Я ему не поверила.

– Куда меня переводят?

Он снова отвернулся от меня и заговорил с аккуратно сложенными простынями на кровати напротив.

– Доктор Петерсен сможет ответить на все ваши вопросы, когда мы туда доберемся.

Почему бы не сказать мне сейчас? Я пыталась дышать размеренно, но мне казалось, что в тесном пространстве не хватает кислорода. Я потянула ремень, но не он сдавливал мою грудь. Я посмотрела на двери, отчаянно желая, чтобы они открылись, но легкие вибрации, сотрясавшие кресло, подсказывали, что мы все еще едем.

– А долго туда добираться? – спросила я хриплым голосом, шедшим из непослушного горла.

– Недолго, – ответил санитар.

Это был конец нашего разговора. Я не носила часы, поэтому не могла нормально следить за течением минут. Отстукивала их пальцами здоровой руки по колену. Травмированной руке не терпелось присоединиться, но под болезненно плотной повязкой не было свободного места. Пришлось беспокойно качать всей рукой.

Когда дверь наконец открылась, я едва успела взглянуть на окрестности, прежде чем их заслонили двое мужчин в униформе, идентичной той, которую носил санитар. Они подошли прямо к моему креслу и отцепили его от стены автомобиля.

– Путешествие прошло хорошо? – спросил один из них.

Не успела я ответить, как отозвался человек, что ехал со мной.

– Хорошо. Суд уладил все с документами, поэтому проблем не возникло.

Суд? О чем они говорили?

– Где мы? – спросила я, пытаясь выглянуть через дверь. Но они развернули инвалидную коляску, вывезли меня из машины «Скорой помощи» спиной вперед, и лишь через десять секунд я увидела широкую подъездную дорогу. Еще попалась тонкая полоска аккуратного газона, но мое внимание привлек очень высокий, очень крепкий на вид металлический забор, увенчанный грозного вида шипами. Прежде чем я успела его рассмотреть, меня снова развернули, и я наконец увидела здание.

Оно не было похоже на больницу. Скорее на помесь школы и офисного здания. Было много окон, но ничего похожего на вход. Один из санитаров повез меня ближе, и я увидела маленькую дверь, почти скрытую среди стекла. Так понимаю, не парадную. Меня завозили через черный ход. По какой-то причине это усилило кипящее беспокойство в моем животе.

– Где мы? – снова спросила я. Я не ожидала ответа от мужчин, и они меня не разочаровали.

Внутри мы оказались в очень коротком коридоре. Остановились перед дверью с небольшим окном, слишком высоким, чтобы я могла туда заглянуть. Слева от меня было окно побольше, а за ним сидел еще один санитар, точно кассир в банке.

– Хезер Шоу? – спросил он опять же не меня.

– Да, – подтвердили сзади.

Раздался звуковой сигнал, и дверь разблокировалась. Один из трех моих сопровождающих протянул руку и открыл ее, и я увидела другой коридор, с множеством закрытых дверей. Мы миновали его, прошли через вторую дверь – на этот раз с пропускной картой, которой один из мужчин плавно провел по незаметной встроенной панели, – и за ней было еще больше коридоров, еще больше запертых дверей. Я не пыталась выудить информацию из окружающих меня людей, просто с растущей тревогой ждала конца пути. Насколько велико это место, и почему здесь все так серьезно с безопасностью?

Тихая экскурсия по моей новой больнице закончилась за другой дверью. Каким-то образом я поняла, что это и есть пункт назначения, хотя дверь выглядела почти так же, как все остальные. Я четко разглядела большой, сложный замок снаружи, но когда один из санитаров повернул ручку, к моему удивлению, дверь тихо распахнулась. Единственная незапертая комната, которая нам попалась до сих пор.

Я сразу поняла почему: там уже кто-то был. Знакомая фигура, одетая в безупречный костюм-тройку, с добродушным выражением на лице, которое мне не нравилось, хотя я так и не могла понять почему.

– Хезер, – сказал доктор, вставая.

Только тогда я поняла, что он сидит на кровати; это была спальня. Снова вспыхнула паника. Зачем приводить меня в спальню с замком на двери, если только меня не собираются запереть здесь? Что происходит? Доктор Петерсен, по крайней мере, может дать мне несколько ответов.

– Что происходит? – спросила я.

Он ободряюще улыбнулся. Это не сработало.

– Что происходит? – повторила я на сей раз громче. Я почти кричала. Доктору Петерсену это не понравилось. Он жестом велел сопровождающим ввести меня внутрь, затем я услышала их удаляющиеся шаги и щелчок двери. Я не уловила, как сработал замок, но все же почувствовала себя в ловушке, как животное в клетке.

– Давай вытащим тебя из этого кресла, – предложил доктор Петерсен, меняя тему, прежде чем я успела заорать на него в третий раз.

Я закрыла рот, потому что очень хотела освободиться. Чьи-то руки, начавшие расстегивать ремни, меня напугали. Я думала, мы с доктором Петерсеном одни в комнате. Оставшийся санитар освободил мои запястья, широко расставив ноги, как будто я могла на него наброситься. Когда я подняла руки, он быстро отодвинулся, но мне просто хотелось ослабить напряжение в плече, судороги в здоровой руке. Ремни были слишком жесткими.

– Я знаю, ты долго сидела, Хезер, но если присядешь на кровать, я тебе все объясню.

Я неуверенно поднялась с инвалидной коляски. На жестких ногах сделала три шага, необходимых, чтобы пересечь комнату, затем опустилась на кровать лицом к доктору Петерсену. Он взял пластиковый стул, похожий на школьный, и устроился прямо напротив меня. Комната не отличалась богатой обстановкой. Маленький столик, тумбочка и окно, так высоко, что с моей позиции на кровати я ничего не могла сквозь него видеть. Все в оттенках белого или бежевого. Чистое, стерильное. Даже воздух пах антисептиком со слабым оттенком отбеливателя и обжигал мне ноздри.

