Иуда все понял. Все испытания, все отречения нужны были для этого мига. Миг пришел, и то, что было уничижением, воссияет немеркнущей славой.
Учитель остановился.
Прямо пред ним расстилался в своей странной и пестрой многокрасочной красоте Царственный и Божественный город, город Святого Святых, город Ковчега Завета. Единственный город во вселенной, ставший жилищем Бога. Город великих Обетований. Город, куда придет и где воцарится Мессия.
Величественные громады храма возносились над разноликим множеством больших и маленьких зданий. Чудилось, что там, над ними, витают тени царей и пророков, встречают Грядущего и, невидимые, склоняются пред ним.
Миг - и вот Ангелы Божии поднимут его на пламенеющих крыльях, понесут и поставят там, на этих тяжелых кровлях и голосом, прозрачным, как серебряная труба молитвы, возвестит он суд восхищенному народу и трепетно послушному миру.
Учитель не двигался.
Ослица, на которой он сидел, опустила голову, хлопая большими смешными ушами и пощипывала лежащие на дороге ветви. Ее осленок прижался к ней.
Маленький мальчик, смеясь, подбежал, тронул ее за хвост и, испуганный, убежал прочь.
Другие махали ручонками и кричали то, что слышали от больших: \"Благословен Грядый во Имя Господне!\"
Толпа на миг затихла и только в отдаленных рядах еще гулко перекатывалось: \"Осанна!\"
Губы учителя дрогнули.
Иуде казалось, что случится сейчас необычайное. Он улыбнется. И в этой улыбке будет чаемое миром спасение, и с ней воссияет новое солнце.
Но Учитель заплакал.
Громко плакал он и восклицал, протягивая руки туда, к застывшему в страшном молчании городу.
\"О, если бы ты, хотя бы в сей твой день узнал, что служит к миру твоему. Но это сокрыто ныне от глаз твоих.
Ибо придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя окопами и окружат тебя и стеснят тебя отовсюду.
И разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе и не оставят в тебе камня на камне за то, что не узнал времени посещения твоего\".
Что-то оборвалось в сердце Иуды и полетело тяжелым камнем в пропасть, негодуя и плача.
И когда шествие двинулось дальше и народ, маша одеждами, кричал \"Осанна\", уже на самих улицах города, Иуда был холоден и равнодушен.
* * *
Целые дни с утра и до позднего вечера он учил в храме. Слова его были необычайны, но они казались еще необычайней от страшного несоответствия всем ожиданиям и надеждам.
Он говорил о хозяине, насадившем прекрасный виноградник. Злые виноградари не захотели вернуть принадлежавших ему плодов. Они насмеялись над слугами, отправленными им, и избили их. И когда он послал к ним своего единственного Сына, они не постыдились и его и, выведя за ограду, убили.
Он говорил о страшном краеугольном камне, отвергнутом строителями. Горе тому, кто упадет на этот камень, горе и тому, на кого он упадет.
Он говорил о сынах воскресения, подобных Ангелам, которые не женятся и не выходят замуж, и о Боге не мертвых, но живых.
Он говорил о царе, давшем таланты своим слугам и о неверном рабе, закопавшем свой талант в землю.
И опять говорил он о браке и о брачном пире. О невестах говорил он, ждущих Жениха темной ночью в белых брачных одеждах с зажженными светильниками. У пяти мудрых ярко горят светильники, богато наполненные елеем. Но пять неразумных, сохранив девство, забыли о малом, о елее для своих светильников.
Ночью бегут они по улицам города, прося и умоляя встречных о недостающем елее. Но когда они вернутся, двери чертога уже закроются, и сладкий голос Жениха покажется им страшным: \"Не знаю вас\". И тщетно они будут биться у рокового преддверья, зажимая уши от нежных отзвуков, разрывая белые брачные одежды, стеная и плача об отвергнутом даре их ненужной непорочности.
Он говорил о Страшном Суде. И слова неизреченной неслыханной миром любви \"что вы сделали одному из братьев моих меньших, то сделали мне\", - странно сплетались с неумолимо грозным: \"Идите от меня, проклятые, в огнь вечный\".
Иногда он выходил из храма и, садясь около него, наблюдал за маленькими событиями окружающей жизни.
И тогда он утверждал, что вдова, положившая в храмовую кружку две лепты, дала больше, чем богачи, приносящие большие сокровища, потому что она принесла последнее.
