– Однажды он меня уже отшил. Поэтому, увидев Гранта в «Старбаксе» шесть лет спустя, я просто потребовала от него явиться на свидание. На этот раз никакие отказы не принимались, – рассказывала Марина, произнося тост на вечеринке в честь их помолвки. Это заявление было встречено бурными аплодисментами друзей. – Я подошла к нему, представилась, и он меня вспомнил. В ближайший уик-энд состоялось наше первое свидание. А когда в конце вечера Грант открыл передо мной дверцу такси, я уже понимала – это он, тот самый. И не собиралась позволить этому джентльмену ускользнуть от меня во второй раз.
— Бедняги, — говорит Агнес.
Это была хорошая история, которая – Марина была уверена в этом – будет еще неоднократно пересказываться в ходе их совместной жизни. Но правда заключалась в том, что, если бы Грант сразу же сказал ей «да», это не сработало бы. Марина была тогда молодым репортером светской хроники и вращалась среди сливок общества на Манхэттене. Грант же был «морским котиком», который должен был возвращаться на второе боевое дежурство в иракскую Эль-Фаллуджу. Первая искра между ними была яркой, но она обязательно угасла бы со временем из-за разделявшего их расстояния и разительных отличий в образе жизни. Как бы там ни было, Марине требовалось время, чтобы повзрослеть. И когда судьба свела их во второй раз, она была уже достаточно зрелой, чтобы, увидев Гранта, понять: это именно то, что ей нужно.
— Закроем дверь, — настаивает Нина, — нам будет грустно, неприятно, мы не можем им помочь. Лучше прокатиться на отремонтированном велосипеде вниз по склону в склоняющемся солнце!
В который раз Марина подумала о том, как же ей повезло – каждый день засыпать и просыпаться рядом с этим мужчиной. Она вдруг почувствовала раскаяние из-за того, что его покинула, пусть даже всего на час.
– Доброе утро, мой будущий муженек.
Она возвращается на кухню к дурманящему запаху чистящего средства, погружает руки в воду, горячую настолько, что обжигает даже через перчатки, и заставляет себя забыть все несущественное. Моет стол и собирается помыть пол, но тут заходит Будиль и спрашивает, куда она пропала. Разве предполагалось, что она будет разгребать этот мусор в одиночестве? Они приближаются к кульминации, когда все начинают ухмыляться и угрызаться, господи, ей нужна помощь!
Произнося последнее слово, Марина улыбнулась и машинально потянулась за обручальным кольцом, которое оставила на тумбочке. Оно было украшено массивным бриллиантом в пять каратов, квадратным (так обычно ограняют изумруды), вокруг которого расположились два сапфира трапециевидной формы. Изумительное украшение, о чем-то таком она всегда мечтала. Однако, заполучив его, Марина внезапно обнаружила, что немного боится. Она не могла представить это кольцо у себя на пальце, в то время как она едет в метро на работу, общается с информатором или просто сидит за письменным столом в редакции «Пресс». По утрам Марина, как правило, оставляла его в небольшом блюдце на прикроватной тумбочке. Она знала, что Грант недоволен тем, что она не носит обручальное кольцо постоянно, но он мог бы понять ее боязнь потерять столь дорогую, уникальную вещь. Она уже пообещала жениху, что будет носить кольцо постоянно, после того как они поженятся и она бросит работу.
— Не думаю, что могу помочь.
– Давно проснулся? – спросила Марина.
— Ты очаровательна, Нина, над своей раковиной, ты чаруешь и чудесным образом исчезаешь, но не в этот раз, тебе не смыться в твоих перчатках, Нина, нам нужно твое настроение!
Грант поднял на нее глаза, и ее улыбка растаяла.
– Что случилось?
Нина снимает перчатки и идет в столовую. Да, они близки к ужасной развязке, потолок опускается и давит на мысли, комната сужается, съеживается от невозможной любви и потерянных сердец, от жизни, которая сложилась неправильно, и обратно ее не расправить. Кровавый, земляной желтый свет распространяется из их глаз, нервные судороги усиливаются, несвобода, застой, тоска по полету и отсутствие крыльев.
Он покачал головой и молча протянул Марине газету. Она была открыта на разделе новостей. Марина взяла ее и быстро пробежала глазами страницу.
— Посмотрите в окно! — восклицает Нина, и они следят взглядом за ее рукой. Она выбегает к дверям террасы, открывает их; море, кажется, подошло ближе, шхеры приблизились, вроде все сдвинулось, трава светится!
– «Из пентхауза в Белый дом». – Она взглянула на фотографию отца Гранта, потом бегло просмотрела статью – содержание показалось ей нейтральным, разве что имелись смутные намеки на связь семьи Эллис с ближневосточными деньгами.
— А?
Зачем нам это блестящее августовское море, если наши тени превращают все, что сверкает, в пыль!
– Не вижу ничего ужасного, – сказала Марина. – Твой отец на снимке выглядит отлично. Собственно говоря, он похож на тебя. Только волос на голове поменьше.
– Нет, я не об этом. – Грант взял у нее газету и перевернул страницу. – Вот, – сказал он, постучав пальцем в нужном месте, – посмотри сюда. Мы вместе с ним учились в Гарварде. Мэтью Уэрнер. Ему было всего тридцать пять.
Она выходит на траву, слышит за спиной стихающие голоса. Здесь мир открыт, как в те редкие утра в детстве, когда она не ходила в школу. Дома, деревья, тропинка — как в комиксе про Дональда Дака. Неужели она забыла, зачем сюда приехала, как она сюда приехала, что она владеет этим, а стопка счетов все растет.
Марина прочла заметку.
Будиль следует за ней, догоняет и останавливает.
– О, как это печально. Он был женат?