– Полагаю, у тебя много вопросов, – сказал доктор Петерсен, отвлекая меня от осмотра комнаты.

– Где мы? – спросила я. Это был самый важный вопрос в моем списке.

– В моем учреждении, – ответил доктор Петерсен.

– А что происходит в вашем учреждении?

Улыбка доктора Петерсена стала шире.

– Я лечу пациентов, – просто сказал он.

Я нахмурилась. Это был не ответ. Доктор преднамеренно выразился расплывчато, и это только усугубляло мое плохое предчувствие.

– Зачем меня лечить? Я не больна. – Единственное, что нуждалось в помощи, это моя правая рука под бинтами.

Еще одна заискивающая улыбка.

– У нас будет достаточно времени, чтобы поговорить об этом позже. – Он встал, и я поняла, что доктор собирается уходить. Санитар сместился со своей позиции у стены.

– Я хочу поговорить об этом сейчас! – огрызнулась я. Неосознанно встала, сделала полшага вперед, но мгновенно у меня на пути возник санитар. Через его плечо я увидела, как доктор Петерсен успокаивающе поднял руки.

– Все хорошо, Хезер. Сначала я хочу дать тебе шанс освоиться в новой обстановке. В скором времени кто-нибудь принесет тебе поесть, а потом я предлагаю тебе отдохнуть. Мы поговорим завтра.

Он повернулся ко мне спиной и вышел за дверь. Санитар положил обе руки мне на плечи, осторожно оттолкнул меня назад. Второй санитар заменил уходящего доктора Петерсена, держа в руках приспособление, у которого было слишком много пряжек. Я догадалась, что это, хотя не хотела спрашивать и узнавать наверняка. Сдаваясь, я позволила неуклюжей фигуре направить меня к кровати, где послушно села. Мужчина медленно и осторожно отступил. Дверь закрылась. Щелкнул замок. На миг в крошечном стеклянном квадрате высоко в двери возникло лицо. Потом оно тоже исчезло, и я осталась одна.

Я сидела там очень долго, прежде чем наконец заплакала.

Глава 25

Сейчас

Я лежу на спине и смотрю в потолок. Мой желудок сжимается, и это не имеет никакого отношения к подносу с едой, который доставили мне сегодня утром, потому что я к нему не притронулась. Он так и стоит на столе, как можно дальше, на другом конце комнаты, потому что запах застарелой яичницы вызывал такую тошноту, что я долго просидела над унитазом. Впрочем, безуспешно.

Нелегко избавиться от страха.

С моего последнего визита к доктору Петерсену прошло шесть дней и двадцать один час. Обычно у меня еще одна сессия в середине недели, но в тот день мне дали временную отсрочку. Доктор Петерсен не лгал насчет документов на выпуск для операции на руке. На предварительной консультации хирург был настроен оптимистично и заверил, что ему удастся пересадить немного кожи и имплантировать накладные ногти. У меня никогда не будет «нормально выглядящей» руки, сказал он мне. Но сходство пообещал максимально близкое.

Эта мысль воодушевляла меня последние несколько дней, но когда я проснулась этим утром, сквозь маленькое окно проникал тусклый серый свет, и я почувствовала только ледяное беспокойство.

Я не хочу возвращаться в кабинет доктора Петерсена.

У меня нет часов, но я приноровилась отмечать ход времени. Санитары каждый день придерживаются одного и того же распорядка. Время приема пищи. Время приема лекарств. Символический час «упражнений» для тех из нас, у кого больше ничего нет в расписании. Время проверки. Сейчас половина десятого. Три минуты назад ко мне заглянуло лицо, убедиться, что я не пытаюсь от отчаяния повеситься на веревке, сделанной из связанных полосок простыни. Нет, я не настолько изобретательна. Хотя, возможно, я и правда впадаю в отчаяние. Начинаю понимать, что никогда не смогу выбраться отсюда.

Грохот у двери привлекает мое внимание. Я принимаю сидячее положение и жду. Желудок скручивает еще сильнее.

Дверь со свистом распахивается. Санитар, который ухаживает за мной почти год, но чье имя я до сих пор не знаю, шлет мне небрежную улыбку.

– Пора идти, Хезер.

Вздыхаю, сглатываю; беру секунду, чтобы собраться. Но сопротивляться не пытаюсь. По опыту я знаю, что в этом нет никакого смысла. Сопротивление приносит больше вреда, чем пользы. Когда я подхожу, санитар делает шаг назад, следуя протоколу безопасности.

Мы минуем дверь за дверью, и, как обычно, я слышу странный оркестр звуков, которые принадлежат этому месту: крики, вопли, завывания. Удары. Голоса, говорящие сами с собой. Это неизменно меня нервирует; в эти моменты я рада, что на каждой двери есть замки. Сумасшедшие люди меня пугают.

Я одновременно расслабляюсь и напрягаюсь, когда мы пересекаем порог шикарной, предназначенной для посетителей части помещения, и шум стихает, сменяясь более нормальными звуками. Деловые разговоры, цоканье каблуков, стук пальцев, набирающих сто слов в минуту, звон телефонов. Я останавливаюсь в зоне ожидания – владениях Хелен, готовлюсь занять одно из сидений у стены, но рука на моем плече подталкивает меня, и только тут я понимаю, что дверь кабинета Петерсена уже открыта.