А когда наступала ночь, он уходил из города. Казалось, его давила городская суета и сутолока.
И он отдыхал за городской чертой в мире сладостных ночных благоуханий под бездонным многозвездным небом.
* * *
Он вошел в храм и начал учить.
Слова его были грозны. Никогда еще он не говорил так.
Казалось, долгое томительное удушье разрешилось наконец страшными разящими громовыми ударами.
Испуганно притаилась толпа, мрачно безмолвствовали учителя и, кажется, самые громады стен, слышавшие так много, насторожившись вникали последнему приговору.
И он как будто срывал с этих вождей народа одну за другой их пышные торжественные одежды. И они, казавшиеся такими неприступными и важными, делались уродливыми и жалкими в своей отвратительной наготе...
Но он разоблачал, кажется, не только их, но и бога, пред которым они преклонялись. И грозный неприступный бог предков делался маленьким и почти ручным, похожим на одного из бесов, посланных им некогда в свиное стадо... Бог-диавол, бог мелких уступок и сделок, бог постоянной половины, ложь и отец лжи, всегда лгущий им и питающийся их ложью.
И в каждом его слове веяли волны Духа иного Бога, Бога совершенной жертвы и совершенного дара.
\"Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам, ибо сами не входите и хотящим войти не допускаете.
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что поедаете домы вдов и лицемерно долго молитесь: за то примете тем большее осуждение.
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что обходите море и сушу, дабы обратить хотя одного: и когда случается, делаете его сыном геенны, вдвое худшим вас...
Вожди слепые, отцеживающие комара, а верблюда поглощающие.
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем, как внутри они полны хищения и неправды...
Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты...
Дополняйте же меру отцов ваших.
Змии, порождения ехидны, как убежите вы от осуждения в геенну?\"
И, вылетая за стены храма, его слова вздымались горящими факелами и падали, рассыпая искры над великим и святым городом, единственным городом во вселенной, где обитает Бог.
\"Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе. Сколько раз я хотел собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, а вы не восхотели! Се, оставляется дом ваш пуст.
Ибо сказано вам: не увидите меня отныне, доколе не воскликнете: Благословен Грядый во имя Господне!\"
Когда он вышел из храма, ученики с ужасом поняли, что никогда он уже не переступит его порога.
А под опустевшими сводами, казалось, еще глухо отдавались и перекликались страшные призывы: \"Горе вам, горе...\"
Случилось что-то страшное и непонятное.
Ученики были совсем смущены и растеряны.
Учитель ушел из храма.
ЭТО было непостижимо.
Мессия, обличающий врагов... Мессия, ревнующий о доме Божием и изгоняющий торгующих там... все это понятно... но Мессия, оставляющий храм навсегда! Это непостижимо! Это немыслимо!
ЭТО разрушает все пророчества и обетования.
И кто победил - Ушедший или они, оставшиеся?
Ушел ли он, сдав им, как побежденный, цитадель, которую не в силах был удержать, или как Победитель, бросил им то, что ему не нужно и устремился к иным вершинам?
И что оставил себе? Каменистые дороги, поля, усеянные белыми пахучими цветами, горы, где он молился по ночам, прозрачное озеро и еще более прозрачное днем и полное тайны ночью, небо? И где, и какую жертву принесет он теперь?
Они окружили его плотным кольцом.
Забыв свой страх пред ним, они показывали ему пылавшие в закатных лучах, оставшиеся там позади громады. Думали, что их очарование вернет его отходящее сердце.
Но он был неумолим.
\"Истинно, истинно говорю вам, - говорил он, - не останется здесь камня на камне, все будет разрушено\".
Он начал говорить о будущем. Страшные нестерпимые картины открывал он перед их взором.
Будут войны, голод, моры, землетрясения по местам. Народ восстанет на народ и царство на царство. Это будет только начало болезней.
А потом их, его учеников, будут предавать на мучения и убивать. За имя его будут ненавидимы всеми.
Тогда соблазнятся многие: и друг друга будут предавать на мучения и убивать, и возненавидят друг друга...
Многие лжепророки восстанут, сотворят великие знамения и чудеса, соблазнят многих, стараясь прельстить, если возможно, и избранных. Умножатся беззакония и охладеет любовь...
Горе же беременным и питающим сосцами в те дни. Тогда будет великая скорбь, какой не было от начала мира и доныне и не будет. И если бы не сократились те дни, то не спаслась бы никакая плоть.
