Она все время вертится, суетится около нас; забежит вперед, отстанет и некоторое время держится позади; взовьется кверху и, сдернувши с карниза строящегося дома кирпич, укажет ему линию полета, кончающуюся внизу вашим, плохо защищенным шляпой, теменем. Сейчас же она, не обращая больше на вас внимания, привяжется к другому прохожему, остановит его у окна модного магазина, высунув язык, помчится дальше и, найдя поблизости красивую дамочку, обязательно притащит ее к тому же самому окну… И прохожий посмотрит на дамочку и пойдет за ней, а суетливая, бестолковая Судьба ковыляет за ними, пока прохожий не разговорится с дамочкой и не пригласить ее поужинать с ним в каком-либо укромном ресторане… Здесь Судьба на минуту бросает парочку и мчится, как вихрь, за женой вышеуказанного прохожего, чтобы напомнить ей, что она должна что-то сделать у портнихи, помещающейся в том самом переулке, куда выходит подъезд в кабинеты ресторана.
- Ну и атмосферка, - заметил Гулливер. - Тут нужно фильмы ужасов снимать. Мрачно даже днем.
- Как в морге, - согласилась Лиза.
И, конечно, жена застает мужа с незнакомой дамой, и разражается скандал у подъезда, а Судьба уже забыла о проведенной ею комбинации и мчится дальше, толкнув мимоходом мальчишку под автомобиль и увязавшись за богатым стариком, которому она распахивает полы пальто, продувает холодным, смертоносным ветром и через неделю валит его в черную яму, устроив племяннику старика, беззаботному лодырю и лежебоку неожиданное, полумиллионное состояние. Для чего нужно ей все это?
- Очень близкое сравнение, учитывая, что тут произошло, - сказал он. - Не нужно мне было за ними идти.
- Что вам известно об этом здании? - спросила Лиза.
II
- В смысле, что известно? - не понял Гулливер.
- Именно здесь отец Эдди с подельниками расправились с несколькими жертвами.
В ночь с 23-го на 24-е число недалекая, бестолковая Судьба обратила внимание на скромного легкового извозчика № 24345 и, со свойственной ей дикой энергией и суетливостью, занялась номером 24345.
- Вы просто кладезь знаний, доктор. Нужно было рассказать мне об этом до того, как я сообщил вам о том, куда мы поедем.
- Да, надо было. Простите.
Она остановила его на углу большой улицы и тихого переулка, заботливо удалила всех других прохожих, которые могли бы нанять номер 24345, а сама хлопотливо заковыляла к мировому судье Колесникову и стала нашептывать ему мутные, соблазнительные мысли, подсунув предварительно номер газеты, в котором была помещена публикация о новом большом кафешантане.
Он не ответил, оглядываясь вокруг. Ему тут, определенно, не нравилось.
- Атмосфера сбивает цену, - произнес он. - Я бы хотел оформить сделку.
Мировой судья Колесников прочел публикацию, сладко потянулся и сказал:
Лиза вздохнула. Понять его чувство юмора она даже не стала пытаться.
- Здание продается. Уже много лет.
— А отчего бы и не поехать? Заеду за Катей, захвачу ее и поедем вместе.
Как и большинство других заброшенных промышленных объектов Америки, пивоварня была для города, как бельмо на глазу. Риэлторы уже отчаялись её продать. Особенно, учитывая её мрачную историю. Видимо, атмосфера дешевела с каждым днем.
- Вот здесь они висели, - сказал Гулливер с дрожью в голосе. Они остановились у самой двери. С потолка свисали крюки. На полу были видны темными пятна, должно быть, следы стертой крови. - Прямо здесь. Их привязали за лодыжки и подвесили. - С него градом лил пот.
Через десять минут мировой судья Колесников вышел на улицу и крикнул:
Лиза ничего не сказала. Ветер гонял по зданию пыль, она ощутила на языке привкус опилок. Ей чувствовался застарелый запах пива и солода и что-то ещё. Помещение, в котором они находились, было большим, здесь, видимо, когда-то стояли большие бочки.
— Извозчик!!
- Ладно, - сказала она. - Я вам верю.
- Тихо.
Номер 24345 задергал вожжами, зачмокал — и скоро Колесников ехал именно на номере 24345, а не на каком-либо другом, хотя другие и стояли недалеко от дома судьи.
- Что?
- Шшшш. Я что-то слышал.