Я рада, что мне не придется ждать, что можно просто войти, но в то же время я рассчитывала на те несколько драгоценных минут, которые позволяют мне собраться и подготовиться к предстоящему нападению.

Когда я вхожу в комнату, доктора Петерсена нет за столом. Я хмурюсь, оглядываюсь и замечаю его у шкафа почти позади меня. Он копается в верхнем ящике; никогда раньше не замечала, какой Петерсен низкий. Ему приходится вставать на цыпочки в своих блестящих черных туфлях, чтобы заглянуть вглубь. Это открытие вызывает у меня улыбку. Вероятно, последнюю искреннюю в ближайшее время.

– Хезер. – Доктор Петерсен слегка задыхается. Мои брови от удивления взмывают к волосам. Очень непохоже на него приветствовать меня таким образом, очень необычно. Чаще всего он прячется за своим столом. Интересно, это такая сложная ловушка, какая-то новая стратегия, которую он разработал, чтобы справиться со мной? Но нет, доктор определенно на грани, ему неудобно. Я молча смотрю, как он перебирает файлы, а потом достает один из них. С облегчением на лице захлопывает ящик и добавляет папку к огромной пачке бумаг, неопрятно сваленных на столе. Когда я подхожу, чтобы сесть, то вижу на верхней свое имя.

– Хезер, у нас произошли изменения, – говорит Петерсен, опускаясь в кресло напротив меня. Ему нужно время, чтобы удобно усесться, старые кости скрипят, вызывая гримасу боли на его лице.

Изменения? Я держу лицо бесстрастным, но внутри сгораю от любопытства. Что могло случиться и так расстроить невозмутимого доктора Петерсена?

– Судья отправил запрос. Ты должна прибыть на второе слушание.

Если бы это был мультфильм о Томе и Джерри, моя челюсть сейчас с грохотом упала бы на пол. Однако это настоящая жизнь, так что никаких чрезмерных эмоций. Я просто с удивлением смотрю на него.

Мое первое слушание было чем-то вроде фарса. Я даже на нем не присутствовала. Я лежала в больнице. А вот мои родители туда пошли. Они сели вместе с судьей, несколькими адвокатами и старым добрым доктором Петерсеном и в разговоре, который вряд ли длился более десяти минут, решили, что я сошла с ума. Слетела с катушек. Рехнулась. Не в том состоянии, чтобы предстать перед судом. Вот так доктор Петерсен сумел запереть меня без лишних вопросов. Возможно, там был еще один врач, чтобы высказать второе мнение – я видела предостаточно людей в белых халатах, пока лежала в своей изолированной палате, пытаясь понять окружающий меня мир, но если и так, то он, должно быть, согласился с Петерсеном. Мои родители даже не стали за меня бороться. Может быть, подумали, что клиника лучше, чем тюрьма. Не так позорно. Лучше чокнутая дочь, чем дочь-преступница.

Второе слушание. О нем доктор Петерсен даже не заикался во время наших сеансов. Судя по тому, как он дергается в кресле, мокрый от пота, для него это тоже шок. Мне нравится, что Петерсен взволнован, но я слишком ошеломлена, чтобы этим воспользоваться.

– Почему? – спрашиваю я. Что изменилось?

Петерсен кашляет, поправляет галстук, сжимает губы.

– Судья хочет пересмотреть твое дело.

Это я поняла, но…

– Почему?

Он сопит, глубоко вздыхает, затем смотрит мне прямо в глаза.

– Появился новый свидетель, и судья думает, что он способен описать события на Черном дольмене с иной перспективы.

Дуги. Кто же еще.

Я пытаюсь остановить мысль, прежде чем она успеет перерасти в надежду. Новый свидетель – это может быть и местный житель, который знает о дольмене; собачник, которого никто из нас не видел. Еще один доктор, желающий поковыряться у меня в голове.

Нет. Я знаю, это Дуги. Он проснулся. Наконец-то проснулся.

– Я хочу его увидеть.

Доктор Петерсен сразу же качает головой.

– Нет.

– Я хочу его увидеть.

Никто из нас даже не назвал имя нового свидетеля. Нам не нужно. Доктор Петерсен отказывается встретиться со мной взглядом, и это главное подтверждение. Неудивительно, что он на грани. Если Дуги даст показания, меня нельзя будет назвать сумасшедшей. Если Дуги даст показания, меня нельзя будет назвать убийцей.

Если? Нет, не если… он даст.

– Я хочу его увидеть.

Я буду твердить это, пока доктор Петерсен не поймет: вопрос не подлежит обсуждению.

К сожалению, я не в состоянии вести переговоры. Петерсен просто отмахивается от моего требования.

– Твое слушание назначено на четверг, седьмое июля. Я буду сопровождать тебя, и твои родители также будут присутствовать…

– Я не хочу, чтобы они приходили, – автоматически говорю я.

Доктор Петерсен пожимает плечами.

– Тебе еще нет восемнадцати, Хезер. Твои родители должны присутствовать.

Я кривлюсь, но мне все равно. Голова идет кругом. В четверг, седьмого… Пытаюсь угадать сегодняшнюю дату. Сегодня понедельник, насколько я знаю. Марафон на прошлой неделе, потом эта кошмарная сессия, что попала на годовщину – я содрогаюсь от одного воспоминания, – получается…

– Какой сегодня день? – спрашиваю я. Просто чтобы быть уверенной. Просто чтобы быть абсолютно уверенной.

– Понедельник, – отвечает доктор Петерсен.

Я сдерживаю желание раздраженно щелкнуть языком – он знал, что я имела в виду.

– Какое сегодня число? – перефразирую я, пытаясь не язвить. Сегодня надо быть с ним подобрее. Не хочу проблем на слушании только потому, что его выведу из себя. Хотя, пожалуй, я на год опоздала со своей вежливостью.

