Федерика Мандзон

Возвращение в Триест

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)





Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Редактор: Елена Барзова

Корректоры: Мария Прянишникова-Перепелюк, Татьяна Редькина

Дизайн обложки: Денис Изотов

Верстка: Кирилл Свищёв

Иллюстрация на обложке: Andrea Serio



Фотографии предоставлены издательством Narratori Feltrinelli



Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout^®



Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.



© 2024 by Federica Manzon

First Italian edition Giangiacomo Feltrinelli Editore Published by arrangement with Rosaria Carpinelli Consulenze Editoriali and ELKOST International literary agency.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *





Этот роман – плод воображения. Исторические события, места и персонажи, которые реально существуют или существовали, изменены авторским замыслом. Любое совпадение с реальными людьми или фактами следует считать случайным.
Посвящается Адольфо


Остров

В апреле мало катеров, что курсируют между материком и островом. Она шагает по заколоченному поселку: женщина с ногами как у цапли и морщинками у голубых глаз, как бывает у тех, кто рос в городе, открытом всем ветрам. В одиночестве бродит она среди пустующих дачных домиков: некоторые фасады щеголяют флагом «Динамо Загреб», висящим на бельевой веревке, стены других украшают отверстия от пуль. Альма поднимает взгляд к колокольне и видит, как чайка расправляет крылья. Утром она звонила в гостиницу на острове – спросить, можно ли забронировать номер. Можно, ответили ей неохотно. Времена меняются, но остров сохраняет свою неучтивость.

Тем временем небо прояснилось, выглянуло балтийское солнце. Кажется, она всю жизнь провела под таким вот небом в погоне за чем-то неопределимым. Однажды зимой в своем городе на востоке Италии, где-то в конце февраля, она шла по лесу барона Револьтелла, и деревья раскачивались от порывов боры[1], она сжимала руку мужчины, скользнувшую в карман ее пальто, и ее пробрала дрожь. Такое бывало с ней не раз: она знакомилась с кем-то, проводила с ним время, вместе всматриваясь в небо, разделяла с ним путь, но потом уходила.

Колокола отбили время, капитан катера вошел в рубку проверить, все ли готово. Альма спешит к трапу, на билет никто даже не посмотрел: она единственный пассажир, и вид у нее иностранки из северных стран. Где бы она ни жила, ее всегда принимали за неместную. То ли она ведет себя как-то неуверенно, словно приехала совсем ненадолго. А может, потому, что она медлит, прежде чем ответить на вопрос. И все думают, что она не понимает их язык, никакой язык, а ведь на самом-то деле она говорит на нескольких.

На палубе она облокачивается на поручни и смотрит вниз, чтобы увидеть, как мотор катера вспенивает воду, когда отчаливает. Однажды, когда отец держал ее на руках, шляпка у нее упала в воду. Купленная в Венеции соломенная шляпка с голубой лентой. В утешение отец повел ее вниз в рубку, присутствующие встали пожать ему руку, он перекинулся парой слов с капитаном, и тот вытащил из шкафчика под штурвалом прямоугольник синей материи с вышитой сбоку красной звездой и нацепил ей на голову. Альма сказала спасибо, а капитан с отцом многозначительно переглянулись.

Пилотка югославских пионеров осталась в детстве, нет и фотографий того дня: в то время мало кому из нас доводилось быть увековеченным на пленке, разве только по случаю какого-нибудь праздника, если выпадет удача поучаствовать в национальном параде и попасть на страницы Vjesnik или Novi list. Альма помнит, что на ней были голубые сандалии и матроска. Долгие годы она считала, что это воспоминание подсунуло ей воображение и оно выросло в пустыне семейной памяти с упрямством акации в Сахаре, но потом перестала об этом думать.

В те времена отец возил ее два-три раза в год на остров. Там царила атмосфера кинофестиваля с бокалами пенящегося шампанского. Залихватская атмосфера неприсоединившихся стран. Мужчины в пиджаках, галстуках и белых шляпах прогуливались по бульварам или разъезжали на маленьких кабриолетах; стада оленят щипали травку на полях для гольфа. Альма ныряла с плоских рифов и плавала под водой среди актиний величиной с кулак, кефалей и морских карасей[2]. Ей не разрешалось ни с кем разговаривать, она еще удивлялась тогда, как бы ей это вообще удалось, если тут говорят на непонятных языках. Порой она улавливала отдельные слова, смутно похожие на услышанные в своем городе в автобусе или на пляже за Сосновой рощей, куда приходили купаться словенцы из Контовелло.

Иногда на острове появлялись другие дети: синие пилотки с красной звездой, как у нее, белые рубашки и красный галстук на шее. Отец объяснил, что это пионеры, и она сказала, что тоже хочет быть пионеркой. Это еще зачем? Чтобы носить такую же форму! На самом-то деле она терпеть не могла, когда на острове оказывались пионеры. Банда, дикое племя. Говорят на своем секретном языке, свои непонятные жесты: хлопают друг друга ладонью о ладонь, стучат кулаком в кулак, вопят, ныряют с самых опасных южных рифов, свистят в два пальца. Иногда они утаскивали ее с собой на вылазки к виллам и через дырки в заборе подглядывали за тем, как официанты в форме разводят огонь для гриля, на широких каменных столах стоят вазы, пока без цветов, ворота охраняются военными. Никто из солдат их не ругал и не прогонял, даже когда они становились слишком назойливыми, потому что маршал обожал детей, фотографировался с ними на всех публичных церемониях, целовал и принимал от них подарки, поощрял спортивные игры, на которых частенько появлялся с женой и чиновниками, уцелевшими после очередных чисток.

Случалось, что Альма натыкалась на своего отца, тот гулял по аллеям острова в компании женщин с жемчужными ожерельями и курящих мужчин, он подмигивал ей, намекая, что сейчас неподходящий момент напоминать всем, что у него есть дочь. Проходя мимо, она слышала, как он говорит всякий раз на новом языке, слова так легко срывались с его губ, нанизываясь одно на другое, что никому не под силу было распознать его акцент, понять, откуда он родом и даже – на чьей он стороне. (Где он родился? Кем были его родители? И что у него за имя?) Эти элегантные женщины и мужчины не знали, что ее отец – бродяга, сочиняющий ошеломительные истории, и поет страшные колыбельные – дома он то появлялся, то исчезал, и никогда заранее не знаешь: вернется он или нет. На него нельзя было положиться. Он сбегал постоянно на восток, и ей с матерью оставалось только ждать его, вечное ожидание.

Детство Альмы до переезда в дом на Карсте вспоминается как череда сменяющих друг друга ожиданий и напряженных дней, когда ее мать приносила домой алюминиевые лоточки с поджаристыми чевапчичами, айваром, кипферлями, свеклой с картошкой – ужин к возвращению отца, не дождавшись его, нехотя съедали сами. И если во взрослом возрасте Альму несколько раздражал стук женских каблучков по паркету, то потому, что в те дни напрасной надежды ее мать надевала зеленое атласное платье выше колен с открытыми плечами и туфли на каблуках, которые часами мучительно стучали, перебегая из кухни к окну гостиной и обратно, пока не сдавались перед темнотой и не забрасывались в кладовку, оставляя в воздухе шлейф тревоги и боли.

