– Никаких, – сказал он. – Вам срочная телеграмма, хозяйка. Из славного города Миусска.
И отработанным за эти годы до автоматизма движением выдернул из железной петельки ремешок (сложенный вдвое, как же, почтарский шик!), не глядя достал положенный в малое отделение сложенный вчетверо бланк с синей шапкой и большими белыми буквами СРОЧНАЯ.
Марина его спокойно развернула. Митя наизусть знал, что она сейчас читает.
МАРИНОЧКА, СОЛНЫШКО МОЕ! ТЫСЯЧА ПОЗДРАВЛЕНИЙ И ТЫСЯЧА ПОЦЕЛУЕВ! ВЫЕЗЖАЮ НЕМЕДЛЕННО. ТВОЙ ЛЮБЯЩИЙ ТОЛИК.
Ее очаровательное личико изменилось – радости, тепла, любви в глазах прибавилось невероятно – вот только все это неким образом текло мимо Мити, в сторону того, кого здесь не было. Он все прекрасно понимал – понял сразу, еще на Главпочтамте, когда вышел с телеграммами во двор и прочитал адресованную Марине. Что тут особенно понимать…
– Что, это и есть любовь всей жизни? – спросил он без малейшей язвительности, скорее равнодушно. Язвительность тут была совершенно ни к чему: глупо сердиться на жизнь за то, что она есть…
Затуманенный взгляд Марины стал самую чуточку виноватым:
– Митя, ну вот так получилось… Я с тобой не играла, нисколечко. Ты просто замечательный, я успела понять… Я бы себе другого, наверное, и не хотела, но вот так всё обернулось… – И добавила тверже: – Да. Это любовь всей жизни. С девятого класса. Я думала, ее лишилась навсегда, а оказалось, всё продолжается… Пойми меня, пожалуйста.
– С девятого класса? – усмехнулся Митя. – Солидный стаж… – И все ж не удержался: – Может, он тебе и целку ломал?
– Митя… – сказала Марина с легким укором. – Ну зачем ты так? От тебя совершенно не ожидала… Я же не виновата, что он есть. Да, кстати, он, в десятом…
А я бегал в школу в пионерском галстучке, зачем-то подумал Митя. И в ближайшем к дому киоске покупал «Пионер» с самым натуральным комиксом «Смехотрон и Полиглот попадают в переплет», с первыми повестями Крапивина. И плохо верил Пашке с Васькой, когда они расписывали, как здорово заниматься онанизмом – казалось невероятно глупым теребить эту штуку, что в этом приятного? А Марина в это самое время…
– Митя, – сказала Марина с некоторой тревогой. – Ты же не думаешь, что я плохая?
Улыбка у Мити получилась кривой:
– Что, тебе еще важно мое мнение?
– Важно, – сказала Марина, глядя ему в глаза. – Правда. А уж веришь ты или нет, не все равно. Мы ведь были не чужие, и было еще что-то кроме простого секса, пусть и не любовь…
– Не бери в голову, – сказал Митя. – Никакая ты не плохая. Так уж карта легла, что тут сделаешь? И ни хороших, ни плохих…
Один плохой всё же есть, подумал он. Коли уж с этим согласен повидавший жизнь Акимыч, рядом с которым Митя – щенок. Но разве объяснишь ей что-то, когда – любовь всей жизни?
– Митя, можно тебя попросить? Не рви мои портреты, пожалуйста. Не хочется думать, что от них остались клочки в помойном ведре. Просто запрячь куда-нибудь подальше и не доставай никогда. Но пусть они будут.
– Я и не собирался, – сказал Митя.
Он и в самом деле не собирался. Другое дело, если бы она блудливо изменила. Но ведь – любовь всей жизни. С которым она стонала в постели, когда Митя еще в ножички и в штандер играл…
– Спасибо. Я…
Звонок в дверь стал для Мити сущим облегчением. Тягостно было торчать вот так, перебрасываясь пустыми, в сущности, фразами – но и уйти не было сил.