Доктор Петерсен вздыхает:

– Четвертое.

– Июля?

– Да.

Я обрабатываю информацию. Мое слушание через три дня. Через три дня я могу оказаться на свободе.

Через три дня я могу отправиться в тюрьму, и дата суда будет висеть надо мной, как топор палача.

Через три дня я могу вернуться сюда.

Три дня – это одновременно и целая жизнь, и один миг. Я провожу их в полном одиночестве. В любом случае санитары не особо общаются с заключенными – «пациентами», но я отказываюсь покидать свою комнату для упражнений или еженедельных развлечений, таких как седьмой показ паршивого фильма. Перед тем как уйти из кабинета Петерсена, я повторила свою просьбу о встрече с Дуги, но доктор проигнорировал меня, как будто я вовсе не открывала рта.

Это было последнее, что я сказала, и к утру четверга у меня сжалось горло, а от отсутствия практики захрипел голос. Я завтракаю в тишине, молча иду к душу, молча жду в маленьком офисе Хелен. Как и было обещано, доктор Петерсен сопровождает меня, и он появляется точно по расписанию, в полосатом костюме, спрятанном под дорогим темно-серым шерстяным пальто. Доктор держит огромную папку – сжатую версию моего файла. Все самые сочные моменты.

Если меня сегодня отпустят, я ее когда-либо прочитаю? Почему-то мне кажется, что нет.

Я ожидаю, что поеду в машине «Скорой помощи», в которой сюда и прибыла, но вместо этого мы осторожно выходим через парадную дверь. Я впервые вижу официальный вход в лечебницу и невольно осматриваюсь, прежде чем залезть на заднее сиденье гладкого седана. Больница выглядит… дорого. Как загородная усадьба. Ни единого намека на безумие внутри. Придерживаясь своего обета молчания, я никак не комментирую происходящее. Просто надеюсь, что никогда больше не увижу это место.

Для июля сегодня не слишком-то тепло. Туманный дождь моросит со свинцового неба. Я твержу себе, что это не зловещий знак, но тревога корчится в моем животе, точно змея. Машина трогается с места с мягким урчанием. Рядом со мной доктор Петерсен просматривает свои записи. Я испытываю соблазн заглянуть ему через плечо, но адреналин начинает гореть в моих венах, и все дрожит перед глазами. Кроме того, я не хочу создать впечатление, будто мне интересно все, что написал доктор Петерсен, его так называемое «профессиональное» мнение. Вместо этого я смотрю в окно и жду появления чего-нибудь знакомого.

Ждать мне приходится долго. Мы едем мимо каких-то деловых зданий, а затем почти незаметно въезжаем в жилые кварталы. Впрочем, шикарные. Это район высшего сословия. Интересно, что жители думают о соседстве с сумасшедшим домом. Интересно, просыпаются ли они среди ночи, боясь, что какой-нибудь псих ползет по их безукоризненно подстриженным газонам? Пожалуй, нет.

Я не понимаю, где мы, пока машина не выезжает на автомагистраль. На север идет только один маршрут, а названия на знаках узнаваемы. Я удивленно поднимаю брови. Это дальше от дома, чем я думала. На самом деле ближе к Черному дольмену, чем к Глазго. Я вытягиваю шею, будто могу отсюда увидеть море. Не могу – до него еще мили и мили. Впрочем, я его чувствую. Тревогу, страх, неуверенность. Я бросаю попытки что-то высмотреть.

Мое слушание проходит в городском суде Глазго, в боковой комнате. Ее можно принять за конференц-зал шикарного отеля. Длинный стол, большое окно с видом на другое здание и со вкусом украшенные стены. Сначала там никого нет, кроме меня, доктора Петерсена и охранника, но почти сразу после нас начинают подтягиваться остальные. Приходит человек в костюме с блестящим черным портфелем, наверняка адвокат. Он игнорирует меня, но пожимает руку доктору Петерсену. Потом наступает очень неловкий момент, когда появляются мои родители. Я стараюсь не смотреть на них, но ничего не могу с собой поделать. Отец натянуто улыбается, мама выглядит больной. Наверное, мне надо что-то сказать, но в присутствии доктора Петерсена и адвоката я вдруг стесняюсь. Ерзаю в кресле и смотрю на дверь, ожидая, пока кто-нибудь еще войдет и снимет напряжение.

Кто-то действительно входит. Дверь распахивается, и появляются два колеса. Сначала я не вижу, кто сидит в инвалидном кресле, потому что тот, кто его толкает, суетится, натыкается на двери, чрезмерно помогает и мешает. Я слышу вздох, и очень знакомый голос бормочет: «Я сам».

Дуги. Губы автоматически растягиваются в улыбке, но она застывает на полпути, когда я осознаю, как ужасно он выглядит. Дуги словно усох, сжался в своем кресле. Его щеки впали, а под глазами – темные круги. Волосы тонкие и жирные. Однако он улыбается, когда видит меня, и на секунду отрывается от маневрирования инвалидной коляски, чтобы мне помахать.

Но мы не говорим, потому что прямо за Дуги шагает толстый мужчина с седыми волосами и серьезным выражением лица, должно быть, судья. Он идет прямо к месту во главе стола, и все остальные занимают позиции вокруг него.

Я сижу дальше всех. У меня неприятное чувство, что большая часть разговоров будет вестись на другом конце длинного овала из красного дерева.

