗДА, вашу мать! – кричит Дайана.

Мишо ничего не ответил. Да и что, собственно, было говорить? Еще одна захватывающая, но бездоказательная интерпретация. Сегодня утром сотрудники тайной службы перевернули его жизнь с ног на голову, а сейчас — спустя всего двенадцать часов — перед ним сидит человек и с невозмутимым выражением лица говорит о тех же самых вещах, как будто они что-то само собой разумеющееся.

А потом – даже не знаю, как это описать, – мир отодвигается куда-то и в то же время становится пугающе тесным. Я кричу во все горло:

– Остановите машину!

— И какое отношение ко всему этому имеет Орден Сиона? — спросил президент.

Все поворачиваются и смотрят на меня как на безумную и, похоже, думают, что так оно и есть. Машина притормаживает посреди Канн, и я ползу по трем мужикам и отчаянно хватаюсь за ручку дверцы, которая в конце концов поддается. Никто не успевает понять, что происходит, а я уже вываливаюсь из машины на тротуар многолюдной улицы. Я оглядываюсь на машину и сбрасываю туфли на шпильках. Сжимая их в руках, я бегу сквозь толпу к отелю «Мажестик», где полно фоторепортеров и горят софиты. Я сворачиваю в переулок, проношусь мимо бара с геями, среди которых есть мужчина в балетной пачке, и чуть не сбиваю с ног маленькую девочку с красными розами, которая берет меня за руку и говорит:

— Ну, как я уже сказал раньше, «Приорат Сиона» старается соответствовать идеальной картине того времени. Поэтому одна из важнейших целей «Приората» — не дать роду Меровингов исчезнуть с лица земли. Последние несколько столетий «Приорат» не проявлял себя ни в экономике, ни в политике. И, несмотря на это, династия Меровингов продолжила свое существование. По правде говоря, все это время среди нас были истинные наследники королевской крови. Они заключали браки с представителями высшего света, укрепляя тем самым свою родовую линию и продвигая вперед «Приорат».

– Мадам, идите со мной.

И на этот раз я иду.

— Каковы же цели «Приората»? Почему до сих пор никто так и не объявил себя истинным наследником и не завладел властью?



Старик покачал головой и потушил сигару.

Рано утром я возвращаюсь на яхту, страдая от чудовищного похмелья, я опустошена и вымотана, как никогда в жизни, если, конечно, не считать того времени, когда я была моложе и только что познакомилась с Таннером. Тогда мы проводили все выходные, нюхая кокаин и попивая водку. Я очень часто не могла прийти в себя в понедельник, но у меня не бывало неприятностей, потому что все знали: я встречаюсь с кинозвездой, – а это было куда полезнее для галереи, чем если бы я отвечала на телефонные звонки. Особенно полезно было, когда Таннер являлся за мной в галерею. Первое время он был так поглощен мной, что появлялся там довольно часто: просто убедиться, что другие мужчины не заигрывают со мной. Эти визиты исправно находили отражение в колонках сплетен (мое имя там не упоминалось, ведь тогда я еще была «никто») и подогревали интерес публики к нашей галерее. Все со мной ужасно носились и, казалось, испытывали ко мне искреннюю симпатию – а что им еще оставалось делать? Уже тогда меня ИСПОЛЬЗОВАЛИ другие люди – использовали мою способность нравиться мужчинам. Я никогда не задумывалась об этом раньше, но вот сейчас задумываюсь: ЧЕМ бы я была без мужчин?

— «Приорат» не желает мировой революции в форме путча. Сейчас для этого совсем неподходящее время. Чтобы претензии на господство выглядели достойно, взаимоотношения властителей должны быть более открытыми, страны и правительства должны больше доверять друг другу. А сила церкви и религиозность народа должны быть сведены к минимуму. Но вы же не думаете, что «Приорат» именно поэтому был неактивен. Вы действительно думаете, что спустя сотни и тысячи лет постоянных войн только что наметившееся объединение Европы является само собой разумеющимся? И чей же, на ваш взгляд, интерес в том, что в наши дни англичане, французы, немцы, поляки, русские и турки не встречают друг друга с саблей наголо?

Такси останавливается напротив яхты, и высокий красивый мужчина в рубашке-поло и джинсах идет ко мне. Я понимаю, что это – мой муж.

Солнце светит вовсю; сейчас, должно быть, позже, чем мне казалось. Суматоха, царящая в гавани, овладевает моим сознанием – помощники капитана поливают из шланга палубы, молодая женщина торгует какими-то продуктами «с фермы», люди снуют туда-сюда по журналистским пропускам – и приближается Хьюберт, в руках у него видавший виды кожаный саквояж, и я впервые в жизни замечаю его удивительную непритязательность. Да как же это: несмотря на всю шумиху вокруг его семьи, и его внешнего вида, и его подноготной, он все-таки до сих пор ПРОСТО ПАРЕНЬ.

