– Прекрасно! Близнецы будут рады тебя видеть, и мы с тобой вместе устроим мозговой штурм по поводу твоей карьеры. Думаю, ты станешь отличным менеджером хедж-фонда.

– Будь это так, я бы не стала выяснять у тебя, сколько денег мне понадобится.

– Да, понимаю. Но… – Он пробормотал себе под нос несколько чисел, и цифра, которую он наконец выдал, оказалась выше, чем я ожидала. – Я должен проверить это, когда окажусь перед компьютером, но предполагаю, что тебе нужна медицинская страховка, и что всю сумму кредита за квартиру ты будешь выплачивать сама. Ты ведь следовала моему плану, верно? – спросил он, имея в виду бюджет, который он составил для нас с Томом несколько лет назад.

– Конечно. Пол?

– Ну?

– Ш…

– Иш! – воскликнул он, и я невольно засмеялась – я ведусь на эту глупую шутку с детства.

– Нет, серьезно. Что, если я продам квартиру?

– И поживешь у меня? Я могу превратить весь первый этаж в отдельную квартиру для тебя.

– Может быть, – туманно сказала я, хотя и не думала переезжать к нему. – Тогда сколько мне понадобится денег? – я хотела ликвидировать как можно больше пассивов. К тому же мне нравилась мысль оставить Тома без жилья.

Пол назвал еще одну цифру, гораздо меньшую.

– Шикарно. Последний вопрос. Я хочу… э-э… раздать немного денег. Типа укрепить карму и снизить годовые налоги, – сказала я, моля Бога простить меня за эту и всю прочую ложь, которую мне пришлось выдавать за последние дни. – Как найти хороший благотворительный фонд?

– Поищи в указателе фондов. Там полная информация о том, кто из них надежен. Ищи фонд с рейтингом не ниже Б-плюс.

– Все-то ты знаешь, – сказала я, чувствуя, что передо мной снова забрезжил свет.

– Это обуза, поверь мне.

– Люблю тебя больше всех, Пол.

Через час я ликвидировала половину своих сбережений. Я бы опустошила весь счет, но поскольку оставался шанс, что придется делить его с Томом, если я доживу до официального развода, я положила оставшиеся деньги на депозит наличными.

Я так и не нашла приличного фонда специально для детей, чьи родители умерли от рака. Рассмотрев возможность превратить неправду, которую я сказала Таю и Шие, в правду и основать собственный фонд такого назначения, я все-таки решила, что деньги лучше препоручить людям, разбирающимся в том, что они делают. Поэтому я выбрала два фонда, нацеленных на противораковые исследования – Мемориальный онкологический центр Слоуна-Кеттеринга и Детскую исследовательскую больницу св. Иуды – и отправила в каждую по чеку, каких никогда не выписывала прежде, с уточнением, что пожертвования делаются в память Шарлотты Росс, моей матери.

Тут я задумалась. Хотя я привыкла молиться и верила в Бога, не могу сказать с уверенностью, что я верила в загробную жизнь – хотя, конечно, надеялась, что она существует. Меня не столько интересовала встреча с Творцом, сколько возможность снова увидеть маму. И чем ближе становилась эта возможность, тем больший я испытывала страх. Наблюдает ли она за моей жизнью издалека? Что она скажет о моем жизненном выборе? Эти пожертвования показались мне бесполезными. Наверняка я могла бы почтить память матери чем-то более важным и осмысленным.

Да. Конечно, могла. И я так и сделаю, избавившись от всех благ земных, которые не понадобятся мне на небесах.

Я зашла на сайт распродаж и повесила объявление:

«Распродажа в связи с разводом! Мебель середины прошлого века! Световая скульптура! Современное искусство! Смешные цены – уйдет все!»

После этого я позвонила своему приятелю-риелтору. «Либби?» – удивился он. Я уже звонила ему по поводу кондоминиума, но он, вероятно, не ожидал, что я объявлюсь в пятницу в девять вечера, особенно с учетом того, что мы не виделись несколько лет, со времен вечеринки по поводу помолвки общей знакомой.

– Радж, хочу ускорить события. Ты по-прежнему готов продать мою квартиру?

Он тут же взбодрился.

– Хочешь побыстрее с этим покончить? Когда?

– Вчера.

– Сколько просишь?

– Столько, чтобы погасить кредит, – сказала я и сообщила сумму своего оставшегося долга.

Он присвистнул.

– Прекрасно. Вы покупали ее до жилищного бума, так что, скорее всего, удастся прикарманить сотню.

– Долларов?

