– Держи. Пользуйся. Я согрелась.

Не говоря ни слова, она набросила куртку на плечи.

– Спасибо, Вайолет, – подсказала я.

– Спасибо, Вайолет, – передразнила она меня и сняла крышку с бутылки. – Хочешь?

Я покачала головой.

– Ты действительно думаешь, что нам надо бежать?

– Разве что ты предложишь что-нибудь получше. – Она повернулась ко мне. – Слушай, Ники наверняка скажет кому-нибудь про то, что мы сделали, – если уже не сказала. Теперь и Аннабел ненавидит нас, так что…

– Аннабел нас не ненавидит.

– Ты что, не видела, как она на нас посмотрела? Удивлюсь, если в будущем году она не попытается вышвырнуть нас из школы. – Робин сделала глоток и поставила бутылку на землю. – Никогда не видела ее такой злой. Никогда.

– Ничего, подобреет.

Робин пожала плечами.

– И знаешь, Алекс и Грейс не вернутся. Особенно если дело запахнет жареным.

– Вернутся-вернутся.

– Нет. Скорее всего, уже сейчас, пока мы тут с тобой рассуждаем, они сдают обратные билеты.

– Ну что ж, пусть так. – Я потянулась к бутылке. – Пусть так. Поехали. Куда скажешь? Как насчет Парижа? – Робин закатила глаза. – Я серьезно. Прихвати с собой гитару. Организуем гастрольную поездку, правда, я петь не умею. Но ничего, подержу шапку, в которую народ будет деньги бросать.

– Жизнь богемы, – засмеялась Робин. – Нас найдет прямо на улице хозяин какого-нибудь захудалого джаз-клуба. Ты научишься играть на саксофоне, а жить будем в славной квартирке наверху.

– Договорились. – В такую авантюру я, конечно, не верила, да и она, думаю, тоже. Мы просто играли, фантазировали, ребячились. Завтра, при свете дня, что-нибудь придумаем. А сейчас, под луной, на влажной от росы, сладко пахнущей траве, под настроение сойдут и фантазии.

– Пойдем, – поднимаясь, сказала Робин. Она сильно похудела – под платьем кожа да кости. Я протянула ей руку и смахнула травинки, прилипшие к ее ногам, на коже остались следы моих пальцев. – Возьмем напоследок от этой дыры все, что можно.

Она помчалась к площадке, где лунный свет поигрывал на железных перекладинах качелей, я за ней, и, описывая круги в непроглядной тьме, мы хохотали как безумные. Позади темнели башенные часы, но время для нас перестало существовать.

Лето

Глава 17

Где-то наверху оглушительно, как пистолетные выстрелы, захлопала крыльями сова, внизу, подо мной извивались, переползая через корни, черви. Я открыла глаза: на утреннем, нежно-оранжевого цвета небе, влажная от росы, висела полная луна, разбегались в разные стороны, точно пылинки, звезды. Голова болела. Я прижала к лицу холодные мокрые ладони, почувствовала, как свело замерзшую челюсть. Ночь всплывала в памяти смазанными пятнами, расплывающимися знаками: запылившиеся таблетки, отрывистые фразы из полузабытых заклинаний, летний ливень, под которым мы вымокли до нитки.

Я повернулась на бок, попробовала дотянуться до Робин, но нащупала только траву. Я села – мир закачался, поплыл перед глазами.

– Робин? – Голос у меня был надтреснутый, в горле першило. Я закашлялась, сплюнула и снова окликнула: – Робин?

Первые лучи солнца раскалывались, проходя сквозь плотную листву, небо тоже раскололось надвое инверсионным следом реактивного самолета, рев которого постепенно стихал вдали; над школьными зданиями щебетали птицы, кирпичные стены под косыми лучами утреннего солнца казались свежевыкрашенными. Я медленно, с трудом распрямилась, кости как солома, мышцы дряблые, словно накачанные водой. Повернулась и увидела, что кто-то медленно раскачивается на ветру над асфальтированной площадкой, вцепившись руками в цепи качелей: щиколотки скрещены, на одной ноге – белая туфля, ногти на другой накрашены бирюзовым лаком.

– Робин, – окликнула я, – Робин.

Так странно, сколько раз я произнесла это имя, может, это вообще было единственное слово, которое я в тот день выговорила и готова была повторять вновь и вновь: Робин, Робин, Робин. Я побрела к ней, чувствуя, как хрустят колени, бегут по икрам мурашки, по лодыжкам стекает роса. Смявшаяся куртка валялась на земле; я подняла ее.

– Робин, – позвала я. Голова ее была немного повернута в сторону, веки приопущены, ресницы мокрые от росы.

– Робин. – Я положила ладонь ей на руку. Рука была холодная, на ощупь неживая, как у пластмассовой куклы. Я стиснула ее, ущипнула, похлопала по обнаженной коже, впилась пальцами в ее бедро – от ногтей остались лунки.

– Робин, – в очередной и последний раз проговорила я – без толку, имя безответно растворилось в воздухе. Я отступила на шаг назад, склонилась над ней, вцепилась в плечи, опустилась на колени у ее ног. Рядом, под осколком стекла, валялся окурок самокрутки – и я поняла, что наделала.