— Вы хотите сказать, что судьбами народов Европы руководят отнюдь не политики, а «Приорат»?

– Эй, – спрашивает он, – что с тобой такое?

Плантард покачал головой:

– Ты о чем? – не понимаю я.

— Не поймите меня неправильно. Конечно, судьбы народов решают политики. Политики, как вы, месье Мишо. Вы руководствуетесь своими целями. Но вы когда-нибудь задавали себе вопрос: а как вы пришли к своим убеждениям? Какие мысли других людей повлияли на вас до этого? У кого до вас были точно такие же цели? Чью умственную работу вы продолжаете сейчас? Чьи книги вы читаете, чьи комментарии поражают вас? В конце концов, к чьим советам вы прислушиваетесь? Мы все, месье Мишо, вы и я — лишь в малой степени индивидуальности, потому что большую часть наших мыслей уже кто-то когда-то придумал, высказал и записал. Наши идеи, взгляды и убеждения черпаются из богатого источника мировой тысячелетней истории, умственной деятельности миллиардов людей, живших до нас, — таких же умных, а в сумме своей в сотни раз умнее, чем мы. По-настоящему новые идеи в наше время очень редки. Мы отличаемся друг от друга лишь тем, какие из этих идей мы воспринимаем, чьи убеждения принимаем и какими талантами обладаем. Чтобы использовать последние для претворения в жизнь первых.

– У тебя кровь течет. Руки в крови. – Он смотрит вниз. – И ноги. И в чернильных пятнах. А где твои туфли?

– Понятия не имею.

Мишо молчал. Старик затронул очень больной вопрос. Цели. Успех. Самоопределение. Созидание. Распределение приоритетов. Бессмертие. Релевантность. Его голова была абсолютно пуста.

– Ну ладно, как ты? Получила мое послание?

– Что ты приезжаешь?

— А вы спрашиваете меня, кто творит судьбы. Конечно же, вы, месье Мишо. Правда, в более высоком смысле. Наши с вами жизни — лишь маленький миг в истории человечества. Так же мал и тот отрезок времени, который мы наблюдаем и на который можем повлиять в действительности. И лишь тот, кто живет на Земле сотни или тысячи лет, на самом деле может развивать течения, влиять на судьбы некоторых людей, сеять идеи и заботиться о том, чтобы они попали на благодатную почву и смогли прорасти. На это есть силы у тайных обществ, поскольку они в состоянии твердо придерживаться своих целей, потому что существуют уже не один десяток лет. Мы же с вами не замечаем их влияния, равно как и не видим связи с личными целями. Но все дело только в нашей точке отсчета. Это как с Землей: мы же не замечаем, что она движется. Некоторые вещи слишком велики, чтобы мы могли увидеть их. На фоне истории мы движемся очень быстро, и кое-что, особенно медленное, ускользает от нашего восприятия. «Приорат Сиона» является именно такой медленной, но мошной силой.

– Что я арендую быстроходный катер. Раз уж я здесь, то будет весело, если мы покатаемся на водных лыжах.

На водных лыжах?

Хьюберт вносит свою сумку на яхту.

Мишо начал массировать виски. Его существо противилось высказываниям старика. Картинка получалась выходящей далеко за рамки знакомой ему реальности. С другой же стороны, это было захватывающим. Все, что рассказал Плантард, можно было сравнить с художественным полотном немыслимых размеров, на котором деятельность отдельного человека или политика могла бы быть представлена лишь в виде мазка тонкой кисти. И все складывалось в единую высшую концепцию. Это было возвышенно и угнетающе одновременно. Президента охватило волнение, похожее на религиозное. И это очень насторожило его. Может быть, старик таким образом хочет как-то повлиять на него? Многое из того, что он только что сказал, было чистым бредом. Подумаешь, всего лишь фантазии безумного старца, который только благодаря своему преклонному возрасту внушает уважение, а своими речами хочет лишь одного — добиться почтения! С другой стороны, граф хорошо его знает и именно он организовал эту встречу. Граф! Как же мог он, Мишо, так сильно доверять этому человеку и позволить манипулировать собой? Может, это именно граф затеял с ним игру? Мишо взял бутылку и налил себе стакан воды.

– У Марка де Белона здесь дом. Я подумал, может, нам с ним потусоваться?

Потусоваться?

– Эй, детка, – обращается он ко мне, – в чем дело? Тебе не нравится Марк де Белон?