В детстве ее мать подавляли шкафы, где на полках царил идеальный порядок: белье из жесткого хлопка, переложенное мешочками с лавандой и стружкой марсельского мыла; диваны в тон коврам и стенам. Она задыхалась от показного порядка и хорошего вкуса, так что любая форма неустойчивости, патологического беспокойства обладала дерзкой привлекательностью: мечталось бороздить просторы океана, но на самом-то деле она тосковала по берегу, лавируя на скверно сколоченном плоту, который швыряют бурные волны. В юности изучала историю искусств, и все говорили, что она стильно одевается, но, не досдав выпускные экзамены, бросила университет и вышла замуж за отца Альмы, славянина, чем навлекла на себя проклятья и угрозы, а затем и сдержанную враждебность своих родителей. Она не умела ничего делать, не готовила, понятия не имела, как заправить простыню под матрас, вещи валились у нее из рук, пачкали паркет, ставший липким, как столики в забегаловке. Она ни разу в жизни не пришла вовремя на встречу. Зато любила растения и цветущие сады, их дом, словно живая природа, противостоял грязному белью, чашкам c засохшим на донышке кофе и столу, усыпанному крошками. Она нашла работу в Городе душевнобольных: пришла на собеседование с горшком роз в руках, и это так понравилось доктору, мечтавшему о революционных изменениях, что он принял ее, дабы она привнесла немного хорошего настроения в эти места.

Иногда вечерами Альма слышала, как мать плачет в своей комнате. «Пойдем искать папу», – говорила Альма, но мать только качала головой, она не знала, где именно его искать за восточной границей, в какой югославской гостинице или на чьей вилле. Она утирала слезы краем простыни c серыми разводами и говорила, что они никуда не пойдут, а останутся в городе, потому что папа обязательно вернется. И Альма в свои семь или десять лет понимала: отца притянет назад город, а не семья. Если бы ей кто-нибудь сказал однажды, что она пойдет по его стопам, она бы посмотрела на него с ужасом.

* * *

Катер преодолевает короткое расстояние, отделяющее остров от материка, с вялостью бродячего торговца. В море поднялась бора. Вдалеке показываются очертания гостиницы, окруженной сероватой дымкой: фасад, напоминавший об австро-венгерском санатории или затерявшемся во времени Бальбеке[3]; интересно, носят ли там еще горничные плотные колготки телесного цвета, остались ли до сих пор элегантные, как из журнала мод, бармены и портрет маршала над полкой с ликерами? Сколько ей было лет, когда она побывала здесь в последний раз? В то время она еще плохо понимала язык и только догадывалась о сложностях отца.

Сейчас на краю мола стоит мужчина и смотрит на материк, держа руки в карманах. Альма путешествует с сумкой через плечо, куда влезает ноутбук, книга, несколько кофточек, сменное белье и базовая косметика: решение поехать она приняла импульсивно, не оставив себе времени на сборы, боялась передумать и бросить эту затею.

Яковлев Вениамин

Когда она сошла на берег, мужчина, держа руки в карманах, поздоровался с ней по-немецки.

Мальчик Толя в стране идиотов

В гостинице витает дух дезертирства. В холле старомодные плафоны на стенах излучают желтоватый свет, увековеченный на пленках «Кодак», ковролин все еще охристого цвета, сохранились и янтарные пепельницы, и кресла, где сиживали голливудские актрисы. Она регистрируется по-английски, мальчик на ресепшене в два раза младше ее, внимательно изучает ее паспорт, даже не подозревая, что она может говорить на его языке. Он молча выдает ей ключи.

Вениамин Яковлев

Мальчик Толя в стране идиотов

Толе было лет 5 или 50, или 500... Не всё ли равно? В стране, где Толя родился, времени не было и возраст исчислялся ростом, ранами, болями, битами... чем угодно, только не временем. Толя был очень маленького роста и поэтому назывался мальчиком.

Коридоры на втором этаже – как в советском общежитии, не хватает только дежурной на стуле перед дверью в общий туалет, отмеряющей кусочек туалетной бумаги или разорванной газеты. Но все же это гостиница для партийцев, и детали тут продуманны: на стенах – фотографии из путешествий, в номерах – паркет, но в ванной теперь уже капает из кранов ржавая вода, а на потолке мигает неоновый свет.

Папу Толи звали Мистери Техно, маму - Техно Порно. Отсюда полное имя мальчика значилось Анатолий Мистери Техно Порно.

Толя ходил в сад садомазохистов, возглавляемый тамошним аристократом маркизом де Садом. Охранялся детский сад двумя удавами - одного звали Хомо Сапиенс, другого - Чуин Гам; воспитательниц звали Ретроспектива и Заплатка. Заплатка вообще-то была нянечка, она была добрая и всё ставила заплатки, кому на сердце, кому на штаны; всем помогала. Все дыры лудила и заплатки ставила. Дети и взрослые любили её ровно настолько, чтобы не переставать презирать за ненавистное качество - доброту: доброту терпеть не могли на планете идиотов.

Были у Толи приятели: Хам (однажды он сорвал покрывало с наготы отца, черный, похожий на эфиопика, нахальный мальчик, к тому же карманник и предатель). Другого мальчика звали Фэд-Микрон, потому что его острые глазки как бы фиксировали всё происходящее на аппарате. Правда, было впечатление, что Фэд всякий раз забывал зарядить свои мозги пленкой и работа шла впустую. Маму Фэда звали госпожа Всуе, она владела лавкой для детей-недоносков (продавала одежду и ещё что-то запрещенное). Третьего Приятеля Толи звали Маг опять-таки не в силу его магических способностей, а потому что Маг всё запоминал и потом пересказывал, доносил. Ещё его звали Третье Око, глаз у него был немигающий, как в радиоприемнике. Мага все тихо ненавидели, за что чрезвычайно уважали - к тому же боялись.

Она выходит на балкон своего номера, лес на заднем плане молчаливый и заброшенный. А ей этот лес помнится похожим на большой английский парк. Создавать мифы вокруг прошлого, смещать границы реальности – в таком искусстве ей нет равных, она научилась этому с детства, когда проводила время то с матерью, то с отцом, то с дедушкой и бабушкой по материнской линии. Соперничающие друг с другом миры, между которыми именно ей приходилось протягивать ниточку, чтобы все не сошли с ума. Была жизнь с матерью, где в раковине громоздилась грязная посуда, в пепельницах – сигареты, а на диванах – гости, которые приходили и уходили, наполняя дом коробками с пиццей и бутылками вина, столичным выговором и суматошным весельем, порой заглядывали и душевнобольные, которые жевали ноги Альминых кукол, будто это жвачка. Там она могла пользоваться полной свободой: проводила целые дни в саду или колесила на велосипеде по тротуарам вокруг дома; если ей случалось упасть и ободрать коленку, мать ее вообще не слышала – ночью она обычно мучилась бессонницей, а днем досыпала, вставив в уши затычки из воска, так что Альма, немножко поплакав, забывала об ободранной коленке и крутила педали дальше, и никто ей не говорил не уезжать далеко. Была жизнь у бабушки с дедушкой, и это она любила больше всего: горячий шоколад на полдник, благовоспитанные беседы, картины маслом на стенах и подушки на диване с вышитой сценой охоты; уверенность, что именно она унаследует серебряные приборы, бокалы баккара и этот элегантный и светский образ жизни, а не их дочь. Они ведь советовали припрятать от матери старинные монеты, что дарили внучке на день рождения. У бабушки с дедушкой Альма отдыхала, тут всегда была для нее чистая пижама под подушкой и фрукты на завтрак, свободный стол, чтобы делать уроки, и идеально наточенные карандаши. А еще был ее отец. Белокурое огородное пугало, которое появлялось на горизонте без предупреждения. Высокий и прямой, он всегда приносил с собой атмосферу лета: белая, потрепанная на спине рубашка, брюки, идеально сидящие на бедрах, улыбка изумленная, неземная. Ее отец, тот, кто исчезал и появлялся вновь, тот, кто возил ее на остров коммунистов, одевал маленькой пионеркой и учил печальным балканским песням, давал попробовать сливовицу кончиком языка и водил в кино, приезжая домой.