– Тысяч, Либби. Сто тысяч.

Я ахнула.

– Давай подробнее.

– Я могу поставить ее в список на этой неделе, но ты должна обеспечить чистоту и порядок.

– Никаких проблем. Квартира будет почти пуста, а меня в следующем месяце вообще не будет в городе.

Мы с Раджем дружим онлайн, и он уже видел мое последнее обновление статуса – «не замужем».

– Либби, мне неловко спрашивать, но…

– Тома это не особенно радует, хотя я платила девяносто восемь процентов кредита. Тем не менее он не сброшен со счетов. – Придется сменить замки и подделать подпись Тома. Очень жаль. С другой стороны, я осыплю золотым дождем больных детей. Черт возьми, когда я сброшу с плеч долой квартиру, паршивое пожертвование на грамотность, которое сделала Шиа, будет выглядеть, как выручка в киоске с лимонадом.

Но главное то, что я из бесполезного сгустка углерода превращусь в дочь, которая сделала хоть что-то, чтобы показать, что смерть ее матери была не совсем напрасной.

9

– Святая Мария и Иосиф, Либби. Ты сошла с ума? – вопросила Джесс. Она осматривала мою квартиру – опустошенную. Я думала, что распродажа по случаю смерти и развода будет длиться до вечера, но с самого утра первым делом явилась дизайнер интерьеров с мебельным фургоном и парой здоровенных парней и смела почти все. «Это правда ваше?» – то и дело спрашивала дизайнер. Вероятно, когда сбываешь скандинавскую мебель по ценам Армии спасения, люди подозревают, что дело здесь нечисто. Хотя моей первоначальной целью было побыстрее избавиться от барахла. Я поняла, что дизайнер имеет средства, чтобы основательно пополнить мой благотворительный фонд, и накинула на ее счет лишнюю тысячу. Это заставило ее замолчать.

Я бы не впустила Джесс, если бы знала, что это она, но я подумала, что пришел очередной покупатель.

– Нет, правда, – в ужасе продолжала она, – тебе нужно показаться специалисту. Прямо сегодня.

Я проследила за взглядом Джесс: там, где стоял кремовый секционный шкаф, теперь мотались клочки пыли.

– Возможно, – допустила я. И перевела взгляд на ее дневное одеяние. – Правда, я не ношу перьев в волосах на полном серьезе и не хожу с сумкой из шкуры ламы.

– Это страус. – Она фыркнула. – И я вообще-то тебе звонила. Извини за прошлый вечер, но вряд ли ты что-нибудь исправишь, если будешь избегать меня.

– А я не собираюсь ничего исправлять.

Теперь настал ее черед смотреть на меня скептически.

– Хотя теоретически в это трудно поверить, состояние твоей квартиры свидетельствует, что ты говоришь правду. Куда ты дела мебель?

– Меняю обстановку, – ответила я, не в силах сдержать улыбку.

– Либби, это нехорошо. Эта мебель много значила для Тома.

– Жаль, этого не скажешь о наших брачных обетах, – засмеялась я, но смех прозвучал невесело. – К тому же мы обе знаем, что это я заплатила за все, что здесь есть. Э-э, то есть, что здесь было. Так что могу поступать, как мне хочется.

– Не сомневаюсь.

– Том живет у вас? – спросила я.

– Да. Поживет немного. – Она огляделась, ища, куда бы присесть, но выбор был только между кофейным столиком – длинным стеклянным предметом, одновременно уродливым и неустойчивым, и полом. – Хочешь выйти покурить?

– Конечно.

Я еще не продала мебель из патио, так что мы уселись в плетеные кресла друг против друга, и Джесс закурила. Она много лет пытается бросить, в основном из-за того, что О’Рейли ненавидит запах табака, но все еще выкуривает несколько штук в день и считает, что окончательно бросит, когда забеременеет. Джесс откладывает беременность как только может, а ведь она на два года старше меня.

– Так значит, ты давно знала, – сказала я.

Она выпустила тонкую струйку дыма.

– Нет, я узнала только на прошлой неделе. Но подозрения у меня были.

Я вздрогнула. Значит, Джесс подозревала. Почему же я ничего не видела?

– Ох, Либби, не делай такое лицо, – сказала она, гася недокуренную сигарету в стеклянном блюдечке, которое я держала специально для нее. Она никогда не докуривала до конца, это ей казалось слишком простонародным, что ли. – Я же не видела, как он тайком крадется в гей-клуб.

– А что? Почему тогда? – спросила я. Я снова начинала плакать, это меня злило.