Я сунула руку в карман куртки, стекло врезалось в пальцы, я стиснула кулак, почувствовала как потекла кровь. Глядя в белое лицо Робин: потрескавшиеся губы, синие пятна на щеках, серые тени под скулами, – я достала из кармана осколки пузырька из-под белладонны. Листки прилипали к моей окровавленной ладони, я поняла, что убила ее: яд, обернутый в папиросную бумагу самокрутки, светящейся в ночной темноте красным огоньком, проник между пальцев.

Я много чего могла тогда сделать, но не сделала ничего. Могла вызвать скорую, родителей, полицию. Могла позвонить Алекс, или Грейс, или Аннабел, попросить о помощи. Могла во всем сознаться, сказать правду о случившемся, страшную правду о девушке на качелях.

Но ничего этого я не сделала.

Я сидела у ее ног, смотрела на нее, молча умоляла снова дышать.

Потом распрямилась, пробормотала ее имя, снова взмолилась. Еще раз посмотрела на нее: синева под ногтями, белизна закатившихся глаз. Уже провалившиеся холодные влажные губы, еще мягкий язык, след от зубов на большом пальце.

Когда, интересно, ее найдут и в каком положении? Я представила себе ее тело обмякшим, гротескно, тошнотворно, неподобающе рухнувшим на траву. Я расстегнула браслет на ее левой руке, обвила им левую цепь качелей и застегнула снова; потом сняла свой собственный браслет и прикрепила им ее правую руку к правой цепи, умоляя Робин оставаться такой, какая она была в тот момент, – прекраснее, чем она мечтала.



Потом я поехала домой. Села в тот же дребезжащий автобус, прошла по тем же улицам; остановившись у русалки, выкурила сигарету, зашла в лавку на углу, купила новую пачку. Помахала миссис Митчелл, выгуливавшей неугомонно заливавшуюся лаем собачонку; дождалась, пока она захлопнет дверь, двинулась дальше. Вошла в дом, налила себе чашку чая, прошла мимо вздыхавшей во сне мамы; поднялась по ступеням, открыла дверь, заперлась изнутри.

Легла на кровать и уставилась в потолок. Моргая, я видела ее в смутных тенях, мелькавших перед глазами. Я постаралась не закрывать глаза, дождаться, пока она откроет свои, с закатившимися куда-то под череп зрачками. Дальнейшее представлялось неизбежным: шок от новости, бесконечные сообщения по телевидению, стук в дверь, полицейские, задающие вопросы, ответы на которые им прекрасно известны. Я – последняя, кто видел ее живой. Где я была в такое-то время и где в такое-то? Когда мы расстались? Была она тогда еще жива или уже мертва?

Они возьмут у нее кровь на анализ и найдут белладонну, частички которой все еще можно обнаружить в швах карманов моей куртки; они жгли мне кожу, когда я нащупывала их подушечками пальцев, убийственно жалили под ногтями. Меня спросят, откуда они там взялись, или сами вычислят после разговора с Алекс, которая скажет им (конечно же, скажет), что белладонну из ее дома украла я. Единственные подозреваемые – мы с Робин; она мертва, я жива: ситуация говорит сама за себя.

Все это я понимала – золотая нить судьбы – и все же ничего не делала. Просто слушала, как тикают часы, смотрела, как меняются краски дня – золотые, оранжевые, голубые, черные, – пока наконец не раздался неизбежный стук в дверь.

– Вайолет? – Мама постучала негромко и повернула ручку, но нашла дверь запертой. – Можно с тобой поговорить?

– Я сплю. – Сердце у меня ушло в пятки.

– Это на минуту. После доспишь.

Я слезла с кровати и отперла дверь. Она выглядела старше обычного, кожа пожелтела и сморщилась, словно слезы оставили на ней свои неизбывные бороздки.

– Там новости передают, дорогая, по-моему, тебе надо посмотреть.

Я закрыла глаза, задержала дыхание. Что это за новости, я догадывалась, только все еще надеялась, что мать не уловит связи со мной. Разве я говорила ей что-нибудь про Робин? Называла ее имя? Или ей просто кажется, что мне будет интересно, потому что речь идет о девушке из моей школы, на территории которой все и произошло?

– Пойдем, – сказала она и потянула меня своей костлявой рукой, на которой под сухой кожей проступали голубые веревки вен. – На словах не расскажешь.

О господи, взмолилась я в краткий миг облегчения, мною явно не заслуженного, лишь бы руки не дрожали, лишь бы тошнота прошла, села в давно опустевшее отцовское кресло и обхватила руками колени; мать переключилась на новостной канал. Я же смотрела мимо экрана на колченогую подставку из древесно-стружечной плиты; от нее тянулся в стене покрывшийся толстым слоем пыли короб для проводов. Я глубоко вздохнула и попыталась сосредоточиться.

«ВТОРОЕ УБИЙСТВО В ТИХОМ ПРИМОРСКОМ ГОРОДКЕ», – гласила бегущая строка, между тем как женщина с кукольным личиком что-то неслышно говорила на фоне ярко освещенной, выдержанной в голубых тонах студии. Сердце мое бешено колотилось, старое, болезненное чувство: меня буквально парализовало от страха. Неужели мне снова предстоит увидеть ее, теперь на экране? Неужели покажут дело рук моих?