* * *

О городская паранойя! Как ты легко входишь в плоть и кровь.

...Троллейбус шел минут 30, и все эти полчаса двое молодых мужчин не переставали смотреть в глаза друг другу с колким оскорбительным подозрением. Когда автобус остановился, их обоих отправили в дурдом, потому что у них возникло умопомешательство. Оказывается, каждый подозревал в другом контролера и на почве страха заболел манией преследования. Обратились в Госстрах, Госбанк, - но ведь не книжка жизни, - не помогло, имена не нашли и спрятали их в местной психушке под вальсирующим названием \"Мягкие Подушки\" на века, на века...

Альма дрожит от холода, тень от леса тянется до самого номера гостиницы, словно понижая температуру внутри на несколько градусов и преграждая путь приятному апрельскому солнцу. Она вдруг замечает, что изо всех сил вцепилась в перила балкона, будто боится упасть. Альма смотрит на свои пальцы, на словно восковые костяшки суставов. Она перестала носить кольца, когда поняла, что они не удерживают людей вместе.

По крайней мере, до конца света.

* * *

* * *

Толя работал в главке и ехал на службу. Был он чрезвычайно маленького роста и отсюда легковесен, как бумажный змей. Уже при выходе из метро какой-то малорослый толстый буйвол в очках толкнул Толю в живот так, что Толя отлетел на метр. Буйвол рвался к автомату газет, он спешил зарядиться духовной пищей до работы, боясь, что если не прочтет утром новости, не сможет крутить болванку и нажимать на педаль, изрыгая при этом богохульные ругательства на незнакомом языке. Буйвол ходил к пятидесятникам; нет, он не верил в Бога, дурни из страны Идиотов не верили ни во что, но ему на службе запретили ругаться по-идиотски, т.е. на языке тамошних жителей, и вот он пошел к пятидесятникам, чтобы научиться говорить (ругаться) на незнакомом языке.

У Толи были родственники: тетя Работа и дядя Робот. Оба, правда, игнорировали Толю, потому что работать он не умел, получал нули и дыры вместо валюты Отпетых Воров, а дядя Робот вообще Толю не замечал, считая, что при удобном случае просто даст ему чугункой по голове, и Толя пойдет на переработку в бензин, в котором дядя Робот очень нуждался, будучи не человеком, а машиной.

«Хочешь посмотреть на зоопарк?» – спрашивал ее отец, как только они оказывались на острове, даже если они и бывали там неоднократно. Зебры, степные и горные, которых привезли из Гвинеи, зебу, которого прислал в дар премьер-министр Индии, овцы из Сомали, с молочно-белым туловищем и черными мордочками, и еще антилопы. «Пойдем к Сони и Ланке!» – весело торопил отец, и от этой фразы по ее телу словно пробегала тысяча электрических искорок.

\"Деус экс машинка!\" (*Бог из машины) - обзывал Толя своего ненавистного дядю, когда тот приходил в гости к своему брату Порно Техно и сестре своей, жене брата каинтессе (поэтессе из рода Каина), Мистери Техно. Все трое были заядлые каннибалы, в чем, собственно, и состояло их хобби: они любили на досуге позабавиться человеческим мясом, благо убивать было кого, законов не было - потому что не было Бога, а значит, можно было убивать и грабить как и где угодно. Потом, делали людей просто: раз-два и новый человек получался, поэтому цена человеческой жизни была даже не грош, а меньше, полгрошика.

Деда Толи звали Хронофаг, Детоубийца времени. Старик Хронофаг был страшный, какой-то смердящий, усатый, и все его чуждались; говорили, он умеет время убивать, большой специалист по убийству чужого времени, и ещё говорили, что своего времени у него давно нет и что он пуст изнутри.

Ей нравились слоны, полученные в дар от индийской принцессы, или ей просто нравилась история индийской принцессы. Их посещения зоопарка надолго не затягивались, на самом интересном появлялся кто-нибудь и звал отца, тогда он натягивал пиджак на костлявые плечи. И пусть он всегда носил элегантные брюки и белоснежные рубашки, у него всего равно был вид человека, просто проходившего мимо, того, кто подходит к барной стойке пропустить рюмочку, прежде чем бежать дальше, раствориться в большом мире. Он запрыгивал в некий кабриолет, мчавший его туда, где гремел праздник и решались судьбы. Радостное возбуждение и экзотика испарялись вместе с ним: Сони и Ланка снова становились двумя толстокожими, распластавшимися на соломе в тенистом углу загона, откуда-то доносились крики ссорящихся буйволов, и от беготни стада зебр дрожала земля.

* * *

Рожали и зачинали идиоты так: с разбегу они бросались навстречу друг другу и потом с полчаса стояли, тесно прижавшись пастями, винтами, ртами и всем, чем хотели, потом навсегда расходились, изрыгая брань на непонятном им языке, и тот робот, который был меньше ростом и первым разжимал металлические объятия, вскоре выбрасывал из себя маленького удавчика, косточку, из которой впоследствии выходил новый идиот.

Время на острове растягивалось: нескончаемое время, длиной в целое лето.

После родов нового живчика помещали в камеру \"Инкубатор\", где растили в тепле, пока юное тельце не обрастало винтиками и болтами и становилось настолько неразболтанным и политически благонадежным, чтобы ходить на работу и тратить деньги по расчету, так, чтобы до смерти хватило, а желательно ещё и после, лет на сто. Ведь кормили верующие в загробную жизнь египтяне свои мумии, ставили около них горшки с пищей.

* * *

Были идиоты так умны, так умны, что Толя не то что не мечтал стать сродни им, но числился бесперспективным дебилом и ходил в школу для духовных недоносков, во главе которой стояла очкастая профессорша по имени Сумасшедшая Крыса. Крыса страшно кусалась, и после её укуса дети смирнели; по этой причине и оставалась Крыса директоршей такого заведения с дурной репутацией, школы для дебилов-недоносков.

Дети, забытые на обочине официальных торжеств, бродили группками или каждый сам по себе. Мы выходили к морю за парком, спускались по скалам и болтали ногами в воде, поглаживая актинии и поднимая рябь вокруг черных морских ежей. Иногда подплывали мелкие морские караси. Мы протягивали руки и дотрагивались до них, играя, как будто превращаем их в акул или в морских змей с десятью рядами зубов. Мы обдумывали какие-то свои неведомые мысли, не в силах оторваться от воды, пока набежавшая волна не обрушивалась на шхеры и не забрызгивала нас с головой.

Сестрицу Толи звали Пилюля. Пилюля была институтка, скучная и надоедливая, так и хотелось проглотить её, чтобы однажды её совсем не было, но было это невозможно: распоряжаться жизнью и смертью роботов мог лишь заведующий Магазином, патриарх тамошних, Отцепарх Автопаркович Хоррорвакуев, или попросту Лютый Страх Пустоты: дули в него, дули и обнаружили однажды записку со словами: \"После меня - хоть потоп. Ной\", отчего некоторые так и прозвали его Ноем, а всю планету соответственно Ковчегом, спасшимся от потопа исключительно в виду хозяйственных способностей главного градостроителя г-на Ноя Хоррорвакуева.