Извозчик завез судью на длинную, тихую улицу, где они захватили красивую, худощавую женщину в громадной шляпе, а потом поехали в кафешантан.
Лиза замолчала и прислушалась. Сквозь грязные окна проникали бледные лучи послеполуденного света. В них, подобно снежным хлопьям, плясали пылинки и комья грязи.
Извозчик завел было разговор с седоками об околоточном, который неправильно записал его адрес, но седоки его не слушали, а говорили о своем.
- Ничего.
— Мы просмотрим программу и выпьем бутылочку бургундского… Ладно?
- Заткнись, - рявкнул Гулливер. Его глаза были широко открыты, как у зайца в ожидании лисы. Его трясло.
- Просто воображение разыгралось. В этом месте и не такое возможно.
— Ладно, милый. А ты помнишь, что я люблю бургундское?
Объяснение, видимо, его не удовлетворило.
- Я что-то слышал. Уверен.
— Еще бы.
- Тогда, идём отсюда.
- Нет. Пока я всё вам не покажу, мы никуда не пойдем.
Извозчик прекратил разговор об околоточном, покачал головой и прошептал:
Лиза кивнула и пошла за ним. Что я делаю? - спросила она себя. Этот парень, должно быть, сумасшедший. Но она так не считала. Он боялся. Был напуган до усрачки, но не опасен. Нужно было пригласить на встречу Фенна. Но она этого не сделала и часть её была рада этому, потому что она выполнила обещание и не позвала копов. Другая часть, впрочем, справедливо считала её конченной дурой.
— Бурхунцкое… Поди ж ты!
Что если Эдди и этот Паук были всё ещё здесь?
Она шла за Гулливером, через дверь, по коридору, мимо куч мусора, мимо кабинетов с грязными окнами.
Подъехали к кафешантану, и номер 24345, получив плату, лениво затрусил к стоянке.
- Заметили что-нибудь необычное? - поинтересовался он.
- Тут всё необычное.
III
- Вообще-то, нет. Подобные заброшенные здания всегда, как магнит притягивали подростков. Здесь можно выпить, накуриться, пообжиматься - что угодно. - Он огляделся. - Но не это. Ни пивных банок, ни бутылок, ни граффити. Ничего. О чём это говорит?
- О том, что у подростков больше мозгов, чем у нас.
В этот вечер больше никто не нанял его, а на другой день утром, когда № 24345 мыл на извозчичьем дворе свою пролетку, он нашел в углу сиденья бумажник, в котором лежало около восьмисот рублей.
Он фальшиво рассмеялся.
- Не думаю, что дело в этом.
— Бурхунцкое, — укоризненно проворчал извозчик. Потом снял шапку, медленно, благоговейно перекрестился и, значительно поджав губы, сказал:
Лиза не хотела об этом думать, потому что почувствовала, что что-то не так.
— Нельзя! Надо отдать. Господин с переулку потеряли. Которые бурхунцкое пьют.
Дверь в коридоре была заляпана кровью.
Мировой судья Колесников встретил извозчика с бумажником радостно, видимо втайне пораженный его честностью. Тут же под их ногами вертелась Судьба, скаля зубы, носясь от одного к другому и заглядывая в лицо, то извозчику, то мировому судье.
- Они притащили тела оттуда, - указал Гулливер, глядя на дальний проход.
Извозчика пригласили в кабинет.
С верхнего этажа донеслось какое-то шуршание. Оба замерли. Гулливер сморщился, как от боли.
Мировой судья Колесников, взявши бумажник, пожал номеру 24345 руку, угостил папиросой и минут пять любезно беседовал с ним о тягостях извозчичьей жизни.
- Мне же это не показалось?
На прощанье поблагодарил, еще раз пожал руку и дал, в виде благодарности, пятнадцать рублей.
- Нет, я тоже слышала. Мыши, может быть?
IV
- Или крысы.
Выйдя от Колесникова, номер 24345 разжал кулак, посмотрел на деньги, погладил рыжую бороду и задумчиво сказал:
- Отлично, - Лиза обхватила себя рука. От уверенности не осталось и следа. - Крысы в стенах.
— Дурные деньги! Надо их не иначе пропить…
- Ну и помойка.
Когда Лиза подумала о совершенных здесь зверствах, оказалось несложно поверить в то, что это место обитаемо.