— Да, да, я знаю, что ты думаешь, молчи! Мы не можем помочь завязать никому из них. Это слишком сложно, слишком много факторов. Ну и что? Что с того? Так лучше. Потому что если они завяжут, то что? Что тогда вырвется на свободу? И будет ли это красиво? Почему Йеппе пьет — не вопрос, но что будет, когда он бросит? Здесь есть, о чем подумать, здесь масса жен и близких, поверь мне, которые втайне волнуются, на кого эти алкаши направят свою разрушающую силу? Как ты думаешь, Нина, что произойдет с этими убогими выродками, если они бросят свой портвейн? Нет, трезвые опасаются исцеления алкоголиков, в них может проснуться зверь.
– Да. Кстати, ты с ним однажды встречалась.
— И что нам теперь делать?
– Не помню.
— Прекрасное завершение! Настоящий праздник. Роскошный обед и вечер, на который они не смогут пожаловаться. Этим займешься ты, Нина! Может, их отвлечет викторина или песня?
– На вечеринке у Уитни. Жена Мэтью работала в художественной галерее в Челси.
— Не думаю.
Марина вспомнила эту женщину. Аннабель Уэрнер выделялась в зале, заполненном ослепительными женщинами. Ее нельзя было назвать красавицей, но она была особенной, и это бросалось в глаза. На ней было нечто очень авангардное – белое ассиметричное платье, надеть которое решились бы очень немногие. От ее лица веяло удивительным покоем. Высокие скулы выгодно подчеркивала мальчишеская стрижка. В невозмутимом взгляде зеленых глаз угадывался спокойный, взвешенный ум. Марине она сразу же понравилась. Они немного поговорили, пока их мужья возбужденно вспоминали однокурсников. Помнится, они с Аннабель даже обменялись контактной информацией, но никто потом не перезвонил. Через несколько месяцев Марина случайно узнала, что Уэрнеры перебрались в Европу, и испытала легкое разочарование. Женщин, с которыми ей хотелось бы подружиться, было не так уж много, и Аннабель Уэрнер была одной из них.
— Нормальный человек жаждет выпить после викторины, Нина. Он в принципе хочет выпить, но это — другая история. Ну? Договорились?
– Он был славным парнем. Его все любили. Он получил должность в «Свисс юнайтед» и работал на…
Она разворачивается и возвращается в дом более легкой походкой. Нина поднимается к развилке и зовет Агнес. Агнес и Ада появляются на велосипедах, они были в порту и смотрели, как рыбаки варят креветок. В понедельник начинается учебный год. Если все будет хорошо, как она думает. Да, они, конечно, помогут Нине с обедом и праздником, как в старые времена, чтобы взбодрить грустных и уставших от жизни участников курсов. Они завязывают белые, стираные и отглаженные передники вокруг талии.
Грант продолжал говорить, но Марина его уже не слушала. Ее взгляд был прикован к небольшой заметке, размещенной внизу страницы, под статьей о гибели Мэтью Уэрнера.
Решение принято, и у нее нет сил его менять.
– «Журналист светской хроники обнаружен мертвым в своем доме в Коннектикуте», – растерянно прочитала она вслух.
Под заголовком был помещен снимок живописного белого дома в колониальном стиле с черными ставнями и занесенными снегом ящиками для цветов под окнами. Из открытой входной двери парамедики выкатывали на носилках мертвое тело. Часть крыльца была обтянута желтой полицейской лентой. За окном Марина сумела рассмотреть старинные дедушкины часы, так хорошо ей знакомые.
Искусство пить в меру
– О боже… – в ужасе прошептала она внезапно осипшим голосом.
– Что случилось?
Девочки сыплют муку в жидкое тесто так, что от блюд поднимаются облака. Они месят тесто так долго, что от него идет пар, и девочки могут растянуть его на полметра. Потом они отправляются за цветами, пока тесто стоит на опаре. Нина толчет тмин у окна и смотрит, как заходящее солнце окрашивает небо в красный, чистые окна блестят и горят огнем.
– Это Данкан. Данкан Сандер. Он мертв.
Участники курсов отправлены в шхеры за мидиями с ведрами и сачками, в плавках, забытых летними постояльцами, чтобы можно было нырять за мидиями в лучших местах. Эвенсен показывает дорогу с лодки, бабушкам разрешили посидеть у него на корме, они машут тем, кто идет за лодкой по берегу. Вода мирно поблескивает, день склоняется к вечеру, тихий, ясный, спокойный. Наступает тот темно-синий час, когда цвета приобретают самые насыщенные оттенки, море становится глубже и жизнь делается совсем хрупкой, потому что в глубине лета прячется смерть.
Аннабель
В течение сорока восьми часов Аннабель поддерживала в себе надежду, что Мэтью еще отыщут живым. В перерывах между телефонными разговорами с чиновниками аэропорта, членами поисковой группы и агентами Блохом и Фогелем она лихорадочно изучала статистику крушений частных самолетов. Аннабель обнаружила газетную статью о «Гольфстрим G450», который упал в Скалистых горах на территории Канады во время сильной грозы. Тогда выжило трое пассажиров. Их нашли через тридцать часов после катастрофы в нескольких милях от места падения фюзеляжа. Люди были голодны, ранены, но живы. Аннабель машинально запомнила их имена: Пол Ганьон, Джон Леблан, Алек Рой. Вечером, приняв целый коктейль из снотворных препаратов, она повторяла их про себя, как какую-то мантру, магическое заклинание. Эти люди давали ей надежду.
Шторы колышутся на ветру. Хлеб стоит в духовке, и Агнес накрывает на стол. Ада знает, в какие вазы ставить цветы. На террасе сидит Будиль с джином с тоником после благополучно пережитого дня, нога поднята на табуретку; если кто-нибудь увидит ее и ужаснется умеренному потреблению, она лишь порадуется. Внизу, в шхерах участники курсов карабкаются на четвереньках, а Эвенсен дает им ценные указания, сидя в лодке; когда они возвращаются, они мокрые до нитки, поцарапанные, но ведерки полны мидий, а самое вкусное — то, что ты сам выловил из моря. Они идут в душ, и воздух наполняется предвкушением.