Ной был сильный человек, видавший виды, много литературных и художественных видов; прошел он школу Босха, т.е. жил на всех тех картинах, которые нарисовал блаженной памяти художник шизофреник, и поэтому, слывя многоопытным шизо, пользовался заслуженным уважением в среде идиотов, оттого так продвинули его по службе и вверили ему целый троллейбусный парк страхов и душ, привязавшихся к болтам и винтикам.

Остров – это ключ, но Альма не знает, от какого ящика. Сейчас тут пустынно и хлещет ветер, но в те времена, когда она приезжала сюда с отцом, тут всегда была толпа встречающих, машины с водителями, актрисы на высоких каблуках и суматоха на заднем дворе отеля. Когда тут были женщины, воздух словно искрился, дипломатия сбавляла обороты и гости больше напоминали обычных отдыхающих. Да и отец расслаблялся, они больше времени проводили вместе, гонялись за павлином-альбиносом или плавали в бухте у римских развалин, где вода теплее: отец умел надолго задерживать дыхание, опускался на самое дно, ворочал крупные камни, попутно сдирая с них скальп из водорослей, вокруг тут же собирались косяки зубаток и плыли за ним, как крысы за дудочкой крысолова. Дети ныряли вслед за ним, и он дурачился, перекрикиваясь с ними на всевозможных языках.

О душах весьма занимательно.

Толя был пуст, как грусть, и гол, как сокол, и однажды ему явилась душа его, очень напоминавшая Толю. \"Ты кто?\" - спросил мальчик. \"Я твоя душа. Хочешь, я войду в тебя?\" - и Толе стало так тепло... Захотелось ему погреться у печки души своей.

Альма никогда заранее не знала, когда поедет на остров. Отец всякий раз появлялся без предупреждения на пороге их дома на Карсте, куда они переехали, когда сожгли все мосты в отношениях с мамиными родителями: всегда взбудораженный, счастливый, с охапкой помятых газет, в глазах азарт того, кто рьяно следит за новостями. Потом он объявлял, что назавтра они уезжают, и вел мать на ужин в осмицу[4] в Саматорце или к рыбакам в Дуино. У него была способность делать эти моменты незабываемыми – прерогатива легкомысленных и эгоистов или тех, кого вечно непреодолимо тянет к чему-то такому, чего другие, особенно семья, не понимают. На следующее утро они вдвоем уезжали на рассвете, как беглецы, Альма волочила за собой подушку.

Как только душа вошла в Толю, его стали окончательно чуждаться, и даже в таком гнилом заведении, как школа для дебилов и недоносков, поместили в изолятор, где автоматический молот бил его по макушке каждые пятнадцать минут, затем другая авторука мазала место, что-то туда сыпала, смазывала, следовал новый удар молотом по тому же месту, смазка, рубцевание - так Толю лечили от скудоумия.

\"Ум... Аум... ОМ...\" - какие-то страшные шорохи отдавались в кленовой душе тонкострунного Толи, и в нем зрело что-то всем чужое, глубоко ненавистное, непонятное никому...

* * *

* * *

Мама Толи Алиса Техно Порно была в прошлом Афродитой из какого-то старого заброшенного сарая, где совокуплялись оголтелые маньяки, не найдя себе места ни в сумасшедших домах, ни в домах презрения, ни в публичных. А кто валялся в канализационной трубе, что проходила под городом; туда хмурый сторож Паникадило, рыжий и подвижный, как заведенная статуя, сбрасывал по утрам опустошенные тела любовников - каких-то ос, коз, самок, самцов, короче, существ, совершенно непонятных Толе, далекому от человеческих страстей.

Когда Толя ходил в туалет, то запирался в кабинке и плакал: единственное место, где он мог предаваться воспоминаниям и мечтам без страха, что его повесят, или растопчут, или раскатают как тесто.

А было что вспомнить Толе: детский сад, няню Запеканку и другую молодую надсмотрщицу, Яичницу. Запеканка была очень доброй няней, а Яичницу никто не любил, она носила очки и лицом напоминала яичницу, т.е. была мучима детородной генетической мыслью о том, как из двух инкубаторских яиц получилась такая непонятная мешанина в виде её лица и образа.

На острове в этот апрельский день улицы пустынны и безлюдны, перед музеем припаркован «Кадиллак» маршала, но никто его больше не полирует до блеска, это реликвия под чехлом, иногда арендуемая для свадеб в ностальгическом югославском стиле. На табличке рядом написано, что это подарок эмигрантов из Канады человеку, который был чем-то бо́льшим, чем глава государства: отважным бойцом, тем, кто осмеливался не повиноваться русскому отцу народов и при этом выходить сухим из воды. Альма помнит маршала. Когда он выходил на пристань, мужчины надевали пиджаки. Маршал крепкий, массивный, загорелый. Она помнит его высоким, но, может, он таким и не был. У него зеленоватые глаза, решительные и спокойные (кто-то говорил, что они цвета незабудок, «змеиные глаза» – писали американцы в своих отчетах). Он улыбался с пленительной искренностью. В рассказах ее отца, когда они сидели на обрыве, болтая ногами в теплой воде бухты, маршал становился воинственным сувереном: у него имелось тринадцать золотых сабель, десяток орденов, тоже из золота, с брильянтами, шестнадцать югославских знаков отличия и девяносто девять иностранных. В мире, разделенном холодной войной, все его уважали, как это бывает с диктаторами. Несколько лет спустя эти героические истории стали восприниматься двояко: на первомайской демонстрации студенты притащили огромное зеркало и повернули его к трибуне, чтобы суверен, или тиран, мог в него посмотреться. Она так и не поняла, стоит ли восхищаться или осуждать этот поступок.

* * *

От описания жизни и быта планеты Идиотов я избавлен, потому что тамошние придворные художники, Брейхель и Босх, идеально изобразили нравы своих соотечественников.

Вся планета располагалась на огромном корабле, который однажды вместо того, чтобы пойти ко дну, сел на мель. В трюме находился один святой, и по сей день его не выпускали, держали его долгие века в трюме, и можно сказать, что ветхая планета только оттого функционировала - клеточки её детородные и уродливые - что на них молился святой, блаженный старичок с длинным крючковатым носом.

Однажды на острове маршал обратился прямо к ней, стоя так близко, что были видны желтые крапинки на радужной оболочке, она попятилась от страха и спряталась среди других детей из хореографического номера, а он ей улыбнулся.

Тот святой однажды воскресил мертвого, после чего ему приказали воскрешать всех подряд, а он не смог и отказался. После этого его прозвали халтурщиком и посадили на голодный паек. Святой радовался, смеялся, прыгал, танцевал и молился, и, конечно, на непонятном языке.

Вообще в краю идиотов все говорили на незнакомых языках. Общение, цивилизация - всё это казалось в прошлом. Философия провозгласила окончательное отчуждение особей, невозможность постижения собеседника, ближнего и пр. Поэтому каждый говорил на том языке, который считал необходимым для себя. Каждый был родом с какой-то неизвестной звезды, и на каждой звезде той Разлетающейся Вселенной были свои языковые нормы.

В последний раз, когда она его видела, был день сведения счетов под потрескивающим сентябрьским солнцем. Отец велел ей: «Давай, иди и не попадайся никому на глаза» – и попросил бармена в белой рубашке и бабочке налить ему траварицу.