В тот же вечер извозчик номер 24345 умылся, приоделся и пошел в трактир «Перепутье путников» — заведение, пользовавшееся славой лучшего извозчичьего отеля.
Они пошли вперед, тени вокруг них сгущались. Гулливер держал в руке небольшой алюминиевый фонарик. Он включил его. Свет моргнул и погас.
— Дай ты мне, брат, водки покрепче, закусочки посолонее и чаю побольше. Как есть я нынче богатый человек.
- Блядь, - выругался он, ударив фонариком о колено. - Бесит.
- Дальше идти не обязательно, - сказала Лиза.
Извозчик был честный малый, но в нем преобладала свойственная многим ординарным людям жилка тщеславия: он вынул свои серебряные часы и повесил их наружу, на грудь. Вынул деньги и положил на стол под локоть, якобы для того, чтобы они были ближе на случай расходов; попросил, чтобы ему поставили водку в такую же металлическую посудину, как у его соседа, пившего вино…
- Да, валим отсюда нахрен.
После чего принялся пить и — есть.
Они, практически, выбежали из здания.
Снаружи стоял Фенн. Выглядел он невесело.
Часы все время неловко болтались на груди, попадая от времени до времени в тарелку с котлетами; деньги держали извозчика все время в тревожном состоянии, так как он боялся, чтобы их не стянул со стола сосед, пивший вино; и полбутылка водки в серебряном ведре все время тонула в массе льда, так что извозчику приходилось засучивать рукав, чтобы выловить ее из ведра.
- Ну и, что здесь, собственно, происходит?
Но, несмотря на это, номер 24345 чувствовал себя на седьмом небе.
За пять минут Лиза пересказала ему всё, что знала. Когда она закончила, он, казалось, ей не поверил. Он сказал, что один из соседей описал её. Когда информация дошла до Фенна, он был вынужден сказать, что она работает с ним. Он прикрыл её, но по выражению его лица было понятно, что он сомневался в своем решении.
После третьей полбутылки он принялся за пиво, а, почувствовав себя пьяным, потребовал чаю…
- Значит, ты пришла сюда с парнем, которого даже не знаешь?
- Я не ребенок, - огрызнулась Лиза. - Мне твоя защита не нужна.
V
Гулливер выглядел беспокойно.
- Слушайте, я не какой-то урод...
Все могло бы этим и кончиться, но бестолковая Судьба прилипла к простодушному извозчику, цепко держась за его толстые, могучие плечи и красную мокрую шею,
- Это мы ещё узнаем.
— Чего бы такоича еще выпить? — задумался извозчик — Эге! Как его… А право! Что ж мы не люди, или как? Могу я себе доставить удовольствие? Явное дело — могу. Господин человек!!
- Да и хер на вас, - ответил Гулливер.
Над ним наклонился грязный официант.
- Ничего подобного. Ты - свидетель двойного убийства.
— Что прикажете?
Фенн вынудил Гулливера снова всё рассказать.
- Я кое-чего не понимаю, - наконец, сказал он. - Зачем ты пошел за ними? Тебе-то это всё для чего?
— Бурхунцкаго. Полбутылки бурхунцкаго с закуской.
- Хотел знать, что они собирались делать. Переживал за Эдди, наверное. Паук, ведь, совершенно сумасшедший. Уж поверьте мне.
— В полбутылках нет. Есть в бутылках.
- Видимо, придется.
Лизе не нравилось происходящее. Фенн, из доброго милого человека, внезапно, превратился в циничного копа. Он допрашивал Гулливера, будто тот был в чём-то виноват.
Извозчик неожиданно для себя захохотал.
- За Эдди переживал, значит?
— Шут его бери! Давай бутылку! Только это самое… полнее!
- Ага.
- Он твоим любовником был?
И пил извозчик номер 24345 бургундское, пил, мокрый, багровый, пока окончательно не захмелел.
- Нет!
- Но ты же голубой, верно?
А к буфету в это время подошел длинный, костлявый человек, которого Судьба только что затащила в трактир, и заказал себе рюмку водки.
Извозчик подмигнул ему.
- Да... нет...
— Водку пьешь, сердешный? Пил бы лучше бурхунцкое!
- Уж я-то знаю. Работа у меня такая.
— Вам какое дело! — сердито возразил костлявый человек. — Вас не трогают!
Лизу это начало раздражать.