И будут знамения в солнце, луне, звездах и на земле; уныние народов и недоумение; и море восшумит и возмутится.
Люди будут воздыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную, ибо силы Небесные поколеблются...
Иуда слушал, и ему казалось, что великое разрушение уже началось. Величественные стены храма рушатся, и камни, ударяясь друг о друга, летят со страшным грохотом в бездну. Громадное красное солнце на западе истекает последним теплом и готовит миру холодную беспросветную ночь.
Из темной глубины неба с оглушительным треском летят горящие осколки, как слишком зрелые помидоры со смоковничного дерева.
И Ангельские полчища, силы небесные, недоумевают и, закрывая лицо руками, возносят свою хвалу и свое упование.
И весь этот ниспадающий поток ужасов вызвал он, Учитель, своим словом.
О, как он могущественен!
Иуда не сомневается больше в его могуществе.
Недаром он видел смердящего четверодневного Лазаря, выходящего из гроба. Он сам ощущал это зловоние смерти. И на его глазах спадали погребальные пелены, и снова ожило начавшее разлагаться тело. Он кажется Иуде теперь каким-то страшным демоном, играющим легко и свободно вереницами человеческих поколений и сонмами миров.
Он, один он, и никто другой ни прежде, ни теперь, ни после, он один только может спасти человека, свою многоскорбную и грешную, но все-таки Божественную, Отчизну и чающий спасения мир.
Но он не хочет.
Светлый и тихий, он пленен какой-то нечеловеческой туманной мечтой и влюблен в таинственную красоту страдания.
Нищий и убогий, он стоит здесь, принеся в дар своей нищете несметные сокровища своих сил.
Он идет навстречу страшному хаосу, сам бросается в отверстое лоно бездны. И вместе с ним идут те, что ради него оставили жен и детей и возненавидели по его слову жизнь.
И Иудею, возлюбленный Богом виноградник, невесту Божию, он влечет за собою.
И туда, в хаос, низвергает он землю, солнце и вселенную.
И только когда разлетятся в куски мириады миров и погибнет в неимоверных страданиях неисчислимое множество человеческих поколений, он обещает зажечь белый свет Воскресения.
Иуда знал, что теперь он ненавидит этого Человека.
И он не может больше дышать с ним одним воздухом...
* * *
В доме воскресшего Лазаря была вечеря...
Было много гостей, было празднично и радостно.
Учитель возлежал около стола.
И вот среди пира вошла сестра Лазаря, задумчивая и тихая Мария. И в руках у нее был сосуд, наполненный благоуханным миром.
Подойдя к Учителю, она разбила сосуд и пролила миро на его голову и ноги. А сама склонилась к земле, и ее густые золотистые волосы густой пеленой рассыпались по его стопам.
Все смолкли и замерли в изумленном молчании.
Горница благоухала от мира.
Но Иуда не разделял общего восторга.
Ему казалось, что Учитель не вправе поступать так, как он поступает. Как, разве не он изгоняет из мира всякое великолепие и роскошь, разве не он требует от всех последней предельной нищеты. Почему же теперь он не остановит женщины, берет от нее то, от чего должен отказаться. Почему не потребует, чтобы она отдала свое богатство нищим, калекам, прокаженным, бросила бы его сюда, в Иудин ящик. Он, Иуда, более вправе распорядиться этим богатством, чем Учитель. Он ведь не проповедовал отречения во всем.
И в общей благоговейной тишине всегда молчаливый Иуда в первый раз заговорил громко:
- К чему такая трата? Для чего бы не продать миро за триста динариев и не раздать нищим?
Тень смущения и негодования пробежала по всем лицам. Все поняли, что слова Иуды относились не к Марии, а к тому, чьи ноги она обтирает своими волосами.
И Учитель отвечал Иуде:
\"Что смущаете женщину? Она доброе дело сделала для меня. Ибо нищих всегда имеете с собой, а меня не всегда имеете. Возлив это миро на тело мое, она приготовила меня к погребению\".
* * *
В эту ночь Иуда вовсе не спал.
Он решился предать Учителя.
Он ЕГО ненавидел. Этот Человек отнял у него счастье, разбил его жизнь, сломал его душу. Он уничтожил его веру и предал неслыханному позору веру его народа. Он готовит страшное унижение его родине. Он грозит миру гибелью.
Конечно, с ним трудно бороться.
Иуда знает ЕГО могущество.