Потом Аннабель нашла еще одну статью о другом G450, голландском, который разбился в Альпах. Это случилось двенадцать месяцев тому назад, тоже во время снежной бури. Тут факты были неутешительны. Никто не спасся. От самолета мало что осталось: только черный ящик и небольшие фрагменты крыла и корпуса. Аннабель перечитывала это снова и снова. В конце концов она уничтожила историю своих поисков на просторах Интернета, оставив в покое все эти страшные случаи.
В семь они спускаются, сияющие, как рождественские елки со звездой на макушке, каждому дают бокал шампанского, найденного на полке в самом низу шкафчика, оно как раз охладилось.
Аннабель отыскала также данные Фатимы Амир. Она не могла этого не сделать, ведь Мэтью умер вместе с ней на борту ее самолета. Аннабель не слышала об этой женщине, пока к ней в двери не постучалась швейцарская полиция.
В Интернете было на удивление мало информации о Фатиме Амир. Неоднократно упоминалось о том, что она всячески избегает публичности; в своей недавней статье «Файнэншл таймс» назвала ее «финансовым вундеркиндом-отшельником». В каком-то смысле Аннабель даже испытала облегчение, обнаружив, что читать о ней особо нечего. Фатима Амир была безумно богата, успешна, прекрасно образованна, красива. Просмотр ее фотографий чем-то напоминал акт самобичевания. Но толку от этого не было, и Аннабель лишь еще глубже опустилась в бездну отчаяния.
— Добро пожаловать! — говорит Будиль. — Мы приступаем к последней части курсов, к искусству умеренного потребления! Вчера мы пробовали быть трезвыми. Все прошло хорошо. Сегодня вечером мы попробуем пить в меру, и это — цель наших курсов. Если получится — мы выиграли: вы в жизни, а я со своим патентом! Давайте постараемся!
За день до этого поисковая группа обнаружила черный ящик самолета на вершине Мон-Трелод. По словам агента Блоха, который лично сообщил Аннабель эту новость, из сохранившихся там записей следовало, что в полночь вышла из строя система борьбы с обледенением корпуса. Это привело к тому, что на крыльях образовалась корка льда, причем пилот об этом не знал. Это довольно распространенная проблема частных реактивных самолетов, заметил Блох. Но сказано это было прозаичным тоном, как бы между прочим, словно речь шла о незначительных недостатках в дизайне интерьера авиасалона. О спинках кресел, которые не до конца опускаются, или о неровных столиках.
– Несчастный случай, – сказал он в заключение. – Трагический несчастный случай.
Будиль поднимает бокал, и гости следуют ее примеру. Она подносит его ко рту, они тоже. Они пьют, и вселенная трещит по швам. Потом наступает долгая тишина, они поворачиваются, улыбаются друг другу, да, было очень вкусно. Но насколько умеренным будет вечер, интересно было бы знать. К чему готовиться? Они все время посматривают на кухню, где исчезли Агнес и Ада, но тут девочки снова появляются в дверях с новыми бутылками, и курсисты расслабляются.
– Вы в этом уверены? А не кажется ли вам, что…
Аннабель умолкла, не договорив. В этот момент диктор на канале Би-Би-Си рассуждал о том, что Фатима Амир и ее пилот Омар Хури могли быть связаны с террористами. Аннабель выключила телевизор, отказываясь даже рассматривать такую возможность. Тем не менее ее уже мучили сомнения. Ей было стыдно в этом признаться, но тот факт, что оба этих человека были с Ближнего Востока, приводил ее в замешательство.
— Вино, друзья мои, — Будиль просит внимания, вдохновленная своей речью, — это запахи позднего лета! Его сущность меняется в бесконечности. Оно создает и решает проблемы в политике, любви и искусстве! Вино может восполнить любые потребности человека! Оно дает забвение или вдохновляет на новую жизнь. Выпьем же, друзья мои!
– Это что, была предумышленная акция?
Они выпивают, и им наливают еще.
– Эта версия, конечно, рассматривалась. При нынешнем политическом климате это неизбежно, особенно когда речь идет о такой семье, как Амиры. Но на данный момент этот вариант не считается основным. В черных ящиках, миссис Вернер, содержится множество полезной информации. Показания приборов и записи переговоров в кабине пилота указывают на неисправность системы.
– Вы сказали «о такой семье, как Амиры»?
На дамасских скатертях горят свечи, количество сверкающих бокалов успокаивает. Запах чеснока раздается от больших кастрюль на кухне, запах моря из открытых дверей и окон. Вносятся огромные блюда, иссиня-черные пирамиды мидий, испускающие пар, и длинные багеты. Они едят руками, выдавливают половинки лимонов на мидии и глотают их, облизывают пальцы, макают хлеб в кипящий соус, наливают белое вино из графинов в бокалы, наклоняются и пьют, чтобы не испачкать скатерть, но тем не менее с бокалов капает и с подбородков стекает на салфетки, закрепленные за воротники, капает с пальцев, с ракушек, которые падают на пол и хрустят под ботинками и стульями, свечи догорают, масло тает, пустые графины выносят и появляются полные. Агнес следит, чтобы всем всего хватало, Ада собирает пустые ракушки и бокалы со стола, стоит на кухне с Ниной и слушает. Веселая, смеющаяся компания. Выпьем, друзья, радуйтесь всегда и везде! Печаль придет сама! Мы пили вчера, мы пьем сегодня и наверняка выпьем завтра! Поднимайте настроение, присоединяйтесь к песне. Спасибо за чудесный день. Голоса выливаются на улицу, как вода, некоторые — светлыми ручейками, другие — рокочущими реками, третьи — водопадом, четвертые — струящимся родником или легким дождем, стучащим по крыше. Нина, довольная, вытирает руки о передник, поднимает бокал и закрывает глаза.
– Ну да. Фатима Амир. Самолет принадлежал ей. Она была вторым пассажиром на борту.
– Да, это я знаю, – резко сказала Аннабель.
Вечер темно-синим покрывалом повис над летним домиком. Агнес и Ада возвращаются в свое укрытие.