— Дурашка… — поднял удивленно брови номер 24345. —Разве я что…
— Сам дурак! — злобно крикнул человек. — Зубы чешутся?
- Мать твою, Фенн! Хули ты творишь? Он пришел ко мне по своей воле. Он жизнью рисковал, следя за Эдди. Какое значение имеет его половая ориентация?
— То есть, как чешутся? — ухмыльнулся добродушно извозчик.
Фенн холодно улыбнулся.
- Ты слишком доверчивая, док.
— Почистить их надо — вот как!
Господи, да он же гомофоб, подумала она. Великолепно.
- Тебе придется поехать со мной, Гулливер.
Номер 24345 неожиданно для себя встал.
Услышанное шокировало его.
- Зачем? Я же ничего не сделал.
— Ах ты, прохвост! Забияка паршивый! Дьявол нечесаный! Шкилет разнесчастный, Мне зубы чистить? А этого не хотел?
- Да, обычный допрос, и всё. Ты свидетель.
- Блядь, - вырвалось у Лизы.
Многим известно, что на воспитанных интеллигентных людей бургундское производит действие легкого, веселого, благородного опьянения. Но редко кому приходилось наблюдать действие бургундского на извозчиков.
- Послушай, я не один веду это дело, Гулливер. Есть и другие люди, которые хотят с тобой поговорить. Ничего особенного, просто разговор.
Лиза недовольно взглянула на Фенна.
Номер 24345 ударил костлявого человека и опрокинул буфетную стойку. Через пять минут на тротуаре перед трактиром в ночной мгле возилась странная черная куча, из которой вырывались свистки и доносились голоса:
- Уверена, долго тебя там не продержат.
— Крепкий, черт!.. Бей его сюда! Так…
- Хотелось бы верить, - отозвался Гулливер.
— Ах, собака. Гляди, руку прокусил!
Полуночный маньяк
— Ой-ёёй, братцы!.. Часы… кто серебряные часы оборвал? Да пусти, дьявол!
Сомс спал в центральной больнице Сан-Франциско.
Он снова находился в Доме Зеркал, 20 лет назад. Повсюду висели зеркала. Перед ним в дюжине отражений мелькал его собственный силуэт. Впереди появилась лестница, ведущая наверх, в пыточную. Он заметил фигуру, девочку - это, точно, была девочка - взбегавшую по ступенькам на четвереньках. Сердце заколотилось, по спине потек пот. Он обернулся, чувствуя, что кто-то стоит за спиной.
— А, ты так?.. Вот же тебе…
Никого не было.
VI
Девочка была похожа на Джину. Он нашел её для Зеро. Неужели именно её, по словам Граймса, держали в клетке? Он забыл. Может, это просто ребенок... какая-то другая жертва. Он сглотнул и двинулся вперед, понимая, что и он был частью всего этого. Он мог, конечно, не связывать себя с Зеро и его компанией, но всё равно, он оставался соучастником его деяний.
Сомс опять увидел девочку.
Перед мировым судьей Колесниковым стоял обвязанный тряпками извозчик номер 24345 и давал показания.
Она сидела наверху по-собачьи.
Тут же в камере находились официанты, буфетчик, городовые и ночной сторож.
Господи, что же они с ней сделали?
Сначала Колесников не узнал почерневшего забинтованного извозчика. Он спросил его:
- Эй! - крикнул он, взбираясь по ступенькам. - А, ну, иди сюда!
— С чего же вы это так разгулялись?
Он видел, как она ждала его, прячась во тьме. Она была молода, шестнадцать или семнадцать, не старше. И если зрение не подводила его, она была абсолютно голой. Джина ли это? Сомс не понял. Бедняжка выглядела голодной и совершенно безумной. Что это значило? Говорил ли Граймс правду?
— Дык с тех же пятнадцати… Что ваша милость намедни пожертвовала за кожаный портмонет. Не признали?
- Эй, я тебя не трону, - сказал он. - Иди сюда.
Мировой судья Колесников был умный человек. Он вспомнил свою поездку, потерю бумажника, честность номера 24345…
Молчание.
И подумал:
Она хихикнула и исчезла.
— Если бы я не поехал в шантан, то не потерял бы бумажника, он бы его не нашел, я не наградил бы его пятнадцатью рублями, он не напился бы на них и не устроил бы безобразного побоища….
- Чёртовы дети, - произнес Сомс.