Камера выхватила мужчин в белых костюмах; выйдя из полицейского фургона, они низко наклонились и принялись что-то сосредоточенно рассматривать через живую изгородь; потом кадры с панорамой города, гораздо более привлекательного, чем в действительности, глянцевого, как на открытках, продающихся на набережной.

– А сейчас прямой репортаж с места события, – послышался громкий голос с экрана.

Я закрыла глаза.

– Вайолет, – позвала мать, и я посмотрела на экран, стиснув кулаки. Там возникла парадная дверь дома, где живет Грейс, окно разбито; полицейский с землистым лицом, выражающим с трудом скрываемый ужас, спускается по ступенькам. Я низко наклонилась, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание и сжимается горло.

Одетая во все черное, с расширившимися от возбуждения глазами, с гладко зачесанными назад нереально блестящими волосами, журналистка говорила прямо в камеру, не спуская с меня глаз.

– Жертва была найдена сегодня утром у себя дома с ранениями, не совместимыми с жизнью. Соседи позвонили в полицию с жалобами на то, что они назвали чем-то похожим на доносящийся из дома вой собаки, нарушающий покой тихой улицы на окраине города.

– Она не… – начала я и, не найдя слов, остановилась. Царапины на теле Грейс, припудренные синяки. Мы все знали, что может стать еще хуже. Более того, мы знали, что будет хуже. И все же, говорили мы себе, проще, деликатнее не замечать всего этого. Не вмешиваться. Пусть сама разбирается как считает нужным. В этом смысле мы все оказывались соучастниками.

– Полиция, – продолжала журналистка, – описывает сцену внутри дома как «шокирующую». Жертва расчленена, совершенное преступление не имеет прецедентов в нашем городе, более известном историей о… – Она остановилась, посмотрела в сторону; камера переместилась, остановившись на бледном, средних лет офицере полиции; на лбу у него выступили крупные капли пота, под глазами залегли серые тени.

Он откашлялся. Замигали фотовспышки, к его лицу приблизились микрофоны.

– Сегодня около пяти часов утра в полицию поступил звонок с вызовом в данный район для расследования того, что предположительно оценивалось как домашнее насилие. На место отправилась группа, которая, войдя в дом, была потрясена при виде жертвы варварского преступления, которое, несомненно, отзовется болью в сердце каждого жителя нашего мирного города. – Он стер со лба пот. – Мы призываем всех жителей этого района сохранять спокойствие и сделаем все от нас зависящее для поимки преступника, проверим все версии. – Он глубоко вздохнул, слегка откашлялся. – На данный момент мы можем лишь подтвердить, что жертвой убийства стал хозяин этого дома, пятидесятипятилетний Мартин Холлуэй.

Я откинулась на спинку кресла, с трудом подавив позыв к рвоте. Снова закрыла глаза, почувствовала, как затылок утопает в подголовнике, попыталась вникнуть в доносящиеся с экрана слова.

– Хотя на столь ранней стадии расследования мы, разумеется, утверждать ничего не можем, кое-что указывает на ритуальный характер совершенного убийства. В настоящее время мы пытаемся установить местонахождение дочери мистера Холлоуэя, семнадцатилетней Грейс, которую никто не видел со вчерашнего вечера. Мы не исключаем возможности похищения и не откажемся от этой версии, пока не убедимся в том, что мисс Холлуэй находится в безопасности. Грейс, если вы сейчас нас слышите, свяжитесь, пожалуйста, при первой возможности с местным отделением полиции.



Я знала, что ее не похитили. Исключено.

– Из этого все равно ничего бы не вышло, – прошептала она тогда в разговоре с Алекс, думая, что я сплю.

– Вышло бы, если выбрать правильный момент, – возразила Алекс.

Обе они словно воображали себя персонажами пьесы, разыгрываемой в театре абсурда. Впоследствии выяснилось, что так оно и есть. И к стыду своему вынуждена признать, что я оказалась на той же сцене.

Прошло еще двадцать четыре часа, прежде чем нашли Робин. Она по-прежнему раскачивалась на качелях, волосы пропитались росой, пальцы впились в цепи.

Обнаружил ее по дороге в школу, возвращаясь из дома за забытыми ключами, привратник; не забудь он ключи, она могла прокачаться на качелях все лето; кожа ее постепенно сходила бы слоями, плоть гнила, кости растрескивались. Я до сих пор, бывает, задаюсь вопросом: избавила бы я ее по крайней мере от этого позора? Хотелось бы думать, что так, но честно говоря – вряд ли.

Зазвонил телефон – он все еще стоял на верхней площадке лестницы. Я упорно не отвечала, пока не заложило уши.

– Да?! – рявкнула я в трубку.

– Вайолет Тейлор? – Голос из прошлого, тот самый журналист.

– Да, и что дальше? – как и в прошлый раз, ответила я.

– Это Дэниел Митчелл из «Ивнинг ньюз». Я уже звонил вам. Хотел поговорить о вашей подруге, мисс Адамс.

В голове что-то щелкнуло; ожило какое-то воспоминание. Голос напомнил о плакатах на стене, о глазах в окне.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Дэниел Митчелл. Из «Ивнинг…»

– Минуточку, Дэнни Митчелл? Как тот самый, что живет в соседнем доме?