Ее раздражало, что Блох говорил о Фатиме в прошедшем времени, как будто был на сто процентов уверен, что она мертва. Из его уст это прозвучало так холодно, так по-больничному бесстрастно. Аннабель хотелось одернуть его, но сил на это не нашлось. Она слишком устала, чтобы пререкаться.
Нина слышит их, когда они время от времени поднимаются на лестницу у черного хода, дверь закрыта, и она может сосредоточиться. Небо там, над кустами, выглядит по-другому, чем над морем перед домом, плоское, сероватое и манящее, как звук детских голосов из убежища, в котором они спрятались ото всех.
– Как я вам уже говорила, я никогда прежде не слышала об этой женщине. – Аннабель замолчала. – Пока не случилось все это.
Она внимательно взглянула на Джулиана. После катастрофы он каждый день приходил ее навестить. Он был первым, кому Аннабель позвонила, как только агенты Блох и Фогель покинули ее квартиру. И единственным. Более того, Аннабель вдруг осознала, что это был единственный человек в Женеве, который ей был небезразличен. И которому – она это знала – была небезразлична она.
Как и Мэтью, Джулиан Уайт был опытным юристом по налоговому праву. Он приехал в Женеву на семь лет раньше них с той же целью, что и Мэтью: делать деньги, много денег. В Лондоне Джулиан был загруженным и недооцененным сотрудником HMRC – британского аналога IRS, налоговой службы США. Здесь, в Женеве, он стал частным банкиром с впечатляюще толстым кошельком и еще более впечатляющей картотекой нужных связей.
Целые головки рокфора и эмменталера вносят в столовую, графины наполнены красным вином, масло мажут на хлеб, и оно не течет. Будиль просит немного внимания. Конечно, она измучена подагрой, ведением курсов и джином с тоником, но у нее по-прежнему ясная голова и способность произносить речи. Она права?
— Да-а!
При первой встрече Джулиан ужасно не понравился Аннабель. Она нашла его напыщенным и сумасбродно расточительным, в общем, именно таким, каким, по ее опасениям, мог стать Мэтью, если слишком долго проработает в частном швейцарском банке.
Она выпивает за саму себя и считает, что заслужила.
Через три месяца после переезда Аннабель сопровождала Мэтью во время деловой поездки в Цюрих. Пока ее муж пропадал на совещаниях, она села в электричку и отправилась в музей Оскара Рейнхарта – на частную виллу, где хранилась одна из самых значительных коллекций французской живописи девятнадцатого века. Это было то, чем Аннабель занималась бо́льшую часть времени в Швейцарии: ходила по музеям и галереям и любовалась произведениями искусства, убеждая себя, что это не слишком отличается от того, что она делала в Нью-Йорке. Хотя, конечно, тут ей никто за это не платил.
Когда она сошла на железнодорожной станции в Винтертуре, начался дождь. Присев на лавочку, Аннабель крепче завязала шнурки на ботинках и мысленно приготовилась к неприятной дороге до музея. Зонтика у нее с собой не было, а надеть непромокаемую куртку она почему-то не догадалась. И тут вдруг на нее перестало капать. Подняв голову, Аннабель увидела, что возле нее стоит Джулиан, прикрывая ее зонтиком с эмблемой «Свисс юнайтед».
— На этом я объявляю об официальном завершении курсов. Это ясно?
– Подозреваю, что вы направляетесь туда же, куда и я, – сказал он. – Можно мне с вами?
— Да-а-а! Ура!
– А разве вы не должны сейчас находиться на выездном заседании банка? Я-то думала, что это общее мероприятие и у вас с этим строго.
— Ура!
– Так и есть, – улыбнулся он. – Именно поэтому они и не заметят, что один из нас прогуливает.
— Остаток вечера вы отвечаете сами за себя. Ясно?
— Даааа!
– Вы решили провести свободное время в обществе Ренуара и Сезанна вместо… Простите, не могу припомнить, как зовут ту молодую женщину, с которой вы нас познакомили, когда мы виделись в прошлый раз.
— Кто хочет отправиться домой, может отправиться домой. Кто хочет остаться, остаются, кто хочет получить сертификат, получат сертификат. И бесплатный кофе в «Красном кресте» и во всех официальных инстанциях! Цель достигнута, за все заплачено. Ведь нам хорошо?
Аннабель чувствовала, что эти слова прозвучали язвительно, но просто не могла удержаться от колкостей. Несколько недель назад они с Мэтью натолкнулись на Джулиана в ресторане, где он сидел с девушкой в экстракороткой юбке. Если эта особа и отпраздновала свое совершеннолетие, то это явно произошло совсем недавно.
— Дааа!
Но Джулиан, похоже, не смутился.
– О, вы имеете в виду Наташу? Очень умная девица. Отшила меня почти мгновенно.
— А можно снова познакомиться? — спрашивает ударник.
– Похоже, она и вправду умница.
— Her. Нельзя!
– Вообще-то я поклонник Домье. У него прекрасное чувство юмора. Знаете его? Если нет, я мог бы рассказать вам о нем много интересного.
– Знаю, конечно! – удивленно ответила Аннабель. – Я писала дипломную работу о Домье, когда училась в Йеле.
Мужчина, которого послал на курсы работодатель, хочет немедленно получить сертификат в доказательство своего участия во всем, хотя его не было на первой части второго дня курсов, но Будиль не противится и тут же выписывает сертификат на салфетке. Несколько человек просит, и все получают. Женщина, пьющая, потому что ей нравится вкус алкоголя, хочет танцевать. Она приглашает профсоюзного деятеля, который тоже пьет, потому что ему нравится вкус вина, он не отказывается. Музыкальный центр отдан в прокат, но регент хора может спеть. Вообще-то он собирался быть оперным певцом, рассказывает он, однажды в юности он пел соло в церкви. Голос у него действительно прекрасный, хотя и не может сравниться с голосом Бато, думает Нина, и тут же перестает об этом думать. Они воют друг другу на ухо, словно в рожки. Веки набухают и превращаются в темные вишни, свечи догорают в подсвечниках, Нина меняет их.