Марина прошла в прихожую, щелкнул замок, и тут же раздался ее радостный возглас:
– Толька!!!
И короткое молчание – а потом столь же короткий быстрый шепот. Они вошли в комнату – Марина уже прижимала к груди роскошный пышный букет – ну да, знаменитые миусские георгины, сирень, разноцветные анютины глазки… Обнимавший ее за плечи человек уставился на Митю удивленно и чуть досадливо, как на неожиданную помеху.
Симпатичный, даже обаятельный молодой мужик лет тридцати, и не видно в нем ни малейшей гнильцы – у таковой внешних примет не бывает, вопреки иным шпионским, детективным книжкам или просто советским опусам под шершавым названием «производственный роман». Одет безукоризненно, как писалось в каком-то импортном романе – джентльмен с картинки в модном журнале. На пиджаке синий институтский «поплавок-технарик» и значок «Ударник коммунистического труда». Один из штампованных персонажей Пильчичаков и иже с ним – образцовый советский инженер, герой сугубо положительный…
Митя понял, что недоуменное молчание начнет непоправимо затягиваться – и по-прежнему не знал, как отсюда убраться, чтобы выглядело непринужденно. Марина выручила. Сказала, смеясь:
– Толя, ты чуть свою телеграмму не обогнал, – и показала бланк. – Почтальон буквально минуту назад позвонил…
– Понятно, – сказал Толик, сунул руку в карман брюк. – Вам, молодой человек… э-э, полагается что-то?
– У нас зарплата хорошая, – сказал Митя. – До свиданья.
Выходя, он понял, что для Марины его сейчас просто-напросто не существует – глаз не сводила с образцового советского инженера, а уж что было в этих глазах…
Спустившись с крыльца, он резко остановился – к нему поспешал Акимыч, а следом, на полшага отставая, целеустремленно пер верзила в черном халате, лет сорока, могучий мужик абсолютно непьющего вида. Ага, вот оно что… Вездесущий Акимыч в роли пожарной команды.
– Батальонная разведка, ты без дел бываешь редко… – продекламировал Митя с кривой улыбочкой. – Акимыч, вот объясни ты мне: как ты во второй раз ухитряешься оказаться в самый разгар пьесы? Колдун ты, что ли?
Рядом с Митиным мотоциклом стояли «Жигули» последней модели – «шестерка» с четырьмя фарами, сверкавшая никелированными полосками, бежевой краской, разве что запылившейся чуточку. Акимыч посмотрел на нее, потом на домик.
– Да успокойся, батальонная разведка, – сказал Митя с неизвестно откуда взявшейся усталостью. – Нет там трупов, и раненых нет, только голубки воркуют… Слышишь?
Действительно, в приотворенное окно слышалась веселая, беспорядочная болтовня на два голоса.
Облегченно вздохнув (и не скрывая этого), Акимыч повернулся к своему оруженосцу:
– Володь, все в порядке, иди…
И двинулся вслед за Митей, когда тот пошел к мотоциклу.
– Нет, как это у тебя получается? – спросил Митя. – Как старики говорят, слово какое знаешь?
– Да какое там слово… – махнул рукой Акимыч, показал на главное здание: – Видишь на втором этаже два окна, угловое и рядом? У меня там кабинет. Ну, увидел твою тарахтелку, а там и Толичек подъехал. Ну и подумал: мало ли что… Знаю я вас, нынешнюю молодежь, у каждого нож в кармане…
– Акимыч… – поморщился Митя. – У меня мозгов хватает понять: если любовь всей жизни, десять ножей не помогут…
«Шмайсер» в его руках загрохотал, затрясся, заплевался короткими язычками пламени – и образцовый советский инженер в испятнанном кровавыми пятнами бежевом (интересно, машину под костюм подбирал или костюм под машину?), нелепо скрючившись, осел на землю.