* * *

Однажды Толя зашел в лавку под названием \"Котлетная\". Нетрудно догадаться, что мальчик захотел котлету. Его встретил огромный удав Чуин Гам. \"Мне котлетку\", - прошептал Толя. \"Умыу, - с пониманием откликнулся удав. - Ты хочешь, чтобы из тебя сделали котлетку?..\"

Альма направилась к руинам византийского каструма, на другую сторону острова, но по дороге испугалась ветра в пустынных полях и шуршащем лесу: девочка с красным галстуком на шее, которая бродит одна в окрестностях военной базы и могилы Купельвизера. Не послушавшись отца, она вернулась к гостинице, все пришвартованные в гавани лодки куда-то подевались, и там не осталось и следа человеческого присутствия.

Толя удрал в чем был, как был... Вот это да!..

* * *

Она поднялась по ступенькам, которые вели в патио, и оттуда подошла к высоким окнам столовой, почти полностью закрытым бархатными шторами, защищавшими ее от посторонних глаз. Внутри горел свет и клубился сигаретный дым. Так средь бела дня девочка подглядывала в помещение столовой, погруженной в полутьму: ей удалось разглядеть овальный стол с янтарной пепельницей на вышитой салфетке, мужчин, упирающихся локтями в колени, и маршала, на которого все смотрели; тот сидел в ротанговом кресле с сигаретой в руке. Маршал обратил взор к окну, и вид у него был будто сонный или такой, словно он чем-то глубоко опечален.

Чтобы закончить знакомство с родственниками Толи, упомянем также его тетку Подслушивающее Устройство, отдаленную сестрицу его отца Мистера Техно. Тетка Подслушивающее Устройство была какая-то настороженно-располагающе-разлагающая, лоснящаяся, мягкая, бесформенная. Казалось, она вот-вот распадется на составляющие элементы, что располагало к состраданию, а сострадая, человек как никогда искренен. На кого работала тетушка, Толя не знал, но имя у нее было, тем не менее, Подслушивающее Устройство. Сама тетка, агент Управления Космических Недоносков, называла племянника чужаком, предполагала его для какой-то политической миссии: ввинтить кому-то в правое ухо...

Больше сказать о Толе, по сути, нечего: родня, род занятий, карточка заполнена, а с нею и вся жизнь.

Потом появился отец, белокурый, гибкое тело пловца, прямо вот только что из бассейна. В отличие от всех остальных он без галстука, и это весьма для него характерно. Вот он подтащил стул к столу, устроившись во втором ряду, и вытягивает шею, будто наблюдает за партией в шахматы. Кто-то ему что-то сказал, но отец не разжал губ, и тот оставил его в покое. Солнце пригревало спину, так что девочке в засаде было хорошо.

Адью и пока.

* * *

Когда маршал обратился к отцу, она сразу это поняла, потому как все сидящие вокруг стола стали поворачиваться к нему, пока взор этих зеленоватых или желтоватых глаз не уперся в отца, а тот принялся раскачиваться на стуле. Они смотрели друг на друга несколько секунд – Бог и его создание. Потом отец вернул стул в устойчивое положение и произнес очень короткую фразу. Мужчины вокруг скрестили руки на груди, а отец снова заговорил, на этот раз он говорил долго. Голова маршала была едва заметно повернута к окнам.

У Алеши Кнопочкина был дружок Алик Копеечкин. Алеша был мальчик головастый, такой головастый, что голова у него от занятий техническими науками с полугодовалого возраста (к двум с половиной он усвоил начертательную геометрию, в чем упражнялся на песочной клумбе с папой) стала с огромную тыкву, тело, наконец совершенно задавленное умственной силой, перестало расти, так что голова занимала всё большее пространство. Алеша стал ходить в институт макроцефалов-галлюциногенов, где ему лазерной установкой что-то выжигали на лбу; считалось, что непомерно разросшаяся голова - своего рода наркотик. Определили: воды в мозгах столько, что можно щук разводить, и выкачивали воду из головы через специальную трубу \"отводной канал задних мыслей\".

Папа Алеши смастерил мальчику прибор: стоило Алеше нажать на любую кнопку, как сбывалось всё, что он хотел. В приборе было сотни рычажков, кабелей, пультов и пр., хотя размером он был с игрушечную железную дорогу.

Отец говорил, а остальные держали руки сложенными на груди, кто-то приложил ладонь ко рту. Альма поняла, что, если она сейчас пошевелится, все ее заметят. Солнце продолжало нещадно печь спину. Маршал что-то сказал, не отводя взгляда от окна, и тут отец поднялся со стула. Альма испугалась, что маршал приказал отцу избавиться от дочери, как Бог евреев потребовал принести в жертву невинного сына, только без возможности остановить его руку.

Как-то папа и мама ушли в театр Черной магии, где крутили какую-то страшную картину на экране.

Алеша нажал на кнопку, на другую - в соседнем доме огромная мусорная урна сдвинулась с места и высыпала содержимое в квартиру соседей Сексообжираловых. Сексообжираловы как раз доедали арбуз и смотрели какой-то каннибалистический фарс по телевидению. Хозяин, Сексообжиралов, обгладывал ножку индейки, как вдруг им на стол высыпала целая цистерна мусора, потом мусором засыпало весь дом, строение рухнуло, на него другое...

Алеша нажимал кнопки наугад, пока вся вселенная не превратилась в груду развалин. Алеша вылез из-под груды и увидел свою школьную учительницу Хоругвь Гориславовну, жену Змея Горыныча, тамошнего завуча. Хоругвь хотела схватить Алешу за горло, но вмешался его отец Технократус Спецификус, - мальчик спасся.

Не так давно дед ей рассказывал, что там, за границей, людей устраняют без причины – идол ее отца ссылает несогласных на остров, где расположена тюрьма, лагерь вроде нацистских, – представляешь, schatzi?[5] – и больше от них ни слуху ни духу. Она задумалась, уж не тот ли это остров, куда она наведывается с отцом, но не могла спросить у деда, потому что обещала никогда никому не рассказывать об этих вылазках на восток, особенно деду. Честное пионерское? Что это значит? Неважно. Да, честное пионерское.

Потом он с задумчивым видом стал рисовать на земле крестики-нолики, и игра показалась ему такой интересной...

* * *

Но отец не пошел за ней, чтобы принести в жертву тираническому Богу, он вообще не двинулся с места. Только поглаживал рукой худую шею, утопавшую в воротничке рубашки. Какой-то мужчина с пластиковым удостоверением, приколотым к карману пиджака, что-то говорил, а человек, сидящий рядом с ее отцом, выдернул у него из рук блокнот и швырнул на стол с явным омерзением, словно это волос, обнаруженный в тарелке с супом.

Однажды тетка Толи Подслушивающее Устройство пришла в дом Толиных родителей. \"Я вам говорила, что из сына прока не получится. Мысли его гнилые и не направленные в сторону техники. Следует Толю лечить\".

Толю направили в институт, где делали операцию по удалению души, поскольку планета астральных трупов, на которой имел безумную дерзость родиться маленький Анатолий, не терпела проявлений \"сентиментализма\", так называли человеческую нравственность тамошние моралисты. Был век техники, и любовь считалась замшелой старой девой с комплексом неполноценности.