– Тогда вы, должно быть, знаете о нем лишь немного меньше, чем я. Пойдемте. Давайте дополним образование друг друга.
— «Мы малые твои и сирые», — поет регент. Ударник аккомпанирует на двух ложках и нескольких бокалах, которые он поставил перед собой на столе, наполнил по-разному и теперь настраивает по ходу, выпивая и наливая по очереди.
Он призывно подставил локоть. Аннабель взяла Джулиана под руку и плотно прижалась к нему сбоку, потому что в этот момент небеса над ними разверзлись и яростно прогрохотал гром.
А те, кто пьет, потому что вкусно, танцуют друг с другом, и бабушка танцует с сертифицированным мужчиной. Но когда регент начинает второй псалом, профсоюзный деятель находит причину, чтобы покинуть танцпол, а образованная дама расстраивается, и губы ее дрожат. Каждый раз в туалете она поправляет прическу, которая вот-вот достигнет в высоту полуметра, а помадой она проводит по губам и вокруг, в юности она была красивой, говорит она со слезами в голосе. Бабушка, растящая внуков, гладит ее по голове и очень хорошо понимает.
Когда Джулиан и Аннабель вернулись в Цюрих, они были уже друзьями. Похоже, он почувствовал, как ей здесь одиноко. Джулиан стал приглашать ее на открытие галерей. Знакомил с художниками, коллекционерами и кураторами. Подбивал Аннабель найти себе работу. Джулиан сказал, что у него есть клиенты, которые нуждаются в арт-консультантах, а также друзья в аукционных домах, которые с радостью возьмут на работу опытного оценщика произведений искусства. Мэтью, казалось, не волновало, что его жена столько времени проводит в обществе Джулиана. Если уж на то пошло, он был даже рад, что Аннабель стала чувствовать себя в Женеве более комфортно. В этих отношениях Мэтью никогда не видел для себя угрозы.
— Видели бы вы меня, когда мне было двадцать!
Про себя же Аннабель такого, к сожалению, сказать не могла. В Нью-Йорке ей и в голову не пришло бы ревновать. А может быть, там у нее на это просто не было времени. В Женеве свободного времени у нее было слишком много, а Мэтью почти никогда не было рядом с ней. Он ел в офисе. Много разъезжал по работе. У него была красивая молодая секретарша, француженка по имени Зои, которая повсюду его сопровождала. Аннабель обнаружила, что, когда она остается одна, ее воображение берет над ней верх. Ее начали посещать жуткие фантазии о том, что Мэтью ей изменяет, а затем бросает ее. Находясь же в обществе Джулиана, она, по крайней мере, не думала о таких вещах. Рядом с ним Аннабель снова становилась собой: живым человеком, у которого есть друзья и собственные интересы. Индивидуальностью – а не только экспатом
[4], женой банкира.
— Да, увы.
— Моя грудь торчала двумя круглыми яблоками.
Джулиан прокашлялся. Он стоял у окна, засунув руки в карманы. Он выглядел изможденным: синеватые круги под глазами, лоб изборожден напряженными морщинами. Редеющие белокурые волосы, обычно аккуратно расчесанные, сейчас были взлохмачены. Аннабель заметила, что Джулиан был в той же одежде, что и вчера. Он что, не ночевал дома? Она не помнила, что было вчера. Дни слились для нее в один. Спала Аннабель урывками, смутно ощущая разницу между днем и ночью. Таблетки, которые дал ей Джулиан, помогали мало. Аннабель запивала их вином, надеясь забыться и отдохнуть. Глубокая душевная усталость пронимала ее до костей. Женщина постоянно чувствовала сильное утомление, но страх электрическим током курсировал по венам, заставляя мозг и нервы работать с лихорадочной активностью.
— Да, да, вы наверняка были очень красивы.
Джулиан хотел что-то сказать, но колебался. Аннабель видела это по тому, как он сжал губы, словно пытался удержать слова, которые, как он знал, ей не хочется слышать.
— Все хотели ее потрогать, все хотели дотронуться до меня.
– Кто она, Джулиан? – помогла ему Аннабель. – Расскажи мне. Я должна об этом знать.
— Я уверена.
– Фатима – одна из клиенток Мэтью, – тихо сказал он. – Насколько я понимаю, она какая-то дальняя родственница Башара аль-Асада.
— Правда?
– Кузина, – уточнил Блох.
— Ну да, конечно. Всем понятно, что вы были красивой женщиной. Вы и сейчас хороши собой.
– Она не террористка. – Джулиан покачал головой. – Фатима инвестирует деньги в хеджевые фонды. Живет в Лондоне. Она там родилась и воспитывалась; ее отец – доктор. Они не поддерживают отношений с сирийскими родственниками. Если бы было иначе, «Свисс юнайтед» не вел бы с ними дел. Это я вам гарантирую.
— Правда?
Аннабель нахмурилась, обдумывая его слова.
— Ну да.
– А откуда она знает Мэтью?
— Серьезно?
– Полагаю, это Йонас их познакомил. Брат Фатимы долгие годы был клиентом нашего банка.
— Конечно!
– Выходит, именно поэтому Мэтью вдруг оказался в Лондоне, чтобы встретиться с ней? – Аннабель едва не сказала «чтобы побыть с ней», но сдержалась.
Ударник втайне сочинил соло. Он цыкает на всю компанию, но женщина, не торопящаяся с разводом, не может остановить своего отчета о семейной жизни, который она дает самому молчаливом участнику курсов. Может, он и слышит, что она говорит, но, кажется, это не так: его взгляд уперся в бокал перед ним, и он медленно оползает на стуле, по нескольку сантиметров в час — Нина заметила это по жирному пятну, которое его затылок оставляет на стене.
Ударник закончил премьеру и настолько захвачен собственным произведением, так точно выражающим его боль, что падает на инструмент и проливает красное вино.