Судья упустил только одно звено из этой цепи: если бы он не заговорил с женщиной о бургундском — извозчик номер 24345 никогда больше не встретился бы с судьей на широкой дороге жизни…
Он продолжил подниматься. Наверху было жарко, даже душно, будто сами стены дышали жаром. Он снял пальто и закинул его за плечо. Он шел дальше и думал о девочке. Точно ли это была Джина? Он видел её только раз, но ему казалось, что именно она привела его сюда. В её глазах было что-то, какой-то влажный проблеск. Глаза собаки.
Судья потер затылок, обвел глазами свидетелей, истца — буфетчика и, улыбнувшись в усы, сказал:
Наверху было тихо, смертельно тихо. Ни единого звука, даже дыхания не было слышно. В некоторых местах пол был вздыблен, плитка поломана. Он был весь покрыт толстым слоем пыли. Девочка была здесь, но где же её следы? Сомс обернулся, освещая пол фонариком. Его следы были на месте. А где её? Странно. Она должна быть здесь. Он двинулся вперед, в горячем воздухе висела пыль, дышать было тяжело. Повсюду его окружали зеркала.
— Граждански иск в сумме сорока рублей 20 копеек будет удовлетворен. Не беспокойтесь. И вы, извозчик, не беспокойтесь. Гм… А дело о нарушении тишины за… гм… недоказанностью — прекратить!
Коридор разделился на два. Сомс повернул налево. Впереди виднелась большая комната без двери. До него донесся едва слышный звук шагов.
* * *
- Девочка? - позвал он. - Ты там?
А Судьба оскалила зубы, сделала гримасу и, заметив входившего в камеру письмоводителя из участка, оставила извозчика в покое и увязалась за ним.
Молчание. Она точно там.
В тот же день письмоводитель взял взятку так неудачно, что его уволили.
- Девочка? Давай, выходи. Я тебя не трону.
Идти дальше ему, почему-то расхотелось. Он не мог заставить себя войти в комнату, равно как не мог и вернуться назад. В комнате была какая-то загадка, которая звала его, которая показала бы ему то, чего он боялся больше всего.
Еврейский анекдот
Комната была большой, в ней повсюду валялись сломанные ящики и доски. В воздухе висело столько пыли, что свет фонаря едва пробивался сквозь её завесу. Она была где-то здесь. Он знал совершенно точно. Чутьё подсказывало, что он прав. Стало практически невыносимо жарко, мокрая рубашка прилипла к спине. На губах чувствовалась соль, глаза заливал пот. Он медленно двинулся вперед. Рядом виднелось нечто похожее на мебель. До него донесся булькающий звук, будто вода бурлила в бойлере. Он почувствовал девочку раньше, чем увидел. От неё несло болезнью и испражнениями.
I
Она сидела в углу на грязном ковре спиной к нему. Её голое тело было покрыто грязью, волосы все в пыли и кусках паутины. Пол был весь завален калом. Какие-то кучи уже высохли и развалились, но другие выглядели свежими, на них сидели мухи. Стены тоже были измазаны дерьмом. Как будто, она пыталась рисовать им, изобразить какие-то странные рисунки и написать таинственные письмена.
У Суры Фрейберг из местечка Выркино было семеро детей и ни одного мужа.
Животное. Зеро разрушил её разум и превратил в домашнего зверька.
Сначала был муж, а потом его посадили за какие-то слова в тюрьму, и тогда он, — как говорила, качая головой, мадам Фрейберг: — Постепенно сошел на нет.
- Эй, - сказал он. - Я тебя не трону.
Сура, не вступая в неприличную перебранку с равнодушным небом, обидевшим её, поступила чисто по-женски: стала торговать на базаре шпильками, иголками и лентами, перекрашивать заново старые платья выркинских франтих, вязать по ночам чулки, жарить пирожки, которые потом через маленького Абрамку выгодно сбывались выркинским гастрономам, шить мужские рубашки и метить носовые платки.
Она не ответила.
- Ну, давай. Всё хорошо... правда.
Впрочем, эти весёлые, забавные занятия не должны были отрывать Суру от ее прямых обязанностей: придя в сумерки из лавки, — разыскать семерых маленьких человечков, которые за долгий день успевали, как раки из корзины, расползтись по всему местечку, — вернуть их в отчий дом, обругать их, проклясть, переколотить всех до одного, вымыть, накормить и, перецеловавши, — уложить спать, что давало возможность приступить на покое к одному из перечисленных выше весёлых занятий.