– Это моя бабушка, кажется, живет в соседнем с вами доме, – запнувшись ответил он. – Я там больше не живу.

– Кажется?! Какого хрена, что за игру ты затеял, Дэнни?

– Я репортер. Из «Ивнинг…»

– Ну да, ну да, из «Ивнинг ньюз», это понятно. Но ради всего святого, сколько тебе лет, мальчик? Двенадцать?

– Восемнадцать. Я там… на практике.

Я засмеялась, сообразив, в чем промахнулась. Ну да, конечно, он все знал про моего отца. Он тогда жил по соседству.

– О господи, Дэнни.

– Дэниел, – холодно поправил он. – Начальство говорит, что, если я справлюсь с заданием, меня возьмут в штат.

– Что ж, удачи. Но больше мне не звони.

Я швырнула трубку на рычаг, выдернула шнур из розетки и вернулась в кровать, не находя себе места, с горящими щеками.

Шумиха в прессе нарастала по восходящей; во всех до единой газетах я видела ее фотографии, рисунки, изображающие улыбающуюся девушку со щербинкой во рту.

«Трагическая утрата юного дарования» – гласил один заголовок. «Вторая смерть в привилегированной женской школе», – оповещал другой. «Тайна девушки на качелях» – третий.

А я не двигалась с места, ожидая, что принесет судьба.

Полиция, потрясенная уже не одной, а двумя загадочными смертями, не говоря уж о до сих пор не раскрытом убийстве Эмили Фрост, проводила лишь рутинное расследование касательно возможных причин гибели Робин. Ни на что другое она не была способна: сказывалась слабая подготовка и отсутствие опыта. Обычная токсикологическая экспертиза показала наличие наркотиков в крови, но далеко не в смертельной дозе. Не смертельной, но достаточной: достаточной для прессы, чтобы превратить ее смерть в историю обреченной молодости. Она больше не была одаренной многообещающей ученицей, ожидающей, что весь мир окажется у ее ног. Теперь это было «безумное дитя», вовсе не так уж поглощенное учебой, – на телеэкранах то и дело появлялось лицо Ники, печально повествующей городу и миру о том, как она пыталась спасти подругу, уговаривала принять помощь, «выбрать другой путь». Робин, несчастная Робин: смерть, которую можно было предотвратить, урок, который следует усвоить.

«Робин Адамс, ученица престижной школы “Элм Холлоу”, была известна своим участием в употреблении и распространении некоторых наркотических средств, хотя ее подруги и члены семьи не оставляли попыток направить девушку на путь истинный».

Это стало своего рода вводной, позволившей полиции отказаться от тщательного расследования, ограничившись несколькими необходимыми действиями, чтобы подтвердить самое простое объяснение смерти. Началось с того, что полицейские под вспышки камер заверяли публику: они, мол, рассмотрят все возможные версии, делали громкие заявления журналистам, приехавшим из Лондона, и не только Лондона. Но когда, как обычно бывает, градус общественного интереса понизился, «неустанная работа» остановилась, и смерть Робин была признана результатом несчастного стечения обстоятельств, каких именно – непонятно. Думаю, в этом, по крайней мере, отношении они не ошиблись.

Вместо этого полиция сосредоточилась на деле об убийстве Холлоуэя, делая леденящие кровь заявления о маньяке-убийце, рыщущем по улицам города. Впрочем, и они изменились, когда стало известно, что мистер Холлуэй нередко участвовал в потасовках в пабах и задолжал нескольким местным жителям солидную сумму денег. Таким образом, его смерть получила правдоподобное объяснение; Грейс же никто не похищал, просто она сбежала от кошмара домашней жизни (Ники и ее компания вновь оказались тут как тут, подтвердив непристойные подробности визитов в больницу и причины синяков на запястьях), предпочтя безопасность анонимного существования порушенной любви к порочному отцу. От ее имени выступила мать Алекс: она заявила, что полиция не предприняла никаких мер в ряде случаев, в том числе и в тот день, когда, войдя в дом, спокойно наблюдала за творившимися там бесчинствами. Мать Алекс никого не допустила до прямого общения с девушками и помогла им исчезнуть, ускользнув от вездесущих репортеров, скрыв весь тот бедлам, что они сотворили.

Но я-то все знала. Разведала все до мельчайших подробностей еще до того, как они были обнародованы (местная полиция, эти жалкие болтуны, охочие до смачных деталей, с большим наслаждением слила их городской прессе).

Во время сна ему нанесли множество ударов ножом в область груди и шеи. Сначала перерезали яремную вену – с анатомией она была знакома по блокноту Робин с аккуратными подписями. Я так и видела Алекс с занесенным ножом, вонзающей его решительно, безжалостно, глубоко. Увидела и его широко раскрытые от ужаса глаза. Но на этот раз они пошли еще дальше. Вот она, страница, которую, мы, замирая от страха, читали в книге с особым интересом: ритуальная жертва.

Его, связанного по рукам и ногам, извивающегося, стащили с дивана на пол (кровь хлестала из ран, заливала паркет, указывая на то, что первый удар еще не был роковым). Я видела Грейс, с дрожью взиравшую на руки, которые столько раз наносили ей удары, а сейчас были связаны струнами от пианино, глубоко врезавшимися в кожу; видела улыбку Алекс, довольную, уверенную, этот знакомый взгляд, которым они обменивались.