– Этого я не знаю, Аннабель. Правда, не знаю. Весь наш бизнес построен на конфиденциальности. Мы с Мэтью никогда не говорим о людях, делами которых занимаемся. Это просто не принято.
— Моя жена меня не понимает, — хнычет он.
– Но тебе все-таки известно, что Фатима его клиентка.
Дама с прической добавляет громкости своему хныканью, чтобы ее не забыли во время шумихи вокруг ударника. У нее есть определенные физические потребности, говорит она, хотя многие не верят, что они бывают у женщин в ее возрасте.
– Сам он мне никогда этого не говорил. Я просто сделал предположение. Я несколько раз видел их вместе.
Аннабель вопросительно подняла бровь.
– В деловой обстановке, я имею в виду, – торопливо добавил Джулиан. – В банке. Ну, знаешь, они заходили на совещание и выходили оттуда.
У профсоюзного деятеля тоже есть физические потребности, он танцует без партнерши и без аккомпанемента, виляет бедрами, прыгает к стулу, расстегивает рубашку и рвет ее с себя с ревом, демонстрируя бледную грудь и волосатый живот. Больше оголиться у него не получается из-за пуговиц на рукавах, ему требуется помощь танцующей бабушки, которая кружилась так много в дальнем углу столовой, что ее отнесло к «Березовому лесу». Теперь она сосредоточилась на рукавах рубашки профсоюзника, через какое-то время она их расстегивает, он стаскивает рубашку, колотит себя в грудь кулаками:
– Я просто не пойму, почему Мэтью мне солгал. Если бы он сказал, что летит в Лондон на встречу с клиентом, я бы не беспокоилась. Даже если это такая красивая женщина, как Фатима Амир.
— Me Tarzan, you Jane
[18]! — поднимает бабушку в воздух и проходит с ней по комнате, она визжит и кричит, что он не смеет так поступать с пожилой хрупкой женщиной, но не хочет отпускать его, когда он наконец-то ставит ее на стул.
Блох и Джулиан переглянулись. Аннабель поняла, что в этом замечании прозвучала ревность. И она действительно ревновала. Фатима Амир была красива. Объективно, пугающе красива. Судя по ее фотографиям, которые Аннабель удалось найти, ей было около сорока. Прекрасное, фотогеничное лицо: красивый римский нос, выразительно очерченные скулы, полные чувственные губы. Кожа цвета кофе, казалось, светилась изнутри, а густые волосы были такими черными, что на солнце отливали синевой. На всех фотографиях Фатима была элегантно одета, но всегда в одном стиле: широкие слаксы, водолазка, блейзер. Фатима Амир относилась к числу женщин, которым незачем выставлять напоказ свою исключительную внешность. По всему было видно, что она человек цельный и состоятельный. И это было хуже всего. Зои, секретарша Мэтью, была похожа на потенциальную любовницу, мимолетное увлечение, заслуживающую сожаления ошибку, которую Мэтью мог бы совершить в командировке после лишнего стакана виски. Но Фатима явно ошибкой не была. Она не была мимолетным увлечением. Это была женщина, ради которой мужчина может бросить свою жену.
Хоровой регент посылает фотографию хора девочек вокруг стола. Двадцать одна хористка, а в центре он сам.
– У них был роман? – спросила Аннабель у Джулиана. – Ты сказал бы мне, если бы это было так?
— Это с гастролей в Польше. Мы пели в четырех церквах, а хор из Польши приезжал потом к нам и выступал.
– Стоп, Аннабель. Мэтью обожал тебя, и ты это знаешь. Ты просто слишком устала.
– Она погибла вместе с моим мужем. Он находился в командировке, о которой я не знала, в стране, про поездку в которую Мэтью ничего мне не сказал. Как я могла не знать об этом?
— Чудесно! Наверно, очень интересно, — говорит бабушка, растящая внуков.
В ее голосе появились истерические нотки. Аннабель понимала, что нужно успокоиться, взять себя в руки, но не могла. Ей хотелось выскочить на веранду и заорать в пустое небо, громко, изо всех сил и как можно дольше.
— И не говорите!
Они пьют друг за друга, таких прекрасных и интересных. Женщина-консультант, которая собирается учиться на психолога в Осло, анализирует на лестнице психику мужской части курсистов. Зависимость от матери и внутренняя пустота, ненависть к отцу.
– Я попытаюсь выяснить. Уверен, что у этой поездки в Лондон существует разумное, логичное объяснение. – Джулиан подошел к Аннабель и положил руку ей на плечо. Потом посмотрел на Блоха. – Возможно, Аннабель следует поговорить непосредственно с человеком, который ведет расследование? Это могло бы ее как-то успокоить…
— Может, и так, а с кофе коньяк подают?
– Разумеется. Она может звонить мне в любое время. К тому же я хочу посоветовать ей пообщаться со специалистом, который исследовал данные черного ящика. Он может подробнее рассказать о технической неисправности системы.
— Я не завишу от матери, она умерла, когда мне было десять!
– Думаю, это будет нелишним. Спасибо. А что насчет поисковой группы? Они ведь продолжают работу, не так ли?
— Так вот об этом и речь.
– Да, продолжают, – ответил Блох. – Согласно стандартному протоколу, поиски будут вестись еще двадцать четыре часа.
Двадцать четыре часа. Сердце Аннабель сжалось: до этого она как-то не думала, что поиски могут прекратиться. По крайней мере, не так скоро.
Профсоюзный деятель вырвался из бабушкиных объятий и заметил женщину, желающую развестись, когда дети вырастут. Она дошла до седьмого года замужества, когда он прижал ее к себе и положил руку ей на одну грудь. Женщина остановила монолог, но рот остался открытым.
– Мне кажется, заканчивать еще рано, – нахмурился Джулиан. – Поговорю с Йонасом о частном финансировании. Тогда мы сможем продолжить поисковые работы.