– Приступим. – Громкий голос судьи перекрывает бормотание присутствующих, призывая всех к порядку. – Это слушание по делу Хезер Шоу, так? – Он оглядывается, и адвокат кратко кивает. – Хорошо. Сейчас… – Быстрый взгляд на часы. – Одиннадцать сорок семь утра седьмого июля. Присутствуют… – Пока он перечисляет участников, рядом с ним женщина с пышной прической печатает на маленьком ноутбуке, фиксируя каждое его слово. Она не такая собранная, как Хелен; секретарь волнуется и изо всех сил старается не отставать от оживленной речи начальника. – Я – судья Макдауэлл, председательствую на сегодняшнем слушании. Так, с формальностями покончено. С чего начнем?

Мы начинаем с адвоката. Он зачитывает с листа текущий отчет по моему делу. Судья Макдауэлл иногда кивает: либо он уже прочитал доклад, либо был судьей на моем первоначальном слушании – человек, который отдал меня на попечение доктора Петерсена. Надеюсь на первый вариант. Я извиваюсь на своем месте, когда адвокат перечисляет подробности моего первоначального заявления д-ру Петерсену. Каждую деталь, каждое слово. Мои щеки становятся горячими. Если бы речь шла не обо мне, я бы сказала, что человек, который это все наговорил, полный псих, без вопросов. На протяжении всей речи Дуги внимательно слушает, слегка хмурясь, морща лоб. Несколько раз его брови дергаются, будто от удивления, но я не могу понять почему. И не могу спросить.

Наконец выступление закончено.

– Итак, мы собрались выслушать показания Дугласа Флетчера, верно?

– Да, ваша честь.

– Напомните, почему господин Флетчер не выступал раньше?

– После травмы головы он лежал в коме, ваша честь, – сообщил адвокат.

– Весь год?

– Да, ваша честь.

– Как некстати.

Мне хочется засмеяться, поэтому я прикусываю язык так сильно, что глаза слезятся. Судья ухмыляется собственной шутке, но мой смех перерос бы в истерику. «Некстати» – это не то слово, которым я могла бы описать травму Дуги и ее влияние на мою жизнь в последние двенадцать месяцев. «Кошмар наяву» ближе к истине.

– Ваша честь, могу я вас прервать? – Доктор Петерсен заискивающе наклоняется вперед. Мой живот сжимается. Теперь я сожалею о каждой глупости или угрозе, что когда-либо отпускала в его адрес. Даже сожалею о попытке его ударить. Потому что у него есть власть держать меня взаперти, и я сама предоставила ему повод. Я жду, затаив дыхание, как он начнет умащивать судью. Ничего подобного. Судья хмурится.

– Сначала я хочу услышать показания мистера Флетчера, доктор Петерсен, затем вы можете высказать свое мнение. – Он поворачивается к Дуги. – Это официальное слушание, мистер Флетчер, но я бы хотел сделать его как можно более неформальным для вас. Могу ли я звать вас Дуглас?

– Лучше Дуги. – Его голос тише, чем я помню. Интересно, дело в том, что он целый год провел без сознания – мое горло и через несколько дней превращается в наждачку, – или Дуги так же нервничает, как и я? Я улыбаюсь ему, но он не глядит в мою сторону.

Судья Макдауэлл смотрит на него, прежде чем продолжить.

– Дуглас, я собираюсь расспросить тебя о твоей поездке на Черный дольмен в прошлом году. И хочу, чтобы ты ответил как можно подробнее. Мне нужно, чтобы ты помнил: я – судья, и это судебное заседание. Ты должен говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Ясно?

Дуги бледнеет, но снова кивает.

– Тогда начнем сначала. Расскажи мне все события поездки, как ты их помнишь.

Дуги начинает с путешествия, рассказывает судье Макдауэллу о лагере, выпивке, напряженности между Мартином и Дарреном. Странно слышать его версию событий. Как смотреть на мир сквозь цветное стекло. Он упоминает исчезновение Мартина, исчезновение Даррена, странное поведение Эммы. Я закрываю глаза, когда он добирается до финальной драматической сцены на пляже, но это не мешает его словам проникнуть в мое воображение. Я сопротивляюсь желанию заткнуть уши, чтобы не слышать, не переживать все заново. Сегодня я не должна выглядеть сумасшедшей.

История Дуги заканчивается чуть раньше моей. Он описывает, как его дернуло назад, как он почувствовал, будто летит по воздуху. Как мир почернел на целый год. Когда он заканчивает, наступает короткая минута тишины. Кто-то кашляет. Я открываю глаза и вижу, что это мой папа. Мы мгновение смотрим друг на друга, затем я отворачиваюсь.

История Дуги совпадает с моей, за исключением одной или двух мелких деталей. Пары мелких и одной крупной. Он не упомянул призрака, существо. Не объяснил, как пропали Мартин, Даррен и Эмма. Просто так случилось. В середине истории Дуги есть большая зияющая дыра, и я знаю, что доктор Петерсен только и ждет, чтобы ее заполнить.

– Дуглас, меня зовут доктор Петерсен, – начинает он. Дуги кивает, а затем смотрит на меня. Мы переглядываемся, и да, Дуги понимает: доктор Петерсен – мой тюремщик, но, более того, он – затаившаяся в траве змея. Дуги подбирается; он знает, что сейчас будет. – Я хотел бы задать вам пару вопросов, если можно?

Я хочу прыгнуть между ними, закрыть Дуги от хитрых уловок доктора Петерсена, но остаюсь на месте: и так уже предупредила друга, как могла.

– Конечно, – хрипло каркает Дуги.

– Вы говорите, что Даррен Гибсон и ваш друг – Мартин Робертсон? – доктор Петерсен превращает имя в вопрос, быстро сверяясь с записями, – исчезли. Можете ли вы объяснить мне, что с ними случилось?