— Вы, кажется, не верите, — спросил старик, но скорее это было утверждением. — Хорошо, рассмотрим следующий пример: в конце пятидесятых годов во Франции был тяжелый кризис. Время без стабильного правительства, партии становятся врагами, колонии в Индокитае перестают принадлежать Франции. Вслед за этим — возмущения алжирских националистов, требующих независимости, как следствие — война в Алжире. Как вы знаете, в это время организовывается большое количество Комитетов Общественной Безопасности. Они работали в подполье, точно так же, как во времена французской революции. Они хотели иметь сильную и большую страну, и поэтому колониальный статус Алжира должен был быть сохранен. Тогда всем в голову пришел лишь один человек, который до этого уже был временно главой государства, — Шарль де Голль. И в 1958 году ему помогли прийти к власти. А ведущую роль во всех этих Комитетах играл не кто иной, как орден «Приорат Сиона». Потому что большая и сильная страна была в их интересах. Де Голль пришел к власти, однако, вопреки всем ожиданиям, решил дать Алжиру независимость. Если бы тогда из-за такого предательства Комитеты объединились… Они могли бы реально угрожать власти… Но де Голль был выдающимся, смотрящим далеко вперед политиком, таким, какого во главе нашей страны не было уже давно. Именно поэтому «Приорат» решил поддерживать его и дальше. Итак, Великий магистр ордена, он же председатель Комитета, решил все-таки откликнуться на просьбу де Голля и подписать двусторонний договор. — Плантард закурил новую сигару. — Месье, это очень просто проверить. Вы увидите, что я говорю правду.

Я смотрю на свои окровавленные ладони и говорю:

– Мои туфли забрали геи.

— Думаю… — Мишо замешкался. — Все это возможно, но…

— Должен извиниться перед вами, месье, — вставил Плантард, — конечно, вы не обязаны с ходу верить.

IX

Старик засунул руку во внутренний карман пальто и выудил оттуда какой-то конверт.

Дорогой дневник!

Ты не поверишь, но я ВСЕ ЕЩЕ на этой чертовой лодке, которая бултыхается в водах Итальянской Ривьеры.

— Я захватил для вас кое-какие бумаги, в которых документально подтверждается то, о чем я только что вам рассказал. Разумеется, вы сможете прочитать их.

И Хьюберт тоже все еще здесь.

— Я до сих пор не понимаю, какое отношение ко всему этому имеет Жан — Батист Ларош. Он что, член «Приората Сиона»?

Ладно. Вот в чем проблема. Во-первых, мне кажется, я схожу с ума, но не знаю, оттого ли это, что мне до смерти надоело торчать на этой лодке с Дайаной и Хьюбертом, или оттого, что, может, я правда психопатка, как утверждают все.

Потому что вот в чем вторая проблема: меня видели ночью в том кафе с той маленькой девочкой и ее друзьями. И там еще были какие-то геи, которые хотели взять мое платье – они все повторяли слово copier*, и я поняла, что они хотели посмотреть, как скроено платье, а затем отдать его обратно, – но времени у нас было мало. Помню море коньяка. Разбитый стакан на полу. Ну и, конечно, это «очередное скандальное происшествие» не обошла своим вниманием «Пари-матч».

— Ах, да. Это же и был изначальный вопрос, не так ли? Какое отношение ко всему этому имеет месье Ларош? Своими рассуждениями о Меровингах я ни в коем случае не хотел ни привлекать к себе особого внимания, ни тем более утомлять вас. Резюмируя все вышесказанное, я хочу подчеркнуть, что династия Меровингов не исчезла с лица Земли и что в их жилах действительно течет кровь Иисуса Христа. Но я совсем не намеревался лишить вас спокойствия. Думаю, что вторая часть моей тирады вас даже взбодрит, поскольку «Приорат Сиона» охраняет не только священную кровь, но и Францию, всю Европу и защищает свои идеалы. И подходящее время еще не настало. А вопрос о том, является ли Жан-Батист Ларош наследником династии Дагоберта, — крайне несерьезный. Я могу заверить вас в том, что наш орден не поддерживает его. И любые его далеко идущие планы вряд ли будут успешными.

– Не стоит слишком надеяться, что я изменюсь к лучшему, – вполне серьезно предостерегла я Хьюберта, когда он, прочитав эту статейку, не говоря ни слова, обнаружил свое неудовольствие тем, что высоко приподнял брови. Дайана выступила в мою защиту:

— Надеюсь, вы поймете меня, если я скажу, что ваши заверения не успокоили меня. И я не могу разделить вашего спокойствия по поводу его планов на отдаленное будущее, поскольку в большей степени меня интересуют его планы на ближайшее будущее.

– Боже милосердный, Хьюб, на меня клепали, что я убила мужа. Половину его тела забрали инопланетяне. И ты еще расстраиваешься из-за того, что твою жену видели с бродяжками-малолетками и парочкой геев в женских нарядах?