«Пытка» – так это характеризовали газеты: ожоги на коже от кипятка, проколотые булавкой волдыри, глубокие царапины. Отсеченные один за другим пальцы, обвязанные на месте обреза полотенцами, чтобы задержать кровотечение и продлить таким образом его мучения. Надрезы на коже, сдираемой медленно, слоями; тонкие руки Грейс с кусочками кожи под ногтями. Они точно знали, что и как делать.

Но я ничего не рассказала. Да и кому говорить? Кто мне поверит? Две девушки подросткового возраста убивают здоровенного мужика? Невообразимо. Нереально. Есть вещи, в которые просто невозможно поверить. Даже когда знаешь, что все так и было.

Осень

Глава 18

Дождь барабанит по доскам пирса, я стою с промокшими плечами, опираясь на ледяные перила. Вниз, в зеленовато-голубую воду, в забвение, уходят покрывшиеся мхом ступени; где-то вдалеке беспокойно покачиваются на ветру лодки. Еще рано, можно побыть одной; воскресенье, рассвет, звон церковных колоколов, смутный абрис неживой рыбы вырисовывается в воздухе.

Повсюду тут бродят призраки, в этом городке, точке на карте мира, с которой мне никогда не сдвинуться. Сейчас я старше и все же, по любому счету, еще молода; кожа не иссечена морщинами, почти гладкая, ладони по-прежнему теплые и мягкие, хотя ногти обкусаны докрасна, подушечки пальцев испачканы чернилами и грязью. В такие утренние часы я в воображении спускаюсь по ступеням и нахожу то место, где тьма сгущается и земной мир исчезает; я становлюсь подобна Персефоне, блуждающей по царству мертвых, одновременно удаляясь и приближаясь к тому, что она любит, хотя, конечно, как и все мы, все понимает.

Но – как во всех подобных случаях ранее – фантазия остается фантазией; ни на что я не способна; элиотовский Швейцар хихикнул, и мне впрямь стало страшно[22].

В гостиной дамы тяжелоБеседуют о Микельанджело[23].

Я сплевываю, поворачиваюсь и ухожу.



С наступлением осени, которая принесла с собой запахи смуты и распада, я вернулась в «Элм Холлоу»; вернулась туда, где оставила Робин встречать два рассвета, прежде чем ее нашли. Я сидела на поросшей травой кочке, где остались следы корней вяза, тянущиеся с одного конца школьного двора до другого. Директор даже вообразить не мог, что вяз может запустить свои щупальца так глубоко, занять так много места; удаление дерева оказалось подобно разрыву снаряда, оставившему в земле глубокий крестообразный шрам. Циферблаты башенных часов больше не светились, и, несмотря на все усилия директора и школьной обслуги, никому не удалось открыть вход в колокольню. Я отпила глоток кофе, закурила; увидела рядом с собой чьи-то ноги, подняла взгляд. Ники.

– Привет, – без улыбки обронила она.

– Привет.

Она села рядом, вдавив каблуки в землю.

– Жаль Робин.

Я без всякого выражения посмотрела на нее.

– Нет, правда жаль, – повторила она. – Она была такая… такая крутая.

– Она наверняка порадовалась бы такой оценке.

Какое-то время мы сидели в напряженном молчании, наблюдая за тем, как садовники возятся с саженцами; позади них старые деревья медленно роняли листья на землю.

– Стало быть, ты ничего не сказала, – произнесла я наконец. – После бала. Ты ничего и никому про нас не рассказала?

Она холодно посмотрела на меня.

– Рассказала. Но мне не поверили. Сказали: зря поднимаешь панику.

В последних словах прозвучала обида, хотя Ники и постаралась скрыть ее, и я – на мой взгляд, после всего случившегося она заслуживала снисхождения – сделала вид, что не заметила, как дрогнул ее голос.

– Кому рассказала?

– Мисс Голдсмит. Она отвела меня в кабинет директора. – Ники вздохнула. – На бал я так и не попала.

Теперь я поняла, что Аннабел мне больше не увидеть. Подумалось: состоялась сделка. Или, можно сказать, жертвоприношение.

«Мы не можем допустить распространения таких слухов, – наверное, сказал директор, выпроваживая ее из кабинета, и в его поросячьих глазках мелькнуло удовлетворение, а усы зашевелились. – Боюсь, я вынужден отменить ваши факультативные занятия. В наступающем году их не будет». Аннабел, конечно, просто кивнула, и ее молчание было выразительнее любых слов; мне представилось, как она собирает свои вещи – вихрь гнева, пронесшийся по всей башне, – и оставляет «Элм Холлоу», даже не оглянувшись напоследок.

– Жаль, – едва слышно выговорила я.

Ники промолчала, посмотрела наверх, где темнели циферблаты башенных часов. Интересно, подумала я, пыталась ли она, как и я, войти внутрь; и убедилась ли так же, как я, что замки поменяли?

– Мне тоже, – тихо промолвила она. – Я не думала, что все так обернется.

Я посмотрела на нее. Солнечные лучи разрезáли промежутки между зданиями.

– О чем это ты?