– Я же сказал. Мартин ушел один, а Даррен исчез из бухты, когда они с Эммой собирали дрова. Хезер была со мной. Оба раза. – Лицо Дуги напряжено. Я благодарно смотрю на него, но он этого не видит.

Доктор Петерсен улыбается.

– Благородно с вашей стороны защищать свою подругу, Дуглас. Но вы здесь, чтобы объяснить нам, что произошло, а не дать Хезер алиби.

– Это правда, – стоит на своем Дуги.

– Вы были с Хезер, когда исчезла Эмма Коллинз, Дуглас?

Ужасная тишина. Она тянется и тянется. Я смотрю на Дуги, но боковым зрением вижу, как судья Макдауэлл хмурится.

– Дуглас?

– Мы все были на пляже.

– Все вместе?

Еще одна неловкая пауза.

– Нет, – наконец говорит Дуги.

– Значит, вы не видели, что случилось с Эммой Коллинз?

Нет. Вот правдивый ответ, но я вижу, что Дуги не хочет его давать.

– Они были всего в ста метрах от меня. Я видел свет фонарика. Хезер пропала всего на несколько минут.

Но и нескольких минут достаточно. Эту мысль я вижу на лицах доктора Петерсена, адвоката. Внимательно изучаю судью Макдауэлла, но его мысли не понять.

– Вы заболели во время поездки, не так ли? – спрашивает адвокат. Дуги поворачивает голову, сбитый с толку вопросом от другого человека. – Извините, Дуглас. Я мистер Томпсон, работаю в прокуратуре. Можете ли вы сказать мне, вы были больны во время поездки?

– Я немного простудился, – замечает Дуги.

– Лишь простудились? В ваших медицинских записях говорится, что вас госпитализировали с опасно высокой температурой, а также травмой головы. Врач заметил, что у вас, вероятно, были головокружение, тошнота, возможно, рвота. Не припомните какой-нибудь из этих симптомов, Дуглас?

– Даже так, что с того? – спрашивает Дуги. – Что вы хотите этим сказать?

Адвокат улыбается, принимая его слова за подтверждение.

– Дуглас, я лишь хочу сказать, что вы, возможно, были настолько больны, что ваша память вас подводит. Принимая это во внимание, наряду с вашей травмой головы, вы…

– Я не лгу, – вставляет Дуги.

Адвокат улыбается шире.

– Я и не утверждаю ничего подобного, – уверяет он Дуги и судью. – Но вы можете помнить вещи иначе, чем они происходили на самом деле. Из-за болезни. Я понимаю, вы хотите помочь своей подруге, но важно, чтобы вы не искажали правду и не заполняли пробелы, даже самые незначительные. Говорить абсолютную правду о том, что вы помните, это лучший способ помочь Хезер.

– Я и рассказываю вам, что случилось, – выплевывает Дуги сквозь зубы. – Я чувствовал себя не совсем хорошо, но не бредил. Я также повредил лодыжку. Хотите сказать, из-за этого у меня тоже галлюцинации случились? Или Хезер сломала ветку, пытаясь убить меня?

– Дуглас, – вмешивается судья Макдауэлл, пытаясь снять растущее напряжение. – Выдохни. Мы все здесь, чтобы попытаться помочь Хезер.

На сей раз я фыркаю от смеха, но так тихо, что вряд ли кто-то заметил. У меня есть только один друг в этой комнате, и я в ужасе от того, что он не выдержит совместного допроса доктора Петерсена и адвоката Томпсона.

– Дуглас. – Доктор Петерсен снова наклоняется вперед, и Дуги поворачивается в кресле-каталке к нему лицом. – Тебе нужно понять, что Хезер больна. – Я надеваю безразличную маску, чтобы никто не видел, насколько мне больно, что меня обсуждают так, будто я вообще не здесь. – Она считает, что в смерти ваших друзей виноват злой дух. Темная тень, которая упала с неба и уне- сла их.

Я задерживаю дыхание, осознавая, что это очень опасный момент. Петерсен только что поставил ловушку для Дуги, очень умную ловушку. Поддержи меня, и ты такой же чокнутый, возможно, мы даже действовали вместе. Не поддержи, значит, я сумасшедшая. А безумные люди делают безумные вещи, например убивают людей. Не поддержи, и я попаду обратно в лапы Петерсена.

Дуги не выбирает ни один из этих вариантов. Он смеется.

Я непонимающе смотрю на него, но Дуги выглядит уверенным в себе.

– Это все история, – говорит он. – Страшилка, которую я рассказал им, чтобы всех напугать. Это выдумка.

– Для Хезер не выдумка, – тихо говорит доктор Петерсен.

Под столом я обеими руками обхватываю подлокотники кресла, игнорируя жгучую боль в правой. Все идет совсем не так, как я хочу. Я хочу говорить, но знаю, что никто не будет слушать. В конце концов, я сумасшедшая.

– Да? – как-то спокойно спрашивает Дуги. Ну да, не его же голова на плахе. Он продолжает, прежде чем Петерсен успевает подтвердить свои слова. – Там не было ни призрака, ни монстра. – Дуги делает паузу, смотрит на меня, смотрит на мое испуганное лицо и мрачно улыбается. – Но там был мужчина.

Мужчина? Я моргаю, но Дуги не ждет, чтобы увидеть мое выражение лица. Он поворачивается и смотрит на судью.

– Я видел мужчину. Несколько раз. Сначала подумал, что он выгуливает собаку на холме, но никогда не видел с ним животного. Ни в первый раз, ни на следующий день, когда он вернулся. Он был там, наблюдал за нами, всего за час до исчезновения Мартина.

– Мужчина? – медленно повторяет судья.