* * *

Голубой блокнот теперь лежал между янтарными пепельницами на вышитых салфетках – противопехотная мина, при виде которой все задерживают дыхание, только бы она не взорвалась. Никто к нему не притрагивался. Отец по-прежнему поглаживал шею, а маршал смотрел в окно. Какой-то мужчина в полосатом галстуке что-то сказал, но маршал его прервал. Теперь все молчали. Отец собрался было сесть, но потом передумал.

Толин папа Аугьон Порно Техно был прелюбопытнейшим типом. Вместе с друзьями по работе он часами сверлил дырочки в каких-то искусственных материалах, а потом припаивал к ним какие-то металлические винтики. Глупая эта работа считалась необходимой. Впоследствии Толя наблюдал, как к получавшемуся аппарату кто-то прислонял ухо и радостно кричал, махал руками, подпрыгивал... Все это казалось Толе безумием, безумием...

Толю начали пытать и мучать с пяти лет.

Казалось, тишину вокруг отца можно потрогать рукой, как некую вязкую и липкую субстанцию. Маршал потушил сигарету в янтарной пепельнице, отец протянул руку, чтобы забрать свой голубой блокнот, но мужчина сбоку перехватил его руку, а другой убрал блокнот в папку. Маршал улыбнулся окнам и подал знак подошедшему официанту полностью задернуть шторы.

* * *

Один добрейший иудей как-то странно жизнь прожил: совершенно ни за что его упрятали в тюрьму, где он пробыл с пять десятков лет, и, едва успев выйти на свободу, попал под лошадь и забылся долгим сном... И вот, проснувшись в ином мире, начал он сокрушаться о своей семье, родне и о том, что не пожил на земле. И так горько плакал он, что один из ангелов смилостивился над ним и навел на него сон надежд, в котором показал, что происходит на той самой земле, о которой так тосковал каторжанин иудей с белой бородой и горящими глазами. Увидел старик черное чертово колесо наподобие того, что выставлено и работает в парке Сладости Славы имени Усатого Кота Сладкого, выстроенного в его честь другим усатым котом - параноиком по имени Стальная Крепость Страха Смерти ( Горький, Сталин и Парк культуры).

Тогда Альма побежала как можно дальше, чтобы отец не заподозрил, что она все видела.

На медленном вращающемся колесе было пять барабанов и старик прочел их названия: \"заработай на жизнь\", \"получи\", \"потрать\", \"пропади пропадом\", а внизу четвертый барабан был соединен толстой меховой трубкой с мешком, на котором было жирно написано \"переработка\".

Сегодня тоже пригревает солнце и в парке на острове тоже ни души.

Черный ангел подземной котельной открывал барабан номер 1, и в него засыпали невиданное множество костей, затем барабан закрывался и ангел котельной нажимал на рычаг. Слышался шум, кости, видимо, срастались и начинали лихо, алчно двигаться, видно, получившиеся из них фигурки зарабатывали на жизнь.

Затем колесо останавливалось, открывалась пасть первого барабана и всё содержимое выбрасывали во второй барабан \"Потрать\", затем опять закрывали жерла и нажимали на рычаг. Из барабана доносилась какая-то музыка, текла кровь, барабан трясся от ритмов.

Парнишка на ресепшене поднимает глаза от телефона, когда она проходит мимо: светловолосая женщина, высокая, как шведка, в легкой бирюзовой ветровке не по погоде. Они встречаются взглядом. Парень утыкается в экран мобильника.

Следовала следующая остановка, открывался барабан \"Получи\", выстраивалась длинная очередь. Старик открыл один барабан и увидел какие-то сталактитовые пещеры, испещренные змеиными взглядами и лошадиными черепами, по ним ползали муравьи и объедали астральные останки.

Следовала остановка барабана и содержимое камеры котла \"Потрать\" выбрасывалось в котел \"Пропади пропадом\". Слышались душераздирающие крики, свист... вскоре всё прекращалось, лопасти раскрывались, и оставшееся месиво пересыпали в камеру \"Переработка\", где, по-видимому, устаревшие кости подвергались переработке, затем заводили первый барабан, и обновленные кости снова начинали лихорадочно двигаться, чтобы заработать на жизнь, чтобы получить заработанное, чтобы потратить заработанное честным трудом и полученное по заслугам и чтобы пропадом пропасть...

Он Альму уже не видит, зато ее может видеть мужчина, который так и стоит на пирсе, теперь он смотрит, как она идет к бухте, и думает, что она иностранка, из тех, что путешествуют в одиночку, сумасбродка, чудачка. Ветер колышет ее как яблоню и выметает из головы все мысли. В роще нет больше оленей и павлина-альбиноса не видно, если он вообще еще жив.

Старик ужаснулся, отвернулся и стал горячо молиться Господу за то, что всемилостивый так вовремя убрал его с тоскливой планеты.

- Только один вопрос, - сказал старик ангелу. - Сколько лет прошло с тех пор, как я заснул сладким сном и дикая кобылица угодила мне копытом в неперестающий думать мозг?

В тот последний день на острове отец отыскал ее, когда уже смеркалось и сверчки давно уступили место цикадам. Отец прибежал к маяку запыхавшись, и Альма впервые убедилась, что она ему дорога, что ему страшно ее потерять. Отец взял ее за руку и потянул вниз с каменной ограды то ли грубо, то ли испуганно. Он словно собирался сказать ей что-то, но потом передумал, и они просто пошли к лодочному причалу. Теперь Альма иногда думает, а не является ли наследием тех дней с отцом ее способность молчать рядом с теми, кого любит, тот навык, которого она никогда в себе не замечала, пока кто-то не обратил на это ее внимание.

- Прошло всего 2000 лет...

- Ай-ай-ай, ой-ой-ой, вей... Какая радость, что я вовремя убрался с этой бойни!..

И опять начал молиться на освоенном им языке Нового Неба.

В тот день катер ждал их у пирса, и они сели на него, не оборачиваясь, оставив позади Бальбек, который, скорее всего, был Замком, не зная, вернутся ли еще когда-нибудь. Они вышли на палубу и облокотились на поручни, наблюдая за пенными гребнями волн, рассекаемых носом катера на два симметричных веера. Далекие огни материка казались точками, чуть крупнее звезд и только немного теплее, и, пока катер плавно приближался к берегу, на море опустилась ночь.

* * *

Георгий, сексманьяк 23 лет, ненавидел мир за непризнание своей графоманской гениальности. Он решил убивать, раздобыл маленькие бомбы и начал ставить их у отелей для иностранцев - отели взрывались один за другим. Потом он крался в женские туалеты и грабил растерявшихся клиенток, занимавшихся в кабинках лесбийской любовью и спекуляцией.

– Ты должна кое-что усвоить, Альма. Это очень важно, – сказал внезапно отец во тьме между водой и небом. – В жизни можно иметь какую угодно свободу, но если нельзя говорить и писать то, что думаешь, значит, что-то очень скверное уже близко.

Вскоре в стране не осталось ни одного поганого, как он называл здания, и его избрали премьер-министром. Зацвели луга, на них появились коровы, лошади, Бог пришел на их землю, возникли храмы. Георгий стал во главе новой Теократической Сообщности Лучших Идеального государства.

Вскоре Георгий замкнулся - паранойя, страх смерти... шальная пуля застигла его в тот момент, когда он охотился за чьей-то задней мыслью, породившей сумасшедшего кабана в лесу. Страна пришла в упадок, опять стали строить металлические отели и на месте бывших кладбищ инопланетяне стали устраивать мотели для своих нелетающих НЛО.

Она поняла, что он имеет в виду голубой блокнот, а не просто учит ее жизни.