Он воспринимает это как верный знак, кладет другую руку на другую грудь, это занимает полсекунды, тут она кричит что-то о насилии, о том, что она замужняя женщина:
– Пожалуй, мне сейчас лучше прилечь. Я неважно себя чувствую, извините, – сказала Аннабель.
— Мой муж тебя убьет!
Блох встал, уловив намек.
С воплями она выбегает из комнаты, за ней следует бабушка, растящая внуков, а также дама с прической.
– Думаю, это пойдет тебе на пользу, дорогая, – сказал Джулиан. – Отдохни немного. Я сам провожу агента Блоха.
Профсоюзник замечает Будиль и смотрит на нее внимательным долгим взглядом:
— Где-то я тебя видел.
У двери в спальню Аннабель остановилась. Из фойе доносились приглушенные голоса, и она повернула голову, пытаясь хоть что-то расслышать.
— Да?
– Поиски, скорее всего, закончатся уже завтра. Готова ли к этому миссис Вернер? – В голосе Блоха слышалась озабоченность.
Он подходит ближе, наклоняется вплотную к ее лицу:
Аннабель представила себе напряженное выражение его лица: нахмуренные брови, скрещенные на груди руки. Она заметила, что, когда Блох нервничает, он машинально поправляет очки, и подумала, что сейчас он, наверное, тоже так сделал.
— Мы не знакомы?
– Неужели кто-то вообще может быть готов к подобным вещам? – откликнулся Джулиан. – Ради бога, ей все-таки тридцать лет.
Будиль не отвечает.
– Да, конечно. Простите. Я не хочу показаться бесчувственным, просто имел в виду, что…
— Сколько тебя зовут? Я здесь часто бываю?
– Значит, вы считаете, что его тело не будет найдено? Я думал, что это могло бы принести Аннабель хоть какое-то облегчение.
– Мы на это не надеемся. Обычно при таких технических неполадках самолеты еще в воздухе сильно разрушаются от взрыва горючего.
Будиль поднимает палец, это значит, Нина должна принести резервное шампанское из холодильника. Нина приносит, оно должно быть хорошим. Через открытую дверь туалета в гардеробе она видит, как бабушка утешает оскорбленную женщину, а в это время дама с прической блюет в раковину, и она терпеливо водит в блевотине правой рукой, чтобы наполовину переваренные мидии исчезли в водостоке.
– Если дело в деньгах…
Будиль и Нина незамеченными покидают общество и садятся под яблоней в темноте. Трава скользкая и прохладная.
– Нет. Лично я считаю, что в интересах семей погибших было бы лучше как можно быстрее закрыть это расследование. Затягивание разбирательств – очень тяжелое испытание. Это может заронить зерно сомнения там, где никаких сомнений быть не может.
— Агнес спит?
– Выходит, в вашей организации уверены, что это была техническая поломка, система вышла из строя? Это никак не связано с преступлением? Вы в этом убеждены?
— Спит. Аду позвали домой, и Агнес легла. Она молодец.
– Да. К счастью, нам удалось найти черный ящик неповрежденным. Это была трагическая случайность, не более того. Я понимаю, что миссис Вернер от этого не легче. Но она, по крайней мере, может утешать себя тем, что никто не пытался причинить вред ее супругу.
— Она, друг мой, принцесса.
— Да.
Джулиан что-то ответил, но Аннабель не разобрала слов. Она на цыпочках прошла дальше по холлу, пока не оказалась в каких-то десяти футах от агента Блоха и Джулиана.
— Даже слишком принцесса.
– Семья Амиров занимается организацией поминальной службы. Вы не знаете, собирается ли миссис Вернер предпринять то же самое?
— Что?
– Я поговорю с ней, когда она немного отдохнет.
Дует слабый ветер с берега, море блестит, если не сопротивляться, можно выскользнуть прямо на воду.
– Спасибо. Есть еще один момент весьма деликатного свойства…
— Спасибо, Будиль. Ты мне помогла.
– Вы можете говорить прямо.
– В Лондоне, в доме у мисс Амир, были обнаружены кое-какие личные вещи мистера Вернера. Переслать их сюда? Не хотелось бы расстраивать миссис Вернер.
— Мне самой приятно, друг мой, очень приятно.
Аннабель тихо охнула. Слова Блоха были для нее как удар под дых. Она поняла, что в Лондоне Мэтью останавливался не в отеле, а дома у Фатимы Амир. Это показалось ей очень интимным и фамильярным – неопровержимое доказательство их романа.
— Я тебя люблю.
– Я могу сам об этом позаботиться, – сказал Джулиан. – Просто скажите мне, с кем там связаться.
— Я знаю, Нина. Я тоже тебя люблю.
– Хорошо, я так и сделаю. Спасибо за помощь.
— Надеюсь, так будет всегда.
– Пожалуйста. Если у вас появится еще какая-то информация, свяжитесь, пожалуйста, со мной. Аннабель сейчас очень ранима. Если вы обнаружите что-то подозрительное либо у вас появятся основания усомниться в том, что это был несчастный случай, дайте сначала знать об этом мне. Все это стало для нее ужасным потрясением. Для всех нас, разумеется, тоже, но для Аннабель в особенности. Она так преданно любила Мэтью. Думаю, ей легче будет услышать новости от человека, к которому она испытывает доверие.
— Это — чувство, которое не проходит.
– Миссис Вернер повезло, что у нее есть такой друг, как вы, мистер Уайт. Вы ей сейчас очень нужны.
Как корабли, любимые морем, лодки, от которых море напоминает пещеру.
Аннабель услышала, как щелкнул замок входной двери, и, беззвучно скользнув обратно, исчезла в своей спальне, прежде чем Джулиан успел ее заметить.
— Но я немного беспокоюсь, — говорит Будиль.
— За что?