Но ЕГО безумие больше ЕГО сверхчеловеческой силы.
Ради него он жертвует ею. Он сам обрекает себя на смерть.
Пусть же совершиться то, что должно совершиться.
Таких сил нельзя оставлять в руках безумца. Он испепелит мир.
Когда-то Иуда просто хотел уйти от него. Но от него нельзя уйти. Отравленное губительное дыхание его уст достигает всюду. Он - соблазнитель. И тот, кто хоть раз вкусил от его соблазна, рано или поздно будет принадлежать ему. Его надо уничтожить. В его лице есть тайна. От нее можно потерять рассудок. Ради нее готовы на бесчисленные страдания и одна мечта о том, что они увидят ее в день Воскресения, влечет их за ним в зияющую пустоту.
Но Иуда рассеет его соблазн.
Он, Иуда, предатель, - истинный спаситель мира.
Завтра он пойдет к раввину Бен-Акибе и предаст Учителя.
Он не будет просить за него слишком дорого. Но он возьмет ровно тридцать серебренников, цену беглого раба.
Пусть по этой цене идет тот, кто мог бы и не захотел стать Царем. А на эти деньги Иуда купит рабыню для своего виноградника. Тогда каждый получит то, что заслужил.
* * *
К концу первого дня опресночного в потаенной горнице Учитель совершал свою последнюю вечерю с учениками.
Там был и Иуда.
Он уже почти сделал свое дело, и в эту ночь, всего через несколько часов, должен был привести стражу с первосвященниками в сад, где Учитель обыкновенно молился, и передать его им.
Иуда плохо видел и плохо понимал, что совершалось кругом.
Вот Учитель, кажется, берет кувшин, наливает воду в таз. Вот подпоясывается полотенцем...
Но что это?
Он наклоняется к земле, к ногам Иуды. Он моет ноги, вытирает их полотенцем. Одно прикосновение этих рук было когда-то для Иуды блаженством. Да разве и теперь не ощущает он того же блаженства? А его волосы падают и ласкают ноги Иуде, как там, на вечере, волосы женщины. Мгновенье... и, кажется, Иуда сам упадет к его ногам и будет целовать их.
Или.., или он схватит тот длинный нож и вонзит его ему в склоненную шею.
Но мгновение прошло, и Учитель перешел к тому, кто лежал рядом с Иудой.
Потом совершали вечерю.
Вдруг Учитель побледнел... Какое-то странное возбуждение овладело им. Он возмутился духом.
И, смотря прямо пред собою, он сказал громко и отчетливо, так, что Иуда вздрогнул:
- Истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст меня. Впрочем, Сын Человеческий идет по предназначению. Но горе тому человеку, которым он предается. Лучше было бы этому человеку не родиться.
Испуганные, опечаленные, растерянные, не доверяющие друг другу и себе, ученики с нежностью и слезами спрашивали:
- Не я ли, Господи?
И Иуда спросил: \"Не я ли?\"
И тихо, так, что слышал один Иуда, он сказал: \"Ты говоришь\".
И он, взяв хлеб и благословив, преломил его, воздав хвалу Богу, и, раздавая ученикам, сказал: \"Примите, ядите, сие есть тело мое\". И, взяв чашу и благословив, и воздав хвалу Богу, подал им и сказал: \"Пейте из нея вси: сия есть кровь моя Нового Завета, за вас и за многих изливаемая, во оставление грехов\".
То, о чем он говорил в Капернаумской синагоге, совершилось. Знали, что когда придет Мессия, он устроит великолепное пиршество в роскошном дворце, окруженном легионами воинов и бесчисленных рабов. При громких победных криках, Мессия-Царь предложит собравшимся пышную и невиданно драгоценную трапезу. Это будет пир для всего мира, по крайней мере для всех верных. Он положит конец голоду и нищете.
Но это - не чаемый Мессия, это безумный, странный Мессия-нищий. Его пир вечеря в потаенной горнице под страхом казни. Вместо рабов он сам служит возлежащим, приклоняясь к земле и умывая их ноги.
И на его трапезе не видно много яств. Он дает пирующим только свою приготовленную к смерти Плоть в этом чистом пшеничном хлебе и свою Кровь в прозрачной и искрящейся влаге этой чаши.
Этим единственным даром, кровью своего сердца - собою самим, хочет он возрадовать мир и утолить его голод и жажду.
Его час пришел. Вот час, о котором он говорил в Кане.