Тут, как мне показалось, я вполне уместно ввернула:

— Конечно, вы абсолютно правы. Именно поэтому я и пришел к вам. Позиция невмешательства «Приората» в глобальном смысле более чем определенна. Но я пришел сюда для достижения так сказать краткосрочного эффект и для того, чтобы поддержать именно вас. — Он еще раз многозначительно взглянул на конверт, который положил на стол. — Здесь вы найдете кое-что по делу Лароша, что может оказаться для вас весьма важным. Наш общий друг с Женевского озера заверил меня в том, что вы сможете правильно распорядиться этой информацией. А также в том, что сохраните нашу встречу в тайне. А теперь, если вы простите меня, — он осторожно встал, — мои ночи стали намного короче. В моем возрасте обычно не спят долго по утрам, поэтому очень важно ложиться вовремя.

– Мне всего лишь хотелось капельку внимания.

Мишо встал и протянул руку месье Плантарду.

Вообще-то так оно и есть. Это все, чего я хочу. Я так и не чувствую, что муж внимателен ко мне, а это действительно безумие с моей стороны, ведь он прилетел сюда и отложил на неделю все свои дела. Но я совсем не того хотела, чтобы он БЫЛ ЗДЕСЬ. Я хотела, чтобы он относился ко мне по-особенному, а он этого так и не понял.

Когда мы вместе, я не чувствую своей… значимости. Я хочу быть для него всем. Я хочу быть необходимой ему. Я хочу, чтобы он не мог жить без меня, но что я могу поделать, если он не позволяет мне этого?

— Я благодарю вас за то, что вы нашли возможность так быстро отреагировать на мою просьбу и приехать на встречу.

А если так, то что же мне делать со своей жизнью?

Президент не понимал до конца, как ему относиться к этому визиту, поэтому искренне радовался тому, что старик уже уходит.

Похоже, мне не удается скрыть все эти переживания. По крайней мере мне так кажется, потому что сегодня утром я лежу в постели, а в каюту заходит Хьюберт (будто бы за солнцезащитным кремом). Он вдруг поворачивается ко мне и говорит таким тоном, который я иначе как грубым назвать не могу:

– Что с тобой творится?

— Месье, я умоляю вас! — сказал Плантард с улыбкой. — Вы же президент Франции. Кому, как не вам, я должен подчиняться?!

Я знаю, мне следует ответить: «Да ничего, дорогой», – но мне надоело успокаивать его. Я говорю:

Плантард сказал это уже стоя на пороге, после чего тихо удалился.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду. Вот с тобой что творится?

Я отворачиваюсь к стенке.

Эммануил Мишо остался сидеть в своем кабинете в полном одиночестве. В воздухе остался едкий запах сигар. Президент протянул руку к лежащему на столе конверту и нерешительно взял его. Потом он сел за письменный стол и открыл конверт.

– Ха! – усмехается он. – Может, тебе стоит заснуть и попробовать проснуться заново?



– Ну да, – говорю я, – может, и так.

И он уходит.

10 мая, неподалеку от Альби.

Я НЕНАВИЖУ его.

Я выскакиваю из постели, натягиваю купальник и пулей вылетаю на верхнюю палубу.

Питер пришел в себя. В висках сильно стучало. И, несмотря на то что он открыл глаза, ничего не было видно, кроме кромешной тьмы. А когда он попытался посмотреть по сторонам, глазам стало невыносимо больно. Поэтому он решил сдаться и снова закрыть их… Очнувшись в следующий раз, он услышал сильный шум: вокруг него что-то громыхало и стучало, и каждый новый звук острой болью отдавался в голове. Было такое ощущение, что он куда-то движется, катится или плывет. В промежутках между сильными приступами головокружениями он ощущал тошноту. Во рту собралась слюна, а в горле застрял ком. Питер глубоко вдохнул. В воздухе витал сладковатый привкус, словно тут что-то сожгли. Воздух казался густым, тяжелым и спертым. Пока Питер старался сосредоточиться, его желудок постепенно пришел в себя.

Дайана уже там. Она пьет кофе и красит ногти на ногах, что, как всем нам прекрасно известно, «ферботтен»* на этом судне, потому что лак может пролиться и испортить палубные доски из тика. И точно так же всем нам известно, что Дайана плевать на это хотела. Она и так уже нанесла яхте ущерб на несколько тысяч долларов тем, что разгуливала по ней на шпильках и умащивала свою кожу кремом для загара, оставляя повсюду пятна, которые матросы до сих пор тщетно пытаются оттереть.

– Эй, я могла бы купить эту лодку, если бы захотела! – то и дело напоминает она им.