– Это я во всем виновата. То есть в том, что случилось с Эмили. Я хотела занять ее место в группе для одаренных. В свое время в нее, в один и тот же год, входили моя мама и мама Алекс – и Аннабел. Мама сказала, что иначе я не смогу «реализовать свой потенциал». – Ники закатила глаза. – Ну, я и попросила Аннабел принять меня, а она ответила, что все места уже заняты.

Я впилась в нее взглядом, стараясь связать концы воедино.

– Ники, ты что же, хочешь сказать…

– Короче, я отыскала дома, на чердаке, книгу. Книгу ритуалов. И… Словом, выбрала один. И сработало. Эмили исчезла, и место освободилось. Но тут появилась ты… – Она вздохнула, потеребила край юбки. – Ладно, проехали. Если учесть то, что произошло потом, то оно, наверное, и к лучшему.

– И что же… Что это был за ритуал?

– Заклинание. Кукольный обряд. Я закопала куколку под вязом. – Ники помолчала, посмотрела на то место, где раньше росло дерево, и вздохнула. – Скорее всего, ее там уже нет. – Она поднялась, стряхнула грязь, налипшую на тыльную часть бедер. – В общем, похоже, теперь мы в одной лодке. Так что… Очень жаль. Надеюсь, со временем станет легче.

Я промолчала. Ники, спотыкаясь, побрела через двор. Ослепительно светило солнце, листья горели на свету золотом и багрянцем. В разных концах двора робко толпились школьницы нового набора, делились на группы, которые скоро распадутся, как распалось наше содружество; а затем сложатся новые группы, и будут новые содружества и новые предательства. Я даже представить себе не могла, что год окажется таким длинным.



А затем последовали новые годы, каждый чуть длиннее, чем предыдущий.

Я окончила местный университет, где в коридорах колыхались тени Тома и Энди, изредка позволяя себе поддаться уговорам принять участие в какой-нибудь тусовке в студенческом общежитии. Защитила диплом, подала заявление в «Элм Холлоу», приписав, что, если нет вакансий, готова работать на общественных началах. И действительно проработала два года, пока не освободилось место. Преподавала, присутствовала на родительских собраниях, ревновала ко всем. Стала деканом. Временами видела его безжизненно осевшее тело, и у двери этого кабинета, и у других дверей.

И это был не единственный призрак. Повсюду мне слышался голос Робин, я видела ее в коридорах и классных комнатах, вращающейся в кругу новых школьниц, новых жизней. Я читала учебники по химии, рылась в скучных книгах по токсикологии, в старых книгах, где приводятся перечни печально известных отравлений. Теперь, с наступлением эпохи интернета, я постоянно выискиваю новые публикации, где содержатся хотя бы малейшие сведения о белладонне и ее вредоносном воздействии на человеческий организм. Потому что ужас белладонны состоит в ее ослабляющих организм свойствах, ведь той дозы, что приняла Робин, – то есть даже не приняла, а выкурила, – вряд ли достаточно, чтобы умереть. У нее просто остановилось сердце, иных побочных эффектов не было. Она умерла – невозможно себе представить! – в идеальной форме.

В конце концов я убедила себя – как это бывает с людьми зрелого возраста, когда сила воображения угасает и воспринимаешь исключительно реальное положение дел, – что, возможно, все было иначе, нежели мне представлялось. Про убийство декана я забыть не могла, в этом смысле действительность остается действительностью, но так или иначе примирилась с ним (если с такими вещами вообще возможно «примириться», ведь видения и тени все равно продолжают тебя преследовать). И все же это, можно сказать, осталось в прошлом. А вот все остальное – неужели просто цепь случайных совпадений? Быть может, это просто насмешка судьбы, что Том умер именно той ночью, когда мы совершали ритуал; а смерть Робин, если на то пошло, смерть, вызванная передозировкой, – да, конечно, трагедия, но такая трагедия, которую я при всем желании предотвратить не могла. И даже история, связанная с Ники, волшебной куклой и Эмили Фрост, – все это в своем роде игра воображения? С Ники я позже встречалась, к тому времени она уже сама стала матерью и какой-то большой шишкой в интернет-индустрии, в которой я ничего не понимаю. Она не могла этого сделать. Это невозможно, это детские игры, абсурд.

Чуднó, как в зрелом возрасте выдумки вроде этой способны превращаться в реальность: что-то вроде гимнастического кульбита ума. Но ведь верить проще, чем не верить, разве не так?

Как-то, сидя у себя за столом – в кабинете, который я все еще называла про себя его кабинетом, – я выглянула в окно: там, на свежескошенной траве, толпились школьницы, смеялись, читали, что-то записывали в тетради. Раздался стук в дверь: в щель заглянула секретарша с неизменно настороженным выражением лица. Она ведь так меня и не простила, хотя за что именно, сказать трудно; может, за то, что я грубо вела себя, еще будучи школьницей; взгляд, вздох, стон.

– Звонят, – бросила она.

– Соедините.

– Не соединяется, что-то сломалось. – Она повернулась, возвращаясь к себе на место. – Если угодно, можете взять трубку в приемной.

Я вышла в застекленную приемную; где-то в глубине скрипел и кашлял старинный принтер, рядом шумел вентилятор.

– Да? – Я прижала трубку к уху.