Конец сходился с началом. Чудо первой с чудом последней ночи.
Вода, ставшая вином, ныне претворяется в кровь.
И не совершается ли здесь тоже брак, тот брак, о котором он говорил так часто - брачный пир Царского Сына.
Последней и страшной тайной обручается он с учениками и с миром. Соединяется последней роковой связью. Ее уже нельзя разрушить, не уничтожив себя.
Иуда один знал это...
Обручится ли он с Учителем этим обручением крови? Возьмет ли от Учителя последний дар, дар его сердца? Примет ли в себя его убеленное тело, он, восставший на это Тело во имя другой темной плоти и готовящий ему страшное поругание?
Взял, принял...
И сейчас же, точно темное холодное облако сошло к нему в душу и точно какая-то новая посторонняя сила овладела им.
Бессмысленными и странными глазами смотрел он кругом. Но несмотря на эту бессмысленность, он заметил нависшую угрозу. Иоанн делал Петру какие-то знаки, и тот, возбужденный и красный, протягивал руки к одному из лежащих на столе ножей... Еще мгновение... Кто знает, что было бы через мгновение.
Но Учитель, обращаясь прямо к нему, к Иуде, громко сказал: \"Что делаешь, делай скорей\". И, почти шатаясь, Иуда встал и вышел...
Была ночь, когда он вышел.
* * *
Иуда, во главе вооруженной стражи и первосвященников, шел по Гефсиманскому саду за Учителем.
Вступили во глубину сада. Вышли на открытую поляну и заметили несколько человеческих фигур.
Впереди был ОН.
Он был такой же, как всегда, только казался бледнее в страшном ночном свете, да на лбу алели несколько маленьких капелек крови - должно быть, поранил себя терновиком.
Еще никогда так не ненавидел его Иуда: за позор этой ночи, за ужас своего преступления, за свою гибель ненавидел он Учителя.
Ему казалось, что не он предает Учителя, а Учитель его обрекает на неслыханно мучительную казнь.
И он подошел и поцеловал прекрасные, сжатые, никогда не улыбающиеся уста.
\"Радуйся, Равви!\"
И отвечал тихо Учитель: \"Друг, зачем ты пришел?\"
И в голосе, и во взоре была знакомая бездонная грусть.
Его окружили, повели...
Иуда отстал и остался один в густой аллее...
И вдруг сразу, в одно мгновение, вспомнилось ему все: прошла пред ним вся его жизнь с Учителем от первой встречи на широкой песчаной дороге и до этих маленьких алых капелек у него на лбу...
И в этот миг он понял тайну грусти Учителя.
Это была тайна любви Учителя к нему, Иуде...
Крис МакКормик
Еще тогда, с первой встречи, принял его Учитель в свое сердце. Он говорил, что нет больше той любви, как если кто положит душу свою за своих друзей.
Братья
И он в каждый миг отдавал душу свою за Иуду.
Chris McCormick
Каждый миг предавал его Иуда своим взором, но он не отводил своих глаз. Он знал, что готовит ему Иуда. Он мог бы уничтожить Иуду одним своим словом или просто отойти от него. Но он предпочитал быть преданным своему другу, чем от него отречься: несколько часов тому назад, на вечери, он спас ему жизнь.
The Gimmicks
И теперь, прощаясь навеки, он назвал его другом.
\"Друг, зачем ты пришел?\"
© 2020 by Chris McCormick
И он шел умирать за него, верный до конца своей дружбе...
Медленно двигался Иуда...
Шум удаляющихся шагов стихал... Мелькали в кустах последние колеблющиеся отсветы фонарей.
© Светлов И. М., перевод на русский язык, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022
Иуда был один в надвигающемся отовсюду мраке.
* * *
С ним больше не было Друга...
Посвящается Мейрид
* * *
Чтобы стать самим собой, нужно много репетировать.
Уильям Сароян
Иуда не захотел смотреть, как его судят и мучают...
Только проходя по двору дома первосвященника, куда его вызывали, он увидел в углу двора его одинокую, беззащитную фигуру. Он стоял в пол-оборота, почти спиной, и был окружен толпой бородатых евреев и римских солдат.
Голос из неизвестности
Так странно было видеть его здесь.