Судя по звукам, он находился в каком-то транспортном средстве, скорее всего в микроавтобусе или грузовой машине. Это объясняло его ощущения. Каждый раз, когда автомобиль тормозил, он ударялся спиной о стену машины. А когда набирал скорость, Питера тянуло в противоположную сторону. Но что-то все же не давало ему упасть на пол. Вероятно, это был ремень, проходящий прямо по животу. Руки были крепко связаны за спиной. Питер практически не мог пошевелиться. Его положение и темнота свидетельствовали о том, что это не эксперимент. Звуки с нарастающей силой пульсировали в голове. Он с трудом пытался расслышать все до мельчайших подробностей. Сначала звук был похож на трение колес об асфальт, потом они, кажется, свернули на насыпную дорогу: мелкий гравий кое-где ударялся о металлическое днище. Еще Питер хорошо слышал скрип рессор.

Но правда состоит в том, что люди, подобные Дайане Мун, никогда не поступают так, как говорят.

– Привет, мой сладкий, – говорит Дайана, не глядя на меня, – хочешь кофе?

Когда профессор осознал, что его похитили, он начал непроизвольно дрожать. На лбу проступили капельки холодного нота, а кожа головы стала зудеть. Куда он попал? Он в панике начал вспоминать последние события. Что-то в пещере напало на него, заломило руки и потащило назад. После этого к лицу приложили что-то мокрое. При мысли об этом во рту возник какой-то привкус. Очевидно, это было наркотическое средство, скорее всего эфир. Больше Питер, увы, ничего не смог вспомнить. Что от него хотели?

– От кофе меня тошнит. Вообще-то меня от всего тошнит.

Она с тревогой поднимает глаза:

– Но не от меня, ведь правда?

Автомобиль прибавил скорость. Скорее всего, они выехали на шоссе. По громкому шуршанию шин Питер предположил, что дорога мокрая. Справа сзади раздался какой-то шум, который нарастал с каждой секундой, а потом снова стал удаляться. Это было очень похоже на встречный автомобиль. Судя по тому, что проезжающих машин оказалось немного, они, видимо, ехали не по автобану. А это могло означать лишь одно: его похитители не намеревались везти его слишком далеко. Но, с другой стороны, никто же не знает, сколько он просидел здесь без сознания.

– Нет, – вяло подтверждаю я и перегибаюсь через поручень. Ветер слегка теребит мои волосы. Этот ее нарциссизм, ее чудовищное легкомыслие все больше надоедают мне.

– Я не выгляжу толстой? – спрашивает Дайана, и я механически отвечаю «нет», хотя Дайана действительно полновата. У нее комплекция женщины, которая раздается к тридцати пяти годам, на какие бы диеты и упражнения ни уповала. – Ты сегодня поедешь к тетке Хьюберта?

Интересно, кто мог быть похитителем и каковы были его мотивы? Судя потому, что они пока ничего с ним не сделали, он нужен был им живым и здоровым. Было очевидно, что он или они обладали поразительным криминальным талантом. Иначе как им удалось пробраться сквозь толпу хорошо обученных рейнджеров на огороженную территорию?! Этого Питер никак не мог понять. Ладно просто пробраться, им же удалось еще и спустить его со скалы вниз и донести до автомобиля! Но, с другой стороны, откуда известно, что они действительно не были замечены? Может, он пропустил ожесточенную схватку.

Вот дерьмо. Принцесса Урсула. Я совсем забыла о ней и лишь угрюмо киваю, вспоминая, что принцесса Урсула ненавидит меня. Однажды, на похоронах, она подошла ко мне и сказала: «Ох, Сесилия, твое присутствие так уместно на похоронах, ведь у тебя всегда такое унылое выражение лица».

И это МОИ родственники?

– Как думаешь, – спрашивает Дайана, разглядывая свой большой палец, – Лил Бит Парсонс будет там?

Автомобиль притормозил и свернул. Снизив скорость, уже через пару минут он остановился, и, постояв некоторое время, продолжил путь. «Светофор», — подумал Питер. Ему было приятно осознавать, что снаружи есть хоть что-то привычное, пусть даже светофор. Маленький островок цивилизации. Может быть, они все еще в городе? Но теперь уже не было слышно проезжающих мимо машин. Это могло означать одно из двух: или они находились в заброшенной части города, или сейчас была уже глубокая ночь, и поэтому на дороге было так мало людей. А следовательно, никто из проезжающих не увидит этот автомобиль, и у полиции не будет возможности найти свидетелей и проследить путь похитителей. Конечно, при условии, что его вообще начали искать и полицейские знали, за какой именно машиной следует вести наблюдение. Первыми свидетелями могли бы стать рейнджеры. Но на них надеяться не стоило, потому что, во-первых, их всех могли убить, а во-вторых, они могли и не заметить похитителей… Не заметить похитителей… Невидимая фигура на мониторе! Неужели такое вообще возможно?! Неужели уже существует технология, позволяющая делать материю невидимой? Технология «Стелс», как назвал ее Патрик. Среда может поглощать или рассеивать лучи радара, да уж. Но чтобы сделать человека невидимым даже для вооруженного глаза! Звучит невероятно, но внимания, тем не менее, заслуживает. Этим можно было бы объяснить незамеченное вторжение. В таком случае, похитители могли сделать невидимыми не только самих себя, но и его, и даже машину. А тогда установить его местонахождение будет практически нереально. Может, у Патрика есть для этого подходящее объяснение. Патрик!