Этого звонка я ждала не первый день. Умерла мать. Упала, спускаясь по лестнице, сломала шею. Удивило только, как именно она ушла, я готовила себя к другому сценарию: долгой мучительной болезни, например циррозу печени или раку, если повезет, быстротекущему. Два дня спустя я встретилась с адвокатом – лысым коротышкой, почему-то меня на протяжении всего разговора ужасно раздражала болтавшаяся на обшлаге рукава нитка, – он передал мне ключи от дома, который я оставила сразу по окончании школы и куда, если не считать коротких визитов вежливости, не возвращалась.

Теперь это был дом призраков, в котором последние двадцать лет жизни мама прожила среди осколков прошлого, не притрагиваясь к вещам, оставшимся после отца, сестры и – как я убедилась со странным чувством признательности – моим.

Какое-то время я провела в своей прежней комнате, разглядывая пожелтевшие плакаты, отслоившиеся обои, темное сырое пятно в углу с выступившей поверх него плесенью. Неоновые браслеты на керамической подставке в форме руки. Школьное сочинение, которое я здесь оставила, уезжая в университет. Записка от Робин: «Увидимся на уроке. Целую». Полароидная фотография, запечатлевшая нас четверых, загнулась по краям, выцвела на солнечном свете. Губы Алекс прижимаются ко лбу Грейс, ладонь Робин накрывает мою руку, мы с ней смеемся, полные жизни.

Я щелкнула выключателем, закрыла за собой дверь, представила, что все просто куда-то ушли. Черные мусорные мешки на кухне, все воспоминания стерты.

На секунду я заглянула в комнату матери: как и следовало ожидать, полный беспорядок, по полу разбросаны пустые бутылки, смятая одежда, запах простыней, которые не меняли месяцами, а то и годами, спертый воздух. В холле висит в рамке семейная фотография, сделанная в каком-то давно закрывшемся парке отдыха: мы четверо весело смеемся, на всех сомбреро, собираемся прокатиться на лошадях. Сестра жмурится на ярком солнце, сжимает в ладошке леденец в форме Микки Мауса. «Ее комната, – подумала я. – Надо все оттуда вынести».

Перед тем как войти, я несколько минут простояла у двери, нервно сжимая в ладони мобильник, словно в ожидании звонка (хотя даже не вспомнить, когда по нему звонили в последний раз; оживал он только при получении почтовых сообщений о публикациях с заданными мною ключевыми словами – «убийство в «Элм Холлоу», «токсические свойства белладонны» и другие так и не раскрытые тайны).

Запах тяжелый, тошнотворный, как на берегу зацветшего пруда; я подержала дверь открытой, пока в комнате хоть немного не посвежело. Где только можно – толстые слои пыли, под ними повсюду угадывается розовый цвет. Я всегда дразнила сестру из-за этого, в последний раз – в день ее смерти. «Розовое для младенцев», – сказала я, садясь вместе с ней в машину, и это были последние слова, которые она слышала от меня. Рядом с кроватью – источник вони: аквариум с дохлыми рыбками. Вернее, останками. Когда-то я знала их названия, теперь забыла. Их было две: одна золотистая, другая темная. Помню, с каким тщанием, по науке – сегодня одно, завтра другое – она кормила их, а я смотрела, как отец сосредоточенно чистит аквариум. Сестра собирала всякие игрушки, иные, хоть и ссохлись давно, все еще расставлены вокруг аквариума: карусель, горка, домик с желтыми окнами, излучающими мягкий свет.

Я заглянула внутрь аквариума: вода мутная, заплесневевшая, пахнущая смертью. Поверхность слегка всколыхнулась, и на дне обозначилось то, чего сперва видно не было: Сэнди. Волосы у куклы отслоились, но сохранили первоначальный, не тронутый зеленой тиной блондинистый цвет. Я отступила на шаг от аквариума и почувствовала, что к моей ладони что-то прилипло, – волосок с края аквариума, рыжий, оказавшийся там двадцатью годами позднее. Это Робин вырвала его из головы куклы и оставила там; я представила себе, как она, улыбаясь, опускает куклу в воду и мысленно видит, как Ники тонет: уходит на дно при свете дня.

На затылке и ладонях у меня выступил пот; меня вырвало на месте, в стоявший рядом с кроватью мусорный мешок.

* * *

Прогулявшись по набережной, я вернулась в «Элм Холлоу». Выбор был наконец сделан.

Я сдвинула камень, лежавший у подножия Колокольни, и, как научила меня Робин, взяла ключ от башенных ворот. Лифт не работал, пришлось подниматься по лестнице на своих двоих, медленно, кляня слабые связки и вес, который я набрала после ее смерти и продолжаю с каждым годом набирать все больше и больше; впрочем, тело мое возвращается к своему природному состоянию, мне его мягкость приятна. Я толкнула дверь, она легко подалась. Ничего внутри не изменилось, если не считать следов проникновения природы. Ковер усеян яичной скорлупой, останками птичьих гнезд и птичьим же пометом. Два десятилетия запустения, господства существ, изъедающих книги, оставляющих влажные следы на мебели. Воздух, насыщенный шорохами разных ползающих существ, хлопанье крыльев под крышей.