«Ты не можешь объяснить боль – только лишь почувствовать ее…» Это я усвоил от великого Дэйва Финли, ирландца, который с грохотом клал на стол руки своих соперников при помощи «Кельтского креста», а потом, завязав с этим делом, отправился куда глаза глядят в поисках спокойного паба. Однако покоя он не обрел. Его донимали толстопузые дураки и прочая шушера, пытаясь оспорить смысл и чистоту рестлинга. Дэйва честили гомосеком, но чаще всего говорили, что он занимается надувательством. Каждый такой комментарий сдергивал Дэйва с барной табуретки. Он хватал обидчика за большой палец руки и говорил:
Не было ни цветов, ни прозрачной воды голубого озера, ни маленьких, ласкающихся к нему деток, ни благоговейно склоненных женщин, не смеющих прикоснуться к краю его одежды, ни больных, ждущих исцеления.
– А вот теперь слушай. Ты сейчас говоришь своим друзьям, что я издеваюсь над тобой. Хочешь, я просто надавлю на твой палец, и они поймут, что тебе действительно больно.
Спина его была обнажена и длинная, белая одежда, забрызганная кровью, тянулась за ним по жидкой грязи. Его били.
И он действительно нажимал на палец, да так, что тот становился красным, словно человеческий язык, а обладатель конечности начинал визжать и просил отпустить. Но Финли и не думал отпускать – знай насвистывал какой-то веселый мотивчик. Вокруг собирались зеваки, наполняя бар сдержанным смехом. Друзья жертвы приходили в смущение, полагая, что все это постановка, прикол, шутка… И тут Финли переставал насвистывать и одним щелчком ломал придурку палец. Словно зуб вырывал. От Кёльна до Осаки, от Канзас-Сити до Перта в местных пабах было полно таких, кто называл рестлинг надувательством, а потом судорожно засовывал покалеченную руку себе в карман. Слушайте, может, это и есть великое наследство мистера Финли – сотни поломанных рук, засунутых в карман джинсов, словно свидетельство того, что рестлинг вполне имеет право на существование, что Финли вовсе не шарлатан и что его жизнь и его боль вполне реальны?..
Худой, рыжебородый еврей, весь в черном, открывал большой беззубый рот, набирал слюну и плевал ему в лицо, поднимая костлявую руку и ударяя с размаху по щеке. Потом что-то бормотал, кажется молился, - и потом опять плевал и бил, нудно и однообразно.
Часть первая
Сзади было двое. Один - молодой еврей, почти юноша, с толстыми губами, делал свое дело с наслаждением: поднимая палку, наносил удары и даже стонал от удовольствия. Другой - римлянин, большой и сильный, бил спокойно и серьезно. Казалось, он не знал, кого и за что он бьет. Для него это был только преступник, которого нужно бить.
Кто-то смеялся грубо и весело.
Глава первая
Несколько солдат рядом о чем-то спорили, кажется, о чем-то совсем постороннем.
Кировакан
[1], Армянская ССР, 1973 год
Иуда отвернулся и пошел к выходу.
Вслед за ним летели звуки ударов, и так странно было, что все, казавшееся таким сложным, трудным и громадным, так просто и грубо разрешается этими звуками.
Холмы разрезала длинная грязная дорога, делившая пастбища на две половины. Скотина в поисках корма разбрелась, оставив братьев наедине друг с другом. Да нет, не наедине поначалу. Один из них остановился, чтобы глотнуть льющейся с неба дождевой воды и дождаться отставшего брата. Все равно сапоги облепила грязь и идти было трудно.
Выходя, услышал громкий голос Петра, и испугался. Петр, должно быть, как там, в Кесарии, говорит, что он - Сын Божий и спорит. Если он еще не схвачен и увидит Иуду, то размозжит ему голову. Но, вслушавшись, удивился и успокоился.
Они были не родными братьями – двоюродными, и это совсем другое дело. Им было по семнадцать, и различала их только разница в росте. Один был выше другого. При таком дожде сложно определить, кто именно, да и какая разница, да? За те два года, что они прожили вместе, им удалось как-то объединить судьбы. Брат брата стоит… Так и есть.
Петр, волнуясь и запинаясь, божился и клялся, что не знает сего Человека.
На околице им махала рукою старуха. Даже сквозь ливень парни поняли, что это была Сирануш. А кто еще? Только у нее были рыжие волосы, пусть и тронутые сединой.
И Иуда подумал, что он не один.
Укрывшись вместе с нею под металлическим навесом, один из братьев спросил:
* * *
– Ну, как он?