Я совершенно не ожидала подобного вопроса, и он настолько застает меня врасплох, что я не в силах вымолвить ни слова. Как громом пораженная, думаю, что другие знают то, чего не знаю я.

– Лил Бит Парсонс? – выдавливаю я.

Он же упал в проход! Патрик неожиданно уверился в том, что это безопасно. Он стал похож на одержимого. В него словно кто-то вселился. Что же с ним произошло? А вдруг он точно так же потерял рассудок, как тот бедняга пастух? Штефани, наверное, попыталась совладать с безумным человеком и спустить его на себе вниз. Она наверняка звала Питера на помощь до тех пор, пока не поняла, что он исчез. А что если Патрик тяжело ранен или вообще находится в коме, а Штефани безуспешно пытается спустить его с утеса в кромешной темноте или даже под проливным дождем?

– Не хочу огорчать тебя, но я читала в «Стар», что она в Европе. На отдыхе с двумя детьми. – Дайана морщится, потому что я начинаю пошатываться и хватать руками воздух, чувствуя приступы тошноты. Затем она добавляет: – Там еще была ее фотография… в Сен-Тропезе.

– Чертов ублюдок! – Мне каким-то образом удается взять себя в руки, и я скатываюсь по мостику в камбуз, где капитан Пол негромко беседует с коком, чье имя я все время забываю. – Где мой муж? – спрашиваю я.

Питер вздрогнул, когда одна из дверей машины закрылась с характерным громким хлопком, и у него снова застучало в висках. За время пути он успел привыкнуть к однотонным звукам дороги, и вот теперь головная боль снова напомнила о себе. Автомобиль остановился. Разом открылось несколько дверей, а сам Питер, как и предполагал, оказался сидящим на полу кузова небольшого грузовика. Темноту прорезал тонкий луч света, но настолько слабый, что Питер с трудом мог различить контуры и тени, о цветах и деталях говорить вообще не приходилось. Автомобиль явно не предназначался для транспортировки грузов: тут, похоже, стояли какие-то узкие шкафчики, ящички, две, скамейки, а стены были украшены непонятными полотнами.

Пол переглядывается с коком.

– Думаю, на корме. Готовится к заплыву с аквалангом.

— Вы пришли в себя, месье Лавелл?

– Это ему так кажется, – отрезаю я и иду на корму, где Хьюберт возится с аквалангом.

– Привет! – бросает он небрежно.

Голос звучал весьма строго.

– Что делаешь? – холодно осведомляюсь я.

— Да, я очнулся…

– Хочу сплавать с аквалангом в порт. Думаю, будет здорово.

– Еще бы, – говорю я с сарказмом, – может, тебя зацепит винтом.

— Тогда выходите, мы приехали.

– Ох, ради Бога, Сесилия… – Он закатывает глаза.

Только Питер хотел возразить, что не может пошевелиться, как почувствовал, что ремень на животе заметно ослаб. Он попытался двигаться. Встать со связанными руками оказалось не так-то просто. Голова была тяжелой и словно до краев заполненной раскаленным чугуном. Питер нерешительно ощупывал предметы вокруг, пытаясь найти выход. В конце концов он выбрался наружу.

– А на меня тебе, конечно, наплевать, ведь так?

– Оставь меня в покое, хорошо? – Он натягивает лямки акваланга на плечи.

На улице было прохладно и влажно. Питер сделал глубокий вдох и почувствовал, как его мозг уменьшился до нормальных размеров. Воздух пах дождем и мокрой почвой, но не землей, а скорее пылью. Но пахло и еще чем-то кисловато-сладким. Запах был неопределенный, немного фруктовый, возможно яблочный, но в то же время неприятно навязчивый, теплый, напоминающий запах мочи. Это, видимо, были отходы производства. Питер предположил, что это может быть пивоварня. Он огляделся по сторонам. Они находились на пустой территории какого-то завода. В стороне виднелись фонари. Предприятие окружал забор с колючей проволокой, а на территории находилась пара убогих домиков, широкая дорога, густые заросли кустарника, большое здание с плоской крышей и множеством труб. Его привезли в мрачную и заброшенную промышленную зону. Судя по виду, местечко было не только отдаленным, но и абсолютно заброшенным.

– Меня достало то, что ты плюешь на меня! – кричу я и бросаюсь на него, и колочу его, пока он не хватает меня за запястья и грубо не утаскивает с палубы.