Видение вмиг налетело и так же моментально пропало. А смысл?
– Акимыч, – тоскливо сказал Митя. – Я против тебя щенок, понимаю, ты такую жизнь прожил… Что, ей ничего нельзя объяснить? Хоть это гниль, ты сам говорил?
– Пока сама не поймет – не объяснишь, – сказал Акимыч, вот чудо, со словно бы дружелюбными нотками в голосе. – Иногда так и не понимают никогда. Ну, всего тебе самого. Езжай, что тебе теперь здесь…
Он кивнул и отошел. Митя движок не включал, сидел, упершись в потрескавшийся асфальт подошвами офицерских хромачей, жадно глотал дым, и в голове вертелось как нельзя больше подходившее к случаю блоковское:
На дурацком колпаке —бубенец разлук.За плечами вдалеке —семь речных излук.И сидим мы, дурачки,нежить, немочь вод,зеленеют колпачкизадом наперед.
Вот так. В одночасье лишился и Юльки, и Марины – и неведомой силой отшвырнуло в прежний мир, начавший было всерьез надоедать. Как ни странно, к лютой тоске примешивалась еще и некоторая радость – оттого, что ничего не пришлось решать самому, не пришлось делать выбор, судьба все сделала за него. Означало ли это, что он еще не повзрослел окончательно? Митя не знал. И не мог определить, что такое эта радость – нормальное чувство или гаденькое какое-то. И решил не ломать над этим голову – что кончилось, то кончилось, прошлое нужно уметь оставлять за спиной, может быть, еще и в этом заключается взрослость…
…Он мчался не просто лихо – нагло, обгоняя, подрезая, нарушая и превышая. Никакой растрепанности чувств, Митя оставался спокойным, как удав, не потеряв ни капли прежнего мастерства. Он просто-напросто не мог побороть желание побыстрее выскочить за виадук, убраться к чертовой матери из этого района, без Юльки и Марины ставшего словно бы пустым. Будь он мотоциклистом похуже, вполне мог уже пару раз убиться или вылететь кубарем на обочину – но навыки выручали, а на раздраженные сигналы клаксонов, а то и маты в опущенные еще по теплому времени окна было глубоко наплевать.
Впереди он увидел два идущих навстречу друг другу длинных автобуса – встречный и попутный. Архызская здесь была узковата, и, окажись они рядом, меж ними не смог бы протиснуться и детский велосипедик. Но пока что меж ними, сближавшимися на приличной скорости, оставался интервал, в который можно было проскочить на газах, – на что решился бы далеко не каждый.
Можно было, конечно, притормозить, пристроиться за попутным автобусом, а уж потом обогнать и выйти на простор. Сто раз такое случалось – но сейчас отчего-то показалось обидным, даже унизительным. Митя за последние дни потерял слишком много – кроме верного «сто шестого», перебранного буквально по винтикам…
Он крутанул газ, «Минск» взревел и помчался вперед, прямехонько в быстро сокращавшийся просвет меж тупорылыми кабинами автобусов. Кажется, у летчиков это называется «время принятия решения». Решение принято, и ничего уже нельзя изменить. Дорога чистая и сухая, но тормозить на такой скорости поздно, бессмысленно: мотоцикл опрокинет вместе с седоком, либо шмякнет о попутный автобус, либо швырнет под колеса встречного – его водитель (а глаза у него уже квадратные) тоже не успеет ничего сделать. А дальше вариантов только два: либо он успеет проскочить в просвет (а тот все у́же и у́же), либо… не успеет. Или одно из двух.
Не было ни смерти, ни страха, и абсолютно никаких мыслей не было – в такие моменты ни до чего. Только злой, яростный, хмельной азарт и надежда, что «Минск» не подведет, что он успеет.
Крепко держа руль, Митя несся в сужавшийся просвет.
Красноярск, 2020