Он подошел к ней и коснулся её плеча. Её кожа была холодной, как мясо из морозильника. Она взглянула на него из-под грязных локонов волос и оскалилась, обнажив гнилые зубы.
А утром хлопот было ещё больше.
- Господи боже, - пробормотал он.
Все просыпались сразу, и сразу же начиналась комичная путаница и недоразумения с тринадцатью башмаками (Давиду в своё время телегой отрезало одну ногу), с тринадцатью чулками и с целым ворохом тряпья, пока всё разобранное не рассасывалось по худым ногам и узеньким плечикам обладателей этих сокровищ.
Сортировка башмаков отнимала у Суры столько времени, что она не успевала проклясть всех семерых, и колотушки по утрам распределялись крайне неравномерно: некоторым счастливцам перепадала двойная порция, а некоторым приходилось дожидаться вечера.
Это была Джина.
- Джина? - прошептал он. - Это я... Сомс.
И, дожёвывая кусок хлеба, мадам Фрейберг хватала шаль, вязанье, стремглав бежала из комнаты и, наткнувшись в дверях на какого-нибудь Сёмку, торопливо спрашивала:
Она начала мычать какую-то мелодию. Её взгляд был пуст и совершенно безумен. По подбородку текла слюна. Она попыталась заговорить, но вместо этого издала глухой горловой звук, похожий на лай. Оказалось, ей отрезали язык.
— И когда этого ребёнка от меня черти заберут, чтобы он не путался под ногами?
- Господи, - выдохнул Сомс. - Господи... боже.
Маленький Сёмка открывал рот — не то для того, чтобы точно ответить на материнский вопрос, не то — просто захныкать, но мадам Фрейберг уже не было.
Когда он назвал её по имени, девушка склонила голову. Оно было ей знакомо, но Джина не помнила, откуда. Она могла только вертеть головой, будто смущенный щенок. Сомс протянул к ней руку и она оскалилась. Глаза её были черными и стеклянными.
Она уже летела по узким улицам Выркина и рассчитывала убогим женским умом, — сколько продаст она за сегодня шпилек и булавок, и что ей от этого будет….
- Всё в порядке, Джина. Всё хорошо.
II
Кажется, она немного успокоилась. Немного... но всё равно, оставалась настороже.
- Я твой друг.
Не так давно, вернувшись вечером с базара, мадам Фрейберг с материнским беспристрастием прокляла детей — всех до единого, дёрнула за ухо Давида, толкнула Сёмку и, взяв на руки двухгодовалого Арончика, стала плакать привычными, надоевшими ей самой слезами.
Да. Тот самый друг, который отдал тебя в лапы этим зверям. Настоящий друг.
Покончив со слезами, она нечаянно остановила взгляд на сияющем от съеденного масла лице Арончика и — ахнула….
Она едва улыбнулась, будто слово \"друг\" вызвало у неё хорошие ассоциации, она немного расслабилась. Она издала какой-то похожий на воркование звук и протянула Сомсу истощенную руку... затем она взглянула ему за спину и её глаза расширились. Девушка дернулась назад, отползла в угол и заскулила, как побитая собака.
— Что это? Что это? Что с твоим глазом, мой маленький хорошенький цыплёночек? Что это с твоим глазом, чтоб ты провалился сквозь землю, паршивый мальчишка, который только и мечтает, чтобы напортить своей мамаше. Ой! У него глаз — таки красный, как мак, и со слезой, как какой-нибудь водопад…. Ой, моё горе!
Сомс обернулся и увидел в дверном проеме высокого человека в черном костюме.
Теперь плакали три глаза: два — мадам Фрейберг и один — маленького Арончика, красный, слезящийся, полуприкрытый отяжелевшим веком.
Зеро.
- Хули ты тут делаешь? - спросил он. - Я тебя не звал.
А около прыгал на одной единственной ноге Давид, и высасывала из порезанного пальца кровь девочка Раичка.
- Я подумал...
Было превесело.
- Плохо подумал. Ты проник на чужую территорию и узнал мою маленькую тайну. - Его челюсть двигалась из стороны в сторону, будто что-то пережевывая. - Я искал, кого бы ещё сунуть в клетку. Ты, вроде, подходишь.
III
- Да хрена с два.