– Да какого ж черта с тобой творится? – спрашивает он.

К Питеру подошел второй мужчина.

Обессилев, я прижимаюсь спиной к стене. Ко мне начинает возвращаться способность соображать, и мне удается сказать:

– Я хочу поговорить с тобой.

— Пойдемте, — приказал он Питеру и указал в сторону заброшенной фабрики.

– Да неужели? Ну а я не хочу с тобой разговаривать.

Разве он когда-нибудь прежде говорил со мной ТАК?

При двух таких сопровождающих шансы Питера на бегство были равны нулю. Даже если бы сейчас было не так темно и территория не была огорожена, он вряд ли смог бы пробежать более двадцати метров. Наверняка от непривычки и большой физической нагрузки его стошнило бы. Поэтому ему только оставалось покорно следовать за первым сопровождающим, который уже отошел на пару шагов.

– Мне НАДО поговорить с тобой, – настаиваю я, – прямо сейчас.

– Ты, по-моему, просто не понимаешь, – заявляет он, натягивая ласты.

Вскоре они дошли до голой бетонной стены, принадлежавшей фабрике. До четвертого этажа хорошо были видны окна — грязные или вообще разбитые, а от металлических деталей темными змейками по всему окну расползались следы ржавчины. Все трое подошли к металлической двери, освещенной одинокой лампочкой. На двери не было никакого опознавательного знака — ни таблички, ни номера дома, она даже не была покрашена. Просто бетонная потемневшая от времени стена и безликая дверь, выделявшаяся своим серебристым цветом на фоне нарывающих кровавых разводов. Это не то место, подумал Питер, о котором в красках можно рассказать на очередном заседании промышленников. Здесь даже со старыми знакомыми встречаться не захочется. В таком месте никогда никого не найдут, не увидят и не услышат.

– Чего я не понимаю? – вопрошаю я.

– Что я устал, сыт по горло твоими попытками постоянно меня контролировать. Понятно? Просто не мешай мне. Для разнообразия дай мне делать то, что мне нравится, ладно?

– Что тебе нравится? Да ты ничего другого и не делаешь!

Когда дверь открылась, Питер невольно вздрогнул. А ведь он пока еще стоял снаружи, почти свободный, и вдыхал свежий влажный воздух, и чувствован приятную прохладу. Но сейчас они войдут внутрь. Пленник в последний раз взглянул на затянутое облаками небо и сделал шаг в Бастилию. У него были более чем размытые представления о том, что его может здесь ожидать.

Он не отвечает, и мы с ненавистью смотрим друг на друга. Потом он говорит:

Внутри было светло. Первый мужчина прошел вперед, а второй подтолкнул Питера следом. И с тяжелым металлическим лязгом дверь за ними закрылась.

– Ну чего ты хочешь от меня, Сесилия?

«Я хочу, чтобы ты любил меня», – эти слова готовы слететь с моих губ, но я не могу произнести их.

– Ведь я прилетел сюда ради тебя, – напоминает он. – Ты захотела побыть на яхте Дайаны Мун – и вот мы у нее на яхте. Я с тобой. Ты все время жалуешься, что мы никогда не делаем того, что хочется тебе. А когда мы это делаем, этого все еще недостаточно.

Коридор был совершенно голым и узким. На потолке, помигивая, висели неоновые лампы, вдоль которых проходили трубы и кабели. Мужчины подталкивали Питера, чтобы он шагал быстрее. Пока шли, ученый понял, что освещенным здесь был только этот коридор. Все остальные ответвления и помещения, мимо которых они проходили, были погружены во мрак. Все эти темные дыры почему-то напоминали ему проход пещеры, и от этого Питеру становилось еще неприятнее. Это те самые бездны, которые начнут смотреть на тебя, если задержаться на них взглядом. В последнее время он слишком часто натыкался на такое описание, и вот теперь он сам оказался в центре событий.

– Тогда зачем нам сегодня ехать к принцессе Урсуле? Мы всегда поступаем так, как хочешь ты.

Трое мужчин добрались до шахты, огороженной сеткой, и вошли в лифт, представлявший собой клетку с прочным дном. Один из сопровождающих закрыл за ними дверь, вставив ключ в маленькое отверстие, после чего поднял вверх рукоятку.

– Принцесса Урсула – член семьи. Неужели ты не понимаешь, в чем тут дело?

– Дело не в том…

Лифт рывком пришел в движение и начал спускаться. Далеко под ними Питер слышал тяжелое жужжание мотора. По всей шахте раздавался скрежет металла о металл. Свет, исходивший из коридора, становился все более слабым. Мужчины погружались в темноту.

– А в чем? В чем же? Ну? Меня уже порядком утомили твои притязания.