* * *

Был на свете господин ОЛО - Опознанный Летающий Объект, у него была жена Приставное Колесо, и сын. Семья жила мирно и собиралась на каникулы в Швецию, как вдруг случилась беда. У Приставного Колеса сломался пристяжной ремень и шестеренка, её положили в больницу, а сын донес, что у матери, помимо официального, есть ещё два прокатных мужа, неопознанных летающих объекта.

– Ты знаешь, что это за человек, с которым я сегодня говорил?

* * *

Один затворник решил удалиться в пещеру, бывшую близ чудотворного источника. К источнику часто ездили странники со всех концов света, поэтому затворник вырыл пещеру невдалеке, вход замаскировал так, чтобы никто не заметил его, и жил в затворе, покидая пещеру лишь для сбора корешков и листьев, которыми питался.

– Маршал Тито, – гордо отвечает она.

Однажды, придя домой, обнаружил он в пещере огромную змею, змея разинула страшную пасть и проглотила живьем затворника. \"Буду как Иона в пасти у кита\", - подумал затворник и начал усиленно молиться. Были холода, и жить в черепе змеи оказалось занятием весьма приятным, там было тепло и всегда была пища. Старичок зажег спичку, спичкой свечку, свечкой лампадку и сел за псалтырь. Так прожил он в черепе змеи всю холодную зиму, а когда стало теплеть, воздух посвежел и воскресла земля, змея изрыгнула его, и старичок по-прежнему продолжал жить один в своей пещере.

– А знаешь, кто он?

* * *

Однажды Толя гулял по Стране идиотов, как обычно отвлеченно взирая на происходящее, думая о чем-то бывшем сверх его понимания... как вдруг остановился близ огромного каньона, над которым висела вывеска \"Космические Сны\". Толя бросился вниз и увидел целый лабиринт со множеством отсеков: сон \"Бетховен\", сон \"Индуизм\", сон \"Карма\", сон \"Искусство и науки\", сон \"политика\", \"спорт\", сон \"секс\", \"чревоугодие\", сон \"творчество\", сон \"самоубийство\".

– Диктатор! – ей показалось, что самое время блеснуть этим словцом, которому ее научил дед.

- Вы пишите?

- Пишу, чтобы не сойти с ума и не покончить с собой. Письмо - форма параноидальной разрядки...

– Кто тебе такое сказал?

Толя вышел вон, сел на осла и поехал в свой Иерусалим, в вонючую свою конуру двухкомнатной квартиры, где взял молитвенник и стал читать акафист Иисусу Сладчайшему:

- Спаси, Господи, всё, что видел я сегодня... Проснись, душа, от снов астральных...

* * *

Альма почувствовала, как напряглась рука отца, и знала, что он сверлит ее взглядом в темноте. Альма уткнулась взглядом в воду за бортом. Нет, она никогда не выдаст деда, в их семье считалось, что стукачество – это подлость и низость, достойная только высшей степени презрения. Надо сказать, что в доме никогда не скупились на презрение.

Однажды Толя шел мимо храма, бывшего в прошлом овощным складом, и ему на голову свалился ящик из-под инкубаторских яиц. Кто-то подбежал и намертво заколотил ящик. Толю погрузили в машину и увезли...

Толя в школе

– Без Тито страна не победила бы нацистов, – отчеканил отец. – Когда война закончилась, он решал, на чьей стороне быть: с Советским Союзом или с Соединенными Штатами, – это тебе известно?

Когда Толе стукнуло 6, что-то стукнуло Толю во сне по голове - не то клюнул его дятел в висок, не то какой-то лихой молотобоец решил перековать на орала мир его детсадовского детства.

Толю в школу собрали с оркестром, как бы отпевали, как бы на распятие, на виселицу. Пришел Толя в класс и обомлел: какие однокашники и какие предметы:

Он замолчал в ожидании, что Альма что-нибудь ответит.

1) Кафедра расчета: там преподавали все науки, связанные с расчетом: математику, спекуляцию, физику, логику, коммерцию, бухгалтерию, дипломатию, стратегию, тактику, вымогательство, шахматы и многие другие предметы, связанные с тайными ходами подсознания, сознания и сверхсознания. У Толи не было пока ни первого, ни второго, ни третьего и Толя жаждал обогатиться на кафедре способностью двигать фигуры по правилам, чему и учили в школе. Затем шла

– А мы с кем? – спросила она, помедлив.

2) Аудитория семейного шпионажа, где учили всем видам доносов и слежек; детям внушали, что должно исповедываться родителям, а поскольку родители не верят в Бога и нечисты, за ними будут следить, все их грехи будут фиксироваться в специальную книгу, и что дети не могут принести большей пользы государству, если будут следить за родителями, подмечать их пороки и сообщать об этом.

В старших классах учили шпионажу, военно-политическому и любовному (сложнейшая наука), затем преподавали

– Я и ты – мы ни с кем, – объяснил он. – Когда вся власть у двух человек, то они рано или поздно друг с другом договорятся, и единственное, что можно сделать, это не быть ни с кем, не дать собой распоряжаться, думать своей головой.

3) Искусство сплетен: в специальной комнате сплетен обучали мировой истории, географии и пр. гуманитарным наукам.

Следующей по этапу была

– Но Штаты и Союз не люди!

4) Кафедра садомазохизма, где дети учились истязать друг друга, при этом проявляя холодность садиста и мужество истязуемой жертвы. В кабинете садомазохизма находились какие-то сказочные предметы - петли, дыбы, ножницы и ремни. Далее следовала

5) Аудитория хеппенинга (по-нашему - действо), где детей учили различным групповым действам: факельным шествиям, аплодисментам, скандированию, а позднее - группенлюбви, группенбраку, группенсмерти.

Далее располагался кабинет нудизма или \"комната оголтелых\", где занимались ненавидящие одежду и ортодоксию, и изолятор - \"тюрьма\" - для неповинующихся.

– Со странами то же самое, – сказал он. Потом он мягко приподнял ее лицо за подбородок, заставил повернуться к нему, чтобы удостовериться, что она не пропустит в темноте его слова. – Пусть это кажется странным, но иногда страны ведут себя совсем как люди. Представь себе двух людей, которые ненавидят друг друга: Штаты и Союз, и пытаются всеми способами заручиться дружбой третьего, потому что рассчитывают так стать еще сильнее. И Штаты, и Союз попытались покорить маршала Тито, как сирены в легенде об Одиссее, каждый сулил свои подарки. Но никогда нельзя верить тому, кто кормит тебя обещаниями, понятно?

В классе вместе с Толей сидели 15 карликов-эксгибиционистов, занятых исключительно самопоказом и самоизъявлением; они наперебой рассказывали каждый о себе и упорно не хотели слышать другого... Две толстые девицы с заплывшими шеями, ушами, глазами, так далеко и глубоко заплывшими, что Толя с трудом различал черты лица. Учительницу их класса звали мадемуазель Забегаловка, поскольку Ирина Алексеевна заходила в класс редко, постоянно её забрасывали тухлыми помидорами, подкладывали кнопки под сидение и Забегаловка так люто ненавидела свой класс, что приходила только проверять задания, которые никто не выполнял. Остальное время дети рвали уши друг другу и по очереди мучали тех, кто послабее. Наиболее смышленые вообще не ходили на занятия, а бегали в соседний аквариум под названием сексробот.

Толина школа носила название ШЮТа (Школа Юных Технократов). На первом уроке завуч Дебила Львовна (нещадно била дебилов и была при этом похожа на львицу) заставила всех козявок, идиотов и маменькиных сынков выучить гимн техносу:

Альма кивнула.