На другой день глаз Арончика, вместе с его равнодушным ко всему в свете обладателем, был вытащен из дому на строгий суд добросердечных соседок мадам Фрейберг.
— Ты, мальчик, что-нибудь видишь с этим глазом? — спросила мадам Перельмутер.
- Тогда, уходи... и кстати, Сомс? - произнес Зеро, вперив в него взгляд своих черных глаз. - Не пытайся изображать героя и приводить сюда полицию. Я знаю достаточно, чтобы тебя закрыли лет на 30.
— Уй, — неопределённо пропищал мальчик.
— Что он понимает…. - сказала старая Гительзон. — Что он понимает, — маленькая глупая крошечка? Его нужно вести к глазному доктору.
Сомс был зол и полон отвращения. Ему хотелось избить его, молотить, пока он не завоет о пощаде. Хотелось крикнуть ему: \"Меня, может, и закроют на 30 лет, зато тебя поджарят на электрическом стуле в Сен-Квентине!\" Но не стал. Не потому, что Зеро возвышался над ним, подобно скале, а потому что просто боялся его. Зеро излучал силу, превосходство, садизм и жестокость. Конечно, он мог избить его, но Зеро был способен на более страшные вещи.
— К тому, который глаза лечит, — подтвердила мадам Штильман.
- Можешь уходить, - сказал Зеро и звучало это не как вежливое предложение.
— Который живёт десять часов по железной дороге, — любезно сообщила мадам Перельмутер.
Сомс слепо направился к двери, едва дыша, сердце бешено колотилось в груди.
— Десять часов туда — десять часов обратно, — разъяснила старая Гительзон.
Зеро вытянул руку.
— Мадам Фрейберг! — сказала зловеще спокойно мадам Перельмутер. — Глаз этой малютки обойдётся вам до пятнадцати рублей.
- Джина. Иди сюда... Нет, ползи сюда. Вот, хорошая девочка.
Мадам Фрейберг стиснула зубы, напустила на лицо каменное выражение и спокойно сказала:
Джина, сопя, медленно поползла вперед, будто человекоподобный червь. Сомс почуял запах свежей мочи и понял, что она обмочилась от страха перед своим грозным хозяином.
— Хорошо. Для моего ребёнка я это сделаю.
Сомс вывалился в коридор, трясясь. За его спиной Зеро почесал девушке голову.
Она взяла сына за руку и добавила:
- Хорошая девочка. Пора тебе поучиться подчиняться. Ты знаешь, мне не нравится, когда ты являешься незнакомцам. Тебя придется наказать. Ты же понимаешь, правда?
— Пойдём домой, чтобы черти сегодня же отнесли тебя в нечистое место!
Сомс двинулся к лестнице. Зеро её убьет, он был уверен. До него донесся тихий вой, но исходил он не от Джины, а из-за двери напротив. Ужасный звук плача...
IV
Сомс проснулся.
Мадам Фрейберг последние дни очень спешила.
Это сон снился ему весь последний месяц. Та, самая жуткая ночь.
Денег было всего около восьми рублей, глаз Арончика краснел, как рубин, а спрос на шпильки и ленты упал до смешного.
Он вжался в подушку и заплакал.
Поэтому Абрамка продавал теперь: двойную порцию пирожков, мадам Фрейберг спала только в то время, когда умывала, проклинала и целовала детей, а все ночи — шила, вязала, и такую роскошь, как плакать — позволяла не больше десяти минут на день.
Когда у неt накопилось двенадцать рублей, то пришли утром соседки: мадам Перельмутер, мадам Штильман и старая Гительзон и сказали:
Важный свидетель
— Что значит! Возьмите ещё пять рублей у нас, мадам Фрейберг. Они же вам сейчас — да, нужны.
Гулливеру тоже хотелось завыть.
Так как несколько минут были свободны, то мадам Фрейберг заплакала, беря деньги, и сейчас же, перейдя на деловой тон, решила ехать с Арончиком сегодня вечером….
Он сидел в допросной комнате на Саузерн Стейшн. Фенн привел его сюда и оставил. Это было 20 минут назад. Что этот гад задумал? Наверное, лучше не знать. Если бы он больше думал о себе, ничего подобного бы не случилось. За каким хреном ему понадобилось тащиться за Пауком? Что он хотел доказать? Зачем он принялся выслеживать Локмер? Всё зря. Сплошные ошибки.