Дуги кивает, а Томпсон одновременно рявкает:

– Как он выглядел?

Сомнение написано на лице адвоката. Дуги не реагирует на насмешку в его глазах, лишь пожимает плечами.

– Не знаю, я не разобрал. Он держался слишком далеко. Я видел лишь силуэт. Он носил темную одежду.

– И вы видели этого человека в тот день, когда пропал Мартин?

– Да. – Дуги коротко, резко кивает.

– Вы видели его после этого? В тот день, когда Даррен пропал без вести?

Дуги кривится.

– Я не уверен. Мы с Хезер добрались до дороги, и мне показалось, что я увидел фургон вдалеке, но к тому времени, когда мы поднялись выше, его уже не было.

– Ты можешь вспомнить какие-нибудь подробности о фургоне, Дуглас? – спрашивает судья.

– Он был далеко, – напоминает ему Дуги.

– Цвет? – мягко настаивает судья. – Размер?

Дуги открывает рот, но доктор Петерсен вскакивает, не давая ему ответить.

– Хезер никогда не упоминала мужчину. Ни разу, ни на одном сеансе.

И все смотрят на меня.

Мои родители – подчеркнуто нейтрально. Судья – с любопытством. Я не могу понять адвоката, а у Петерсена его типичное презрительное выражение. Я концентрируюсь на Дуги, моей гавани посреди шторма. Он смотрит на меня. Чего-то ждет.

Я не знаю чего.

Я делаю единственное, что могу придумать: рыдаю.

Впечатляюще. Громко, потоком, взахлеб. Это не требует усилий: я так измотана, что все равно борюсь со слезами.

– Я испугалась, – бормочу я, вытирая нос. – Мартин, Даррен и Эмма пропали, а затем Дуги… – Я замолкаю, всхлипывая. – Он был ранен, огонь погас, и я не видела, что с ним случилось. Я… я попыталась снова зажечь костер, но тряслась, и жидкость попала на меня, и когда я чиркнула спичкой…

Мое тело дрожит так сильно, что трудно поднять руку, но именно это я и делаю. Я держу ее и вижу, как судья видит деформированные ногти, ужасную израненную кожу. Он вздрагивает.

– Хезер. – Петерсен пытается привлечь мое внимание, но его легко игнорировать, я плачу громче, прижимая руку к себе. Теперь, когда я начала рыдать, то уже не могу остановиться. – Хезер, ты никогда не говорила об этом человеке. Ты рассказывала мне о призраке, помнишь? Духе из дольмена.

– Я… я… – Мысли лихорадочно кружат. Внезапно меня накрывает приступ вдохновения. – Я думала, что он придет и за мной тоже!

Осмеливаюсь взглянуть вверх и вижу, что уголок рта Дуги приподнимается в легчайшем подобии улыбки.

Если бы все пошло иначе и я упала бы и погрузилась в кому, оставив наше спасение в руках Дуги, он наверняка не повел бы себя так глупо, как я. Дуги бы ждал моего возвращения на свободе, наслаждаясь жизнью. Он сделал бы то, о чем я так поздно сообразила: сочинил историю, правдоподобную ложь. Оставил бы дыру и доверил полиции заполнить ее понятным им монстром. Серийным убийцей, местным сумасшедшим. Если бы я не кричала так громко о вещах, в которые никто в здравом уме не поверит, кто бы меня заподозрил?

Но я прозрела слишком поздно. Оставалось надеяться, что мое положение еще можно спасти. Я наконец отрываю взгляд от лица Дуги и смотрю на судью Макдауэлла.

Он тот, кто решит мою судьбу.

Глава 26

Как-то неправильно стоять здесь на солнце, но на небе ни облачка. Место выглядит почти веселым: ярко-зеленая трава, мазки цвета в букетах. Но здесь слишком много серого. Ровные ряды каменных плит. Три передо мной блестят сильнее, чем большинство.

Мартин. Эмма. Даррен.

Имена на надгробиях. И под ними даты, которые для меня чувствуются как вчерашний день.

Дуги рядом со мной кашляет, пытаясь прочистить горло, и отводит взгляд, чтобы я не видела его лица. Хотя его друзей похоронили почти ровно год назад, он, как и я, впервые стоит перед их могилами. Его родители тоже хотели приехать – они от него почти не отходят с тех пор, как он открыл глаза, – но Дуги отказался. Отказался, потому что меня бы тогда не пригласили. Независимо от того, что Дуги сказал в суде – или сказал судья, когда подписывал мой оправдательный вердикт, – для них я оставалась виновной. Причиной, по которой они потеряли год жизни своего сына. Я не могу их винить; даже мои родители относятся ко мне с подозрением.

Я тяжело вздыхаю и краем глаза вижу, как Дуги поворачивается в моем направлении.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я киваю, зная, что он увидит, так как не совсем уверена, могу ли говорить. Стоя здесь, глядя на их имена, выгравированные на крапчатом граните, я понимаю – они действительно умерли. То есть я это знала, я знала, что их больше нет. Но есть разница между «знать» и «понимать». Сегодня я ее чувствую.

Дуги ободряюще гладит меня по спине. Я кратко улыбаюсь, ощущая тепло его руки сквозь тонкий хлопок своей футболки, все еще не сводя взгляда с могил. Я знаю, его прикосновения в основном дружеские, но к этому жесту все еще прилагаются острые ощущения. Пятьдесят на пятьдесят. Как мы сами; после всего, через что мы прошли, мы теперь больше, чем друзья. Но не более того. Это нормально. Прямо сейчас, когда голос доктора Петерсена все еще гремит в моей голове, а открытые пространства кажутся слишком широкими, слишком свободными, это почти все, с чем я могу справиться.