– Честно сказать, не знаю. Мне просто казалось… – она уставилась на золотистые арки, нависавшие над гаражом кондоминиума. – Мне всегда казалось, что он неравнодушен к Майклу, – сказала она, имея в виду О’Рейли.

– Правда? – спросила я, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– Мгм. – Она засмеялась. – Я как-то сказала об этом Майклу, и он решил, что у меня не все дома, потому я ничего подобного больше не говорила, но, думаю, он втайне со мной согласен. Он был потрясен, когда Том ему признался. То есть, если ты пребывала во мраке, то Майкл находился в пещере с работающим фонариком, который отказывался включать. Не хочу сказать, что он гомофоб, – быстро добавила она, вероятно, вспомнив о Поле.

– Я знаю, – заверила я ее. – И не сомневайся, я все понимаю. Тебе кажется, что знаешь человека…

– А потом оказывается, что вовсе нет. Что ничего подобного.

Я чуть не выболтала все. Какая-то часть меня хотела избавиться от этого ужаса, давившего на грудь, как наковальня. Но я не хотела, чтобы Джесс всем рассказала, а это значило попросить ее лечь под наковальню вместе со мной.

– Джесс, мы, конечно, должны остаться подругами, но я собираюсь уехать из Чикаго и думаю, что вернусь не скоро.

Джесс уже подносила спичку к следующей сигарете, но положила ее на стол и пересела ближе ко мне.

– Либби, я тебя люблю, но иногда ты меня беспокоишь.

– Интересно, почему все так говорят?

– Ну с какой стати ты вообразила, что география может помешать нашей дружбе? Мы с тобой дружим… сколько уже?

Я мысленно сосчитала.

– Двенадцать лет как минимум.

– Вот именно. – Она обняла меня, и я постаралась не напрячься: я уже говорила, что не в восторге, когда меня трогает кто-то, кроме Тома. – Знаешь, все это пройдет. В один прекрасный день ты проснешься и тебе вовсе не захочется заявляться к Тому на работу и валять там дурочку.

Я нахмурилась.

– Я не валяла дурочку. Я просто хотела сообщить ему, что наш брак официально расторгается.

– Да все, что хочешь, лишь бы помогло тебе это пережить, – сказала она шутливо и снова обняла меня за плечи. – Но послушай. Все начнет налаживаться. Я знаю.

– Очень мило, Джесс. – Я снова начала выдыхаться. – Хотелось бы в это верить.

После ухода Джесс я начала укладывать в коробки то, что осталось в квартире и в основном валялось кучами на полу (хотя спальня осталась нетронутой: я так и не заставила себя впустить туда кого-нибудь, к тому же мне нужно было где-то спать, пока я не улетела в Мексику). Кое-что я собиралась послать Полу. Остальное выбросить или раздать.

Не следовало этого делать, но в конце концов я растянулась на кровати и стала перелистывать свадебный альбом. Том в шикарном костюме, который, не раздумывая, купил в кредит, выплата которого растянулась на два года; я в мамином свадебном платье, которое пришлось основательно распустить, но все равно оно выглядело роскошно. У обоих улыбки до ушей и юношески пухлые лица – сразу видно, что наш возраст ближе к двадцати, чем к сорока.

Пол прав: мы были слишком молоды, чтобы принять такое жизненно важное решение. Да, я, наверное, была слишком глупа, чтобы что-либо понимать, но Том-то должен был – именно должен – знать, что когда-нибудь ему придется предать меня, сказав правду. И все же взял и женился на мне. Скажу честно, когда я об этом думала, мне хотелось убить его, в самом буквальном смысле слова.

Я перелистала несколько страниц альбома и остановилась на фотографии, где мы с Томом стоим посреди оживленной центральной улицы. Как раз на бетонном возвышении, разделяющем две полосы движения, но мое платье так струилось по асфальту, что казалось, будто именно мы раздвигаем поток автомобилей. Том слегка наклонил меня назад, чтобы поцеловать; прямо за моей головой виден был приближающийся автобус, смазанный расстоянием и скоростью. Увидев снимок сразу после свадьбы, я подумала: как здорово. Здорово! Смотрите, мой брак так прочен, что даже этот многотонный городской автобус не в состоянии его сокрушить!

Девчонка, которая не сумела опознать метафору, поистине наехавшую на нее? Которая воображала, что ее будущее – это дом, полный смеющихся детей, и муж, который будет любить ее до конца жизни?

Я с ней больше не знакома. И не уверена, что когда-либо была знакома.