В комнате Аннабель извлекла из шкафа коробку с записками. Она разложила их ровными рядами на кровати – получилось что-то вроде лоскутного одеяла, скроенного из маленьких кусочков бумаги. Билеты на концерт, который они посетили на третьем свидании. Полароидный снимок спящего Мэтью, который он оставил у себя на подушке, когда однажды улетал в командировку ранним утром. Спички из отеля, где они провели медовый месяц. Страничка, вырванная из ежедневника, на тот день, когда Мэтью сделал Аннабель предложение. Она смотрела на каждую из этих реликвий, пока ей на глаза не навернулись слезы. Тогда Аннабель легла прямо на них и долго и пристально смотрела в белый потолок. В конце концов она провалилась в глубокий тяжелый сон без сновидений.
— За тебя, дружок.
— Да?
Через несколько часов Аннабель вдруг резко проснулась. Ей приснился жуткий сон, и сейчас сердце лихорадочно стучало в груди. На улице было тихо, в окно светила полная луна. Аннабель оглядела спальню, стараясь сориентироваться и прийти в себя. На спинке стула у письменного стола висел свитер Мэтью. На кушетке лежал роман, который она читала. На миг ей показалось, что все произошедшее за последние несколько дней было каким-то адским кошмаром, от которого она наконец-то очнулась. Наверное, Мэтью был в Цюрихе. Наверное, сейчас он едет домой. Наверное, все это просто ужасная ошибка.
Раздается звон бьющегося стекла, в доме кричат.
— Ты неосторожна, Нина, и не умеешь предвидеть.
Аннабель села. Из гостиной доносился чей-то голос. Мужской. Она окончательно проснулась и насторожилась. Может быть, это Мэтью? При этой мысли сердце у Аннабель екнуло. «Это абсурд, – сказала она себе. – Прекрати немедленно!» Тем не менее она вскочила с кровати и неуверенно поковыляла к двери спальни.
Когда Аннабель открыла ее, голос стал четче. Она остановилась в коридоре и прислушалась.
In vino veritas
– Здесь что-то не так, – тихо сказал Джулиан. – У меня дурное предчувствие.
Из столовой доносится оглушительный грохот. Нина бежит через лужайку, а Будиль вынуждена покинуть мирное местечко под деревом. Профсоюзный деятель накинулся на мужчину в конце стола, который еще до атаки скорее лежал, а не сидел на стуле, на стене за ним чудесная полоса на обоях. Он его спровоцировал, слышите, вы, украл у него неразведенную женщину:
Аннабель на цыпочках подкралась поближе и осторожно выглянула из-за угла. Он стоял к ней спиной, прижав мобильный телефон левым плечом к уху. Руки у Джулиана были заняты – в них он держал фотографию в рамке.
— Ах ты, скотина!
– Ну не знаю, – продолжал он. – Просто такое ощущение, что расследование произведено второпях… Да. Именно. Я тоже это чувствую. Я хочу сказать, что все-таки погибли два человека. Два очень важных человека.
Джулиан повернулся и поставил фотографию обратно на книжную полку. Увидев, что на ней запечатлено, Аннабель закусила губу. На этом снимке были они втроем, взявшись за руки, стояли перед креслом горного подъемника в Церматте. Мэтью был посередине. Его голова была чуть склонена набок, рот приоткрыт в улыбке. Аннабель любила это фото. Это был один из самых счастливых моментов в их жизни, после того как они уехали из Нью-Йорка. Тогда они остались в шале у Джулиана, только они втроем. В тот уик-энд Мэтью был таким беззаботным, таким расслабленным. На фотографии он смеялся в ответ на слова Джулиана. Аннабель припомнила, что это была шутка про Йонаса. Джулиан умел очень забавно копировать выражение лица их босса, особенно когда хорошенько выпьет.
Аннабель увидела, что он снова взял фото и осторожно провел по нему пальцем.
Скотина лежит на полу, у него разбиты очки, он защищается от ударов руками, регент оттаскивает профсоюзного деятеля за одну руку, но получает тычок в подбородок другой и падает, ударник собирался вмешаться в бой, но передумал, увидев, к чему все идет. Женщины кричат:
— Он рехнулся! Он псих!
– Йонас в шоке. Как и я, – сказал Джулиан кому-то в телефон. – Да, он согласен. Послушай, сделай мне одолжение. Пробей агента Блоха из федеральной службы полиции. Найди о нем все, что сможешь, и дай мне знать. – Он сделал паузу, во время которой кивал головой невидимому собеседнику. – Ладно, спасибо. Это было бы очень хорошо. И, разумеется, все это строго между нами.
— Нет, — подавленно замечает Будиль, — он просто романтик!
Аннабель чуть сдвинулась с места, и половица под ней скрипнула. Джулиан оглянулся.
Терпение ее достигло предела. Длинными пальцами правой руки она хватает профсоюзника за ухо, сжимает его и тянет вверх, слезы выступают у него на глазах, и перекошенный рот издает: ой!
Держа мобильный в левой руке, она вызывает такси и просит приехать скорее, — дело срочное, добавляет она для пущей убедительности. Разговаривая с диспетчером, она выводит всхлипывающего мужчину за дверь и сталкивает его с лестницы:
– Я перезвоню тебе, – тут же сказал он и снова поставил фотографию на книжную полку.
— Вон! Мелкий человечишка, ты плохо себя ведешь. Иди домой пешком!
– Прости, я не хотела подслушивать. Просто шла налить себе стакан воды…
— Пешком? — заикается он.
– Не говори глупостей. Ты в своей квартире. Надеюсь, это не я тебя разбудил?
— Это я образно, кретин.
– Нет. Я сама проснулась. И рада, что ты до сих пор здесь.
Она бросает ему вслед рубашку и приказывает одеться.
– Я не хотел оставлять тебя одну. Подумал, что в крайнем случае могу поспать и на диване.
Смущенный, он надевает рубашку.
– Не думаю, что сегодня ночью нам удастся выспаться. – Аннабель села на диван и похлопала ладонью по подушке рядом с собой, приглашая Джулиана присоединиться к ней. – Люблю эту фотографию.
— Я сделал что-то нехорошее?
– Я тоже. Какой замечательный выдался уик-энд!