Я благодарна, что у меня есть друг.

Кроме того, времени у нас много. Всего через неделю мы вместе собираемся в университет, чтобы пройти курс археологии, который должны были начать прошлым летом. Как будто последних двенадцати месяцев и не было.

– Пойдем? – тихо спрашиваю я. И надеюсь, что он скажет «да». Мне не нравится быть здесь. Тут пусто, мертво. Я не чувствую никакой связи с тремя людьми под ногами. Где бы они ни были, здесь их нет.

– Да, – говорит Дуги, и мы дружно поворачиваемся и идем вдоль рядов, направляясь к выходу.

Я хочу сказать Дуги то, что до сих пор не сказала. Но я знаю, я должна. Это нужно сказать, и лучше сейчас, чем позже. Иначе я никогда не смогу оставить все это позади.

Я подхожу чуть ближе к нему, чтобы наши плечи столкнулись.

– Спасибо.

Дуги озадаченно смотрит на меня, и я заставляю себя встретиться с ним взглядом. Наши шаги замедляются.

– За что? – наконец спрашивает он.

Я глубоко вздыхаю.

– За то, что вступился. Что поддержал. Ты мог бы… – Я замолкаю, затем заставляю себя продолжить. – Ты мог бы оставить меня в том месте.

Озадаченная улыбка Дуги застывает на его лице. До сих пор мы нарочно избегали говорить о походе, и я вижу, что он не слишком торопится делать это сейчас.

– Ты не обязан был мне помогать, – говорю я. Потому что так и есть. Учитывая нависшее надо мной темное облако подозрений, когда остальные меня уже приговорили. Ему не нужно было этого делать.

Улыбка вернулась, на этот раз она шла от души.

– Что мне еще оставалось делать, отказаться от тебя?

Этого я и боялась. Мне следовало ему верить, но после года в той адской дыре, совершенно безнадежного года, трудно сохранить веру.

– Мы были вместе, – говорит он. – Ты и я.

– Да, – шепчу я. – Вместе.

В разговоре наступает затишье, пока мы бредем прочь с кладбища. Болтовня в этом месте кажется проявлением неуважения. Дуги хмурится и смотрит на землю.

– Меня только одна вещь беспокоит, – наконец говорит он, выходя через ворота кладбища. – Ты сказала, что мы плавали вместе. – Я с любопытством смотрю на него и медленно киваю. Куда он клонит? – Но ведь ты пошла с Мартином. Вы двое направились обратно к дороге. Ты видела, как он поймал машину той пожилой пары. Именно так мы договорились сказать. – Он пронзает меня своими глазами, и я замираю.

– Я… – Я начинаю говорить, но слова ускользают от меня. Дуги протягивает руку и крепко хватает меня за плечо. Я не пытаюсь уйти; я бы не смогла, даже если бы захотела.

– Все пошло не совсем так, как планировалось, – напоминаю я ему.



Книга, которую Дуги бросил передо мной, явно была очень старой. Корешок сломан, а надписи на коже настолько выцвели, что я едва могла их прочитать.

– «Кровь и пыль. Темные обряды человеческих жертвоприношений». – Я подняла взгляд с того места, где лежала, растянувшись на его двуспальной кровати. Дуги сидел за столом и крутанулся в кресле, глядя на меня с лихорадочным светом в глазах.

– Где ты ее взял?

– Купил у какого-то парня по Интернету. У него магазин в Лондоне по друидской тематике.

– Ничего себе. – Я открыла книгу, сморщив нос от запаха пыли, что доносился со страниц. – Текст забавный, выглядит почти как «Макбет». – Мы изучали «шотландскую пьесу» на английском, продираясь сквозь язык Шекспира. – Можешь ее прочитать?

– По большей части, – ответил Дуги.

Я отвела взгляд от сморщенных линий убористого шрифта.

– Достаточно?

– Достаточно, – кивнул он.

Полуулыбка на моем лице расширилась до полноценной, а затем я хихикнула.

– Мы правда собираемся?.. – Я не договорила вопрос, слишком одержимая самой мыслью.

– Да, – подтвердил Дуги.

– Можешь себе представить? – Восхитительная дрожь пробежала по моему позвоночнику, нервы дрожали от возбуждения.

– Нам и не нужно, – пообещал Дуги. – Скоро мой день рождения…



Я увидела это.

Увидела тот самый момент. Миг. Секунду, когда свет исчез из его глаз.

Видела это и наслаждалась этим.

Я почувствовала, как сила пронзила меня, адреналин заполнил мои вены.

Я протянула призрачно-бледную руку и закрыла ему глаза. Синяки уже начали расцветать на шее Мартина.

Нет, не Мартина. Его больше не было. На теле. Вот и все, что теперь осталось. Безжизненное тело. Все было так, как сказал Дуги.

Мы с Мартином пошли к дольмену – это казалось уместным. Курган. Могила. Древний жертвенник.

– Теперь запомни, – пробормотал Дуги. – Как мы договорились.

– Он поймал попутку, – ответила я. – Я видела, как он уехал.



– Даррен знает. – Его голос был тихим и шел из ниоткуда, из темноты позади меня.

Я вскочила, обернулась и увидела мрачное лицо Дуги, озаренное светом фонаря.

– Что? – слабым голосом переспросила я, хотя и в первый раз услышала.

– Даррен. Он знает.

Мое сердце на мгновение остановилось, а затем снова забилось в два раза чаще.

– Откуда? – прошептала я.

– Он нашел вещи Мартина и книгу на дне моей сумки. Он пошел к дольмену.

Страх пронзил меня, но его быстро сменило возмущение.