Господи Боже мой! Ну почему все, что я говорю, ни к чему не приводит? Почему я не могу сделать так, чтобы меня услышали?

К удивлению Питера, старое полуразвалившееся здание имело нижние этажи и даже подземный гараж. Глаза еще не привыкли к темноте, поэтому Питер не мог различить деталей. Но, судя по всему, здесь уже не было ни разветвленных коридоров, ни многочисленных дверей. Воздух стал холоднее, а запах бетона и мокрой пыли сменился влажным и заплесневелым ароматом земли и старых кирпичей. Наконец лифт остановился, и перед ними открылась деревянная дверь в стене. Оттуда вырвался красновато-желтый свет.

– Ты снова встречаешься с Лил Бит Парсонс, да? – спрашиваю я торжествующе.

Это его пронимает.

– Че… – начинает он, но отводит глаза, и я вижу, что попала в точку. – Черт, дай мне передохнуть. – Тон у него болезненный.

Не произнеся ни слова, охранники новели Питера вперед. Сначала они оказались в коридоре, сооруженном из больших камней и очень похожем на склеп. На полу лежал темно-красный ковер, на стенах на одинаковом расстоянии друг от друга висели масляные лампы. Коридор заканчивался очередной деревянной дверью, но на этот раз она была украшена резьбой и блестящими медными вставками. Мужчина, возглавлявший эту скромную процессию, открыл ее, и они оказались в просторном зале высотой восемь или даже десять метров. Внутри стояли две статуи в человеческий рост. Они держали в лапах огромные чаши, из которых вырывались языки пламени. Из-за дрожащего света, исходящего от них, становилось не по себе. Скульптуры представляли собой неземных существ с бесформенными частями тела: мохнатыми, жилистыми и переплетенными между собой. У фигур были непропорционально большие человеческие и нечеловеческие половые органы, а также морды и когти. Эти монстры стояли по бокам широкой каменной лестницы, покрытой ковром. Она вела к галерее, которая окружала по периметру весь зал. А за ней уже были видны очередные двери и коридоры.

– Ты встречаешься с ней. Я все знаю. Она в Европе, отдыхает со своими детьми. Она была в Сен-Тропезе.

– Ну и что?

– А то, что ты бегал к ней, – говорю я, хотя не имею об этом ни малейшего понятия и даже не припоминаю, когда бы такое могло произойти.

Неприятное чувство не покидало Питера, а, взглянув на пол, он снова насторожился. Прямо перед его ногами мозаикой из черного стекла или обсидиана был выложен причудливый узор.

– Перестань, – просит он.

– Ты виделся с ней. Ты виноват.



– Я не собираюсь обсуждать это, Сесилия.

– Ты не собираешься обсуждать, потому что я права. Ты опять встречаешься с ней. Почему бы тебе просто не признать это?



– Я же сказал, что не намерен это обсуждать.

– Так знаешь что, дружок, – говорю я, – в последний раз, когда ты не хотел это обсуждать, это появилось… во всех… ГАЗЕТАХ! – Теперь я кричу так громко, что начинает болеть голова.

Питер сразу же узнал этот знак — это была одна из вариаций печати Велиала, шестьдесят восьмого демона из «Гоетии».[37] Несколько лет назад Питер усиленно штудировал «Малый ключ Соломона»[38] — так назывался этот труд. В мифологии Велиал был великим королем демонов, созданный самим Сатаной и четырьмя кронпринцами ада. Он считался самым независимым, подлым и лживым демоном, связанным со стихией Земли и севером. Это своего рода темная сторона Люцифера — если у демонов вообще может быть темная сторона. Питер удивился себе: все воспоминания и ощущения того времени снова вернулись с прежней силой. Все, что он когда-то узнал, прочитал и услышал. Ему пришлось исследовать больше оккультных произведений, чем многим католическим экзорцистам, переступать порог тайных обществ и общаться с людьми, которым в этой области не было равных. И все же — он только теперь осознал это — все его знания были не более, чем пассивным багажом. Он даже и не мечтал никогда попасть в логово истинных фанатиков, живущих в этих псевдорелигиозных фантазиях и воспринимающих их всерьез. Не мечтал, поскольку это было опасно не только для здоровья, но и для жизни.

Хьюберт смотрит на меня (с грустью, как мне кажется) и прыгает в воду. Я поворачиваюсь и прохожу мимо Пола и кока, которые имеют наглость сдержанно улыбаться мне, будто бы только что ничего не случилось. Я думаю о том, как вообще могу выносить такую жизнь, иду на палубу и, благодарение Богу, вижу там Дайану. Я сажусь и опускаю голову на сложенные руки.

– На причале фоторепортеры, – предупреждает Дайана. – Наверняка будет впечатляющая фотография Хьюберта, как он тебя тащит. На обложке «Стар», это уж точно.