ХАЙ, ИТР

НТР!

ХАНА ОЛ

– Нет, это важно. Ты правда поняла? – Он стоял так близко, что она могла ощущать тепло его дыхания.

ВСЕМ!

ОХНЕМ, ОХНЕМ

– Да.

ПОДОХНЕМ!

Или: Да здравствует (хай) научно-технический работник (ИТР), символ нашей научно-технической революции (НТР). Конец всем и всему (хана ол), предпримем усилия, друзья (охнем) - и соответствующий конец для технократических бурлаков, тянущих чугунную баржу на ветхих плечах. \"Дубинушка\" технократизма: \"охнем, охнем - подохнем\"...

– Нужно помнить об этом всегда. В твоей жизни будет куча людей, готовых посулить тебе свою дружбу, свою любовь и верность – то самое, что нет никакого смысла обещать, то самое, что просто есть, и всё, или же сходит на нет.

Гимн этот все новопосвященные учили на первом занятии и повторяли ежедневно:

ХАЙ, ИТР

– Я поняла. Мне больно, – сказала Альма, отец сжимал ее руку, сам того не замечая.

НТР!

Потом пришел директор школы Робот Энтеэрович Металлический Конь, специалист по Сексту Эмпирику, изобретший аппарат для занятий хеппенингом у старшеклассников - сексробот. Директор сказал, что учителя заняты, что у них нет сил и что поэтому ученики должны сами научиться истязать друг друга.

- Мы хотим на сексробот! - пискнула маленькая козявочка с хамоватым лицом потенциальной отцеубийцы, Ирочка-Копилочка.

Отец отпустил ее руку и отвел взгляд. Он присел на лакированную скамейку на палубе и ждал, когда Альма к нему присоединится. Потом они молча сидели рядом. В небе над ними сияли Большая и Малая Медведица, созвездие Лебедя и Меркурий низко над горизонтом.

- Сексробот - для подростков от пятнадцати, сначала пройдите курс садомазохизма, затем группингбрак; в 15 лет мы даем мальчикам напиток, после чего все страстно вожделеют претерпеть кастрацию, а затем становятся добрыми и беспопечительными служителями государственных институтов: их не мучают страсти, не терзает пол и свобода, поэтому они приходят и уходят с работы вовремя и не имеют идей.

– Папа, твоя страна – Югославия? – спросила она, когда катер качнуло уже у пристани.

- Дядя, а какие ещё предметы будем мы проходить в вашей школе для роботов? - спросил Толя с места.

- Основной предмет, мальчик, садомазохизм. У нас есть тренаж, где можно упражняться, оценки выставляют мучимые мучающим; основа - мазохизм, испытывать удовольствие от мучений (космический апофеоз), испытывать радость от боли, как у типов Достоевского. Будете, ребятки, писать интересные курсовые и сдавать друг другу зачет по технике...

Он улыбнулся, потом протянул ей руку, чтоб помочь спуститься по трапу, как делал, когда она была совсем маленькой.

* * *

Театр Психо. Из разговора в фойе дурлечебницы. Один врач другому:

– Югославии больше не существует, zlato[6], – бросил он в темноту.

- Говорят, с нас будет особый спрос. В Библии сказано: называющий другого \"рака\", проклят будет в век. А ведь рака значит больной, сумасшедший.

- Скоро на планете не останется ни одного здравомыслящего (смиренномудрого) и люди будут делится на больных-психиатров и больных-пациентов. Времена такие близятся, а духовно и невидимо они свершаются уже сейчас. Разве не вызвана большая часть социальной активности людей эсхатологической разрядкой, психопатологическими комплексами (неврозом запечатленности, страхом смерти, боязнью пустоты, бегством от себя)? Разве еврокультура - не патопсихотерапевтический кабинет для тихих неврастеников и вялых шизофреников? Там они ублажают себя музыкой, лепкой памятников, играми спортивными, социальными, семейными... Индусы продвинулись дальше нас. Для них безумие - не болезнь, не трагедия, а высшая форма познания, венчающая духовный путь. Так учит школа тибетской тантры. Однажды развитый ум подвигается на выбор Бога или безумия.

Шел 1976 год, а может, весь этот день она себе только вообразила.

* * *

Дом с маяком стоит до сих пор, и здесь на мысу тоже ни следа присутствия человека. Только ветер и скалы – разве что снайперов на крышах не хватает. Остров – это недолгая остановка или связующее звено. Альма решила заехать сюда перед тем, как вернуться в родной город и заняться наследством своего отца, неожиданно свалившимся на нее, когда уже казалось слишком поздно сводить счеты с семьей, прошлым, мертвыми и корнями – всем тем, что похоронено глубоко под землей.

Многим ее друзьям после смерти кого-то из родителей хотелось вернуться в места своего детства, попытаться найти на знакомых дорогах и перекрестках некое средство, которое поможет слиться с этими местами, расскажет, какими они были тогда. Но для нее город детства – скорее точка рассеивания, калейдоскоп возможных жизней – всех, которые у нее могли быть, если бы она сумела выбрать этот путь, а не иной, если бы сумела привязаться к чему-то, взращивая отношения с людьми, как ее мать выращивала розы, прививая к ним новые побеги. Но она не могла похвастаться таким постоянством, ей нравились растения в самом цвету, но потом она забывала их поливать или менять землю, и даже самые стойкие у нее погибали. «Почему ты никогда ничего не рассказываешь о себе?» – спрашивали ее друзья, которых она время от времени заводила и теряла, а имелось в виду: почему ты не рассказываешь о своем прошлом, о местах, откуда ты родом? Да просто потому, что она не знала, с чего начать.

Из своего детства она помнит остров, дни, когда она изображала маленькую пионерку, но от этих воспоминаний она давно отреклась и уже не уверена, что все это было на самом деле, она могла бы их и придумать, замещая ими жизнь с отцом. Ведь на способности представлять факты как увлекательные истории Альма построила свою карьеру, но не умеет применять этот талант к личной жизни, тем более к своему прошлому. Невозможно. О некоторых вещах я не хочу говорить. Но… Нет.

Тринадцать золотых сабель маршала, красный паспорт отца, который позволял ему свободно передвигаться по миру, – она унаследовала эту свободу и использовала для того, чтобы уезжать раз за разом, ничего не объясняя. И вот теперь, с балканской иронией, именно отец заставил ее вернуться в город на востоке страны, у самой границы: он оставил для нее комментарий, постскриптум, который надо забрать. Нечто большее, чем просто наследство, выкуп, чтобы затащить ее назад, именно сейчас, когда времена меняются. На пороге новый вооруженный конфликт, собираешься убежать от него тоже? Я ничего не знаю, оставьте меня в покое.

Нужно перестать тянуть время.

Остров – это неподвластная времени диорама. Он снимает любое напряжение, в бухте можно спрятаться под приморскими соснами, накренившимися от ветра, набальзамировать свое тело морской солью, слиться с римскими развалинами. Спокойствие острова навеки. Военная база на страже. Павлины-альбиносы. Маршалу бальзамирование казалось отвратительным, он не хотел кончить так же, как русские диктаторы. Альме нужно начинать с острова, перемотать пленку и посмотреть с начала, как старое черно-белое кино, такое восхитительно китчевое, которое сейчас иногда искусственно раскрашивают. Остров был съемочной площадкой для африканского короля и американских звезд.

Не тяни время!