За минувшие годы мне случалось слышать об Аннабел, ее имя упоминалось в связи с разными школами-пансионами в Швейцарии, Франции и Риме, хотя сама она оставалась невидима, насколько это возможно в мире, почти полностью живущем в онлайн-режиме: ее фотография на фоне нависающих арок «Элм Холлоу» не меняется. Сейчас я представляю ее себе такой же, какой она была всегда; иногда задаюсь вопросом, постарела ли она, как я. Чувствует ли себя постаревшей, как я.

Слежу я и за подругами, хотя они прокляли бы меня за это. Обе взяли себе не особенно подходящие псевдонимы. Алекс теперь адвокат, Грейс – писатель, вполне узнаваемые, они выкладывают иногда фотографии в интернете, глаза у них совершенно не изменились. Ни одна, ни другая ни разу не позвонила и не написала, хотя мне кажется, что и они поглядывают за мной – издалека. Вопрос, ощущают ли они то же, что я, стеснение в груди, когда видят мое лицо; ту же тоску по тому, кем бы мы могли стать или что сделать.

Сейчас, находясь в башне, я думаю о них, подметая полы, стирая пыль с циферблатов часов, убирая тошнотворно-приторные следы распада. Я разжигаю камин, смотрю, как бешено мечутся внутри него пауки, наверху лениво хлопают крыльями летучие мыши, зубастые, с мохнатыми щеками, вижу едва заметную улыбку Робин. Я сгоняю голубя с ручки кресла и сажусь в него с закрытыми глазами, представляя себе всех их здесь.

Завтра я выберу свою четверку, четверых из тех, что пришли после нас. Я сделаю это ради нее – ради Робин – и во имя всех, кто был до нас.

И я расскажу им обо всем, что знаю, что знали все мои предшественники, – о власти разгневанных женщинах, о судьбах, нам предначертанных, о фуриях, что живут внутри нас. Я дам им расправить крылья и впиться когтями в глаза тех, кто смотрит на них; научу их разжигать праведный огонь и очищать мир с помощью знания. Я научу их красоте, отмщению, безумию, смерти, и пусть они сожгут все это и начнут сначала, чем больше, тем лучше. Ибо они избавятся от страха, станут смелыми, как того хотела для меня Аннабел. Как того хотела она для всех нас четверых, пусть мы больше и не вместе; нити судьбы все еще вьются.

«Что бы ни случилось, – сказала Робин в тот последний вечер, когда звенел прохладный воздух и мы танцевали, одетые в белое, – что бы ни случилось, мы всегда будем вместе». Шрам на ладони у меня горит, я смотрю с башни вниз, вижу, как на качелях качается тень. «И когда наступит конец света, мы будем здесь», – заключила она тогда, и мы продолжали танцевать. И я улыбаюсь, понимая теперь, что она была права.

Благодарности

Признания заслуживает множество людей, благодаря участию которых книга обрела свою нынешнюю форму.

Это мой невероятный литературный агент Джулиет Мушенс, чья вера в эту четверку ведьм наполнила их жизнью и сделала подлинными.

Это мой редактор – я рада возможности сказать это, мой друг – Наташа Бардон, чьи воображение и любовь к книге придали ей ту магию, о которой я в одиночку и мечтать не могла.

Это команда издательства «Харпер Фикшн», включая Джека, Джейми, Флер, Ханну, Фионнуалу, а также моего литературного редактора Верити и корректора Линду. Ваша преданность делу, ваши профессиональные умения восхищают.

Это художник-оформитель книги Микаэла Алькайно. Обложка поистине прекрасна, и мне остается лишь надеяться, что текст ее достоин.

Это множество писателей и ученых, на чьи работы я в той или иной мере опиралась, составляя план этой книги. Немало почерпнуто из интернет-публикаций, часто без указания источника, так что обращаюсь к тем, кто не назван по имени: благодарю вас за щедрость, с какой вы поделились со мною своими знаниями и ученостью. Надеюсь, я употребила их во благо.

Это, разумеется, учителя, вдохновившие меня – к добру или нет – на сочинение этой книги.

Это сильные женщины, которых я имею честь знать и благодарно называть своими друзьями: Кэролайн Магеннис, Натали Нолдинг, Мэлори Бранд, Лора Блай, Эмма Мейси. Без вашего участия я бы больше ошибалась и меньше смеялась. Девушки – персонажи этой книги, они ваши.

Это неожиданные меценаты из команды «Мэш», которых мне выпала удача называть одновременно сослуживцами и друзьями: Крис Вэрэм, Фил Эделстон, Давиния Дэй, Лине Бут, Дженни Табритт – и все остальные сотрудники, как технические, так и творческие.

И это моя семья.

Джим Лоу, с которым я имела счастье разговаривать до самого утра не умолкая. Без твоей неизменной поддержки, энтузиазма, вдохновляющей помощи эта книга не стала бы такой, какова она есть. Без тебя я не стала бы писателем.

Кэтрин Лоу, благодарность которой за любовь и мужество я испытываю каждодневно и которая сделала меня той женщиной, какая я есть. Без тебя я не стала бы читателем.

И это моя сестра Бекки. Я так горжусь тобой и так благодарна за музыку и смех, которыми ты наполняешь мою жизнь.

Наконец, я выражаю признательность всем девушкам на свете. Вы сильнее, чем вы думаете.