Потом был в толпе пред дворцом прокуратора. Был с самого края, прячась у крыльца дома.
– Все еще говорит, – ответила старуха, подразумевая своего мужа Ергата.
Там, впереди, были самые яростные, настаивающие, по наущению священников, на его смерти. Здесь, сзади, больше было любопытных.
Ходили разные слухи. Кто-то рассказывал, что утром у священников было волнение. Говорили, что идет громадная толпа исцеленных им калек, прокаженных и бесноватых, во главе с воскресшим Лазарем, требовать его освобождения.
Старик восьмидесяти восьми лет сидел там же, под навесом, поглаживая потертые шляпки латунных гвоздей на подлокотниках своего кресла. Кресло один из братьев – тот, что был повыше, – вытащил под навес еще три дня назад. Чтобы старик не замерз, Сирануш набросила ему на ноги колючее шерстяное одеяло, а на плечи – серое пальто.
Но никто не пришел и успокоились. Ждали чуда.
Братья поочередно наклонились, чтобы поцеловать старика в щеку. Тот не обратил на них никакого внимания. Сидел и рассказывал о своей юности. О геноциде. Он называл это Катастрофой. Сирануш слышала его истории тысячу раз за прошедшие полвека, но только недавно сдалась и уже не просила мужа заткнуться. Правда, теперь он рассказывал уже по-другому, более подробно, ибо он умирал, и, умирая, ясно помнил, как ему удалось победить смерть.
Рядом с крыльцом, где стоял Иуда, были две девушки: одна - еще не старая, другая - еще ребенок, всхлипывала и плакала навзрыд. Старшая ее утешала, говорила, что чудо, наверное, будет, хотя, кажется, сама верила плохо.
Навес дрожал от молотящих по нему капель дождя. Весна в Кировакане выдалась очень уж шумной от постоянных ливней. Чтобы тебя услышали, приходилось говорить человеку прямо в ухо.
Другие ждали больше из любопытства, спорили.
Оба брата любили зиму. Зимой тихо падал снег и насыпал такие сугробы, что можно было спокойно добраться до небес. А как только выпадал снег, начинал работать ведомственный курорт, и жители деревни то и дело собирались толпой, чтобы поглазеть, как приехавшие туристы устремляются к вершине горы, словно ангелы, а потом слетают с нее. Зима означала, что в их деревушку придут русские и грузины и дети смогут покататься на настоящих лыжах. Но сейчас была весна, и горные склоны стали зелеными, напоминая кладбище. С северной стороны хозяйственные постройки и стволы деревьев начал покрывать нитевидный мох. Между кирпичами появились тяжи плесени, затянувшие также дровяники и курятники. В лужах плавали маленькие островки из водорослей, окруженные пеной. Все из-за дождя. Дождь не переставал. Дождь шел дни напролет. Что ж – весна в Кировакане.
Одни говорили, что он сам совершит чудо; другие - что Небо откроется, как было однажды на Иордане, и недавно здесь, в Иерусалиме, и заговорит его Отец.
Но чуда не было.
– Пахнет… – произнес старик, и братья наклонились, чтобы разобрать слова.
Отец молчал.
Ергат не хотел умирать в доме, потому-то они и вынесли его под навес, чтобы он мог слышать шум и запах дождя. В этих местах протекала его юность, и Ергат рассказывал свои истории, которые подхватывал ветер, словно семена.
И когда его вывели к народу - толпа увидела его изменившееся лицо и окровавленное тело и стало ясно, что ждать нечего. И все, что знали о нем раньше, показалось сказкой, несбыточной и невозможной.
– Теперь он поэт, – пробормотала Сирануш.
Тогда стали требовать его смерти упорно и неотступно.
Она вилась вокруг мужа, как огненный сполох. Рыжие волосы и веснушки – ну кто мог бы признать в ней армянку?
* * *
Поговаривали, что когда-то она была обычной армянской девочкой: черные как вороново крыло волосы и нежная кожа. Но случилось так, что однажды ее отец – человек злобный по натуре, – уличив Сирануш в каком-то мелком проступке, сказал ей, что лучше бы она не рождалась на этот свет. И девчонка исчезла. Ее не могли найти в течение трех дней, а когда она появилась, то и сама толком не могла объяснить, где ее носило. Но четко сказала, кто был с нею – ангелы. Ангелы забрали ее в ту же ночь, чтобы наказать отца. Ангелы были совсем молодыми, почти подростками, но уже успели разочароваться в человеческом племени, мелочном и мстительном. Эй, послушайте, разве можно винить в чем-то ангелов?
Когда вечером того же дня Иуда подходил к опустевшей Голгофе, первое, что он увидел, был крест одного из разбойников: тяжелое мертвое тело повисло, как будто сидя на деревянной перекладине. В оскаленных зубах, казалось, еще дрожала хула...
Потом увидел Учителя...
Но тем не менее даже те, кто относился к Сирануш хорошо, не мог не признать, что история была неправдоподобной. Кто может доказать твои слова? – спрашивали ее. Единственный, кто поверил и чье мнение в данном случае действительно имело значение, был ее отец. Когда Сирануш наконец вернулась, он держал ее на руках, плакал и смотрел ей в лицо. Она рассказала ему свою историю, и он поверил… Сирануш вернулась такой же, как и была, но только волосы ее сделались рыжими, и по лицу рассыпались веснушки.
Сначала почти не узнал.
С той поры отец стал следить за своими словами и уже не обижал ее.
Как хорошо он знает это тело, казавшееся почти прозрачным в длинных складках одежды.
Так, ладно. Сирануш позволила своему мужу вспоминать прошлое. А что? Пусть в полной мере насладится ролью местного историка. К тому же каждый должен услышать лекцию историка-армянина на его родном языке. О, это было одновременно возвышенное и эпическое повествование. Словно корабль заходил в гавань.
Теперь оно все распухло и было неестественно громадным. Оно сплошь было покрыто ссадинами и ранами. Рубцы от бичей переплетались с длинными полосами от палочных ударов. И всюду были маленькие и большие язвы от колючек на концах бичей.
– Сначала, – говорил Ергат, – турки пришли изымать у нас оружие…
Пальцы вытянутых рук торчали, как сучья на дереве, судорожно сжимая гвозди.
Тогда у него была первая семья – жена и маленькая дочь. Жили они недалеко от Вана, что в Турции. Был тысяча девятьсот пятнадцатый год, и Ергату исполнилось тридцать.
Голова, как бессильная подняться к небу, опустилась на израненную грудь в недоумении и безответном вопросе.
– Вот тогда и пришли турки, – говорил Ергат. – Чтобы нас разоружить.
Ужасно было смотреть на это тело...
Оба брата, словно два низверженных ангела – и высокий, и другой, пониже, – наклонились к старику, чтобы лучше разобрать слова. Как и положено каждому армянину, они знали все о Катастрофе. В этом смысле их жизнь была сродни усикам плюща, ползшим по каменным стенам. Каждое новое воспоминание выжившего в Катастрофе давало им возможность зацепиться за новый выступ.
И все-таки он казался Иуде единственным, удивительным и несравненным.
Не было и не будет такого.
Ергат рассказывал, что у него вообще не было оружия. «Только трусу нужно ружье», – думал он тогда. Но остальные жители деревни поспешили сдать требуемое к озвученному турками сроку. Ергату нечего было сдавать, не в чем каяться – и он, нарядившись эдаким щеголем, спокойно остался дома пить кофе. Он даже велел своей дочери, которой было тогда всего десять, налить ему порцию коньяку.
Иуда видел теперь, что победил он - распятый - в их неравной и страшной борьбе.
Еще до Крестных страданий он пленил мир собою. Уходя, он оставил его пустым и беззвучным. Распинаясь, он вознес его с собою на Крест. Вся красота обесценена и повержена в прах страшным сравнением с его непобедимым совершенством.
Но турецкие власти не поверили ему. Солдаты говорили, что знают, где Ергат прячет оружие, и обвиняли его в неповиновении. Они говорили, что он может использовать свое ружье, которого на самом деле не было, против турецких военных.
Вся радость отравлена жгучим ужасом его неимоверных страданий. Его Кровь будет теперь разлита даже в солнечных лучах, и запах ее будет теперь во всех ароматах.
Турки подозревали Ергата в том, что он относится к тем армянам, которые русских любят больше, чем их, турок. Тогда Ергат со смехом сказал им:
Если бы Иуда не совершил этого дела, кто знает, может быть, никто бы и не дерзнул поднять на него свою руку. И тогда его страшная мечта рассеялась бы, уступая послушной и терпеливой любви мира. И не там, за гранью гроба, но здесь, на земле, воссияла бы Божественная улыбка воскресения...
Но он, Иуда, он сам воплотил это безумие.