10

После маминой смерти мне тоже хотелось умереть. Я редко вспоминаю то время, предпочитаю делать вид, будто его и не было. В нашей семье почти нет фотографий, сделанных в год после похорон, но на немногих имеющихся запечатлены неуклюжая, полноватая девочка с короткой стрижкой, ее брат, стройный и вызывающе красивый, но при этом явно чувствующий себя неловко каждой клеточкой своего тела, их отец, убитый горем пожилой человек с похожей на молнию седой полосой в волосах и рядом с ними – тень на том месте, где должна была стоять мать и жена. Понятно, почему мне не хочется углубляться в воспоминания.

В конце концов я пришла в себя, и Пол тоже, – нам это удалось, потому что мы спрятались от окружающего мира: раздружились с друзьями, забросили свои увлечения, в школе учились кое-как, с головой погрузились в чтение романов и пристрастились к фильмам-ужастикам (что приводило в ужас отца, но тем не менее он отдал нам свою членскую карту магазина «Блокбастер»: он боялся, что отказ нанесет еще большую травму нашим неокрепшим душам). Разговаривали мы мало и исключительно друг с другом или с папой; несмотря на «потрошительские» фильмы, мы хотели защитить его, насколько на это способны двое осиротевших подростков, а если бы мы игнорировали отца, это дало бы противоположный результат.

Я хочу сказать, что тогда отшельничество сработало, так что неудивительно, что теперь, когда моя взрослая жизнь за несколько часов развалилась на куски и продолжала рассыпаться в последующие дни, я инстинктивно воссоздавала этот безлюдный пузырь, который когда-то помог мне обрести покой. Мне нужно было перенестись в лучшее место, чтобы я могла жить так, будто скоро умру. А это на удивление трудно, когда на самом деле скоро умрешь, – совсем не то, что, например, подпевать записи какой-нибудь песенки, написанной парнем, который никогда не страдал ничем серьезнее желудочного гриппа, или читать надпись на магнитике на холодильнике, напоминающую, что если этот день в твоей жизни последний, можно съесть на обед баллончик взбитых сливок – начни с десерта и все такое, – а потом отправиться с друзьями на танцы в стиле кантри.

Мне не хотелось петь, не хотелось объедаться фальшивыми молочными продуктами или надевать ковбойские сапоги. Но если я буду месяц-другой игнорировать окружающий мир, то – я была в этом уверена – в конце концов сумею погрузиться в маленькие жизненные радости на то время, что мне еще осталось.

Но, учитывая голосовые сообщения, полученные в течение тридцати шести часов после распродажи по случаю смерти и развода, достигнуть одиночества было не так просто.

ПОЛ: Знаешь ли, мне не нравится, когда ты не звонишь каждый день. Позвони, а то я найму отряд водолазов, чтобы поискали тебя на дне Чикаго-Ривер.
ПАПА: Пол рассказал мне о Томе. Мне очень жаль, детка. Люблю тебя. Позвони, когда сможешь.
ДЖЕКИ: Либби, коровища! Возвращайся, а то пошлю курьера, чтобы притащил тебя за волосы. Без помощницы я сдохну от праздничной рекламы, так что поднимай свою коровью задницу и марш в офис! Сию секунду!
ПОЛ: Либз? Все брось и позвони мне.
ПОЛ: Либз! Сегодня же.
МЕДИЦИНСКИЙ РАБОТНИК: Я звоню Элизабет Миллер. Элизабет, доктор С… (удалить).
ДЖЕКИ: Либби, это не смешно. Поднимай свою толстую ж… (удалить).
ПОЛ: С сожалением заявляю, что если ты в ближайшее время не возьмешь трубку, я буду вынужден сесть в самолет и отправиться на поиски. Несмотря на то что для этого потребуется забраться в большой металлический ящик, подняться в воздух и отдаться на милость простолюдина, которому платят всего лишь сто пятьдесят шесть тысяч долларов в год за управление вышеупомянутой железякой, а я, как тебе известно, готов скорее на эпиляцию в интимных местах, чем на это. Позвони, ладно?
ДЖЕКИ: Я поговорила с отделом кадров. Для тебя найдется прибавка в пятнадцать тысяч… (удалить).
РАДЖ: Квартира в списке, и я уже получил несколько запросов. Могу начать показывать, как только будешь готова. До связи.
ТОМ: Мгм (похоже, он уронил телефон).
ТОМ: Опять я. Ты в порядке? Можешь позвонить? Пожалуйста!
ПАПА: Опять я. Либби Лу! Позвони, как только сможешь.


Я отправила Полу фотографию пустой квартиры в знак того, что я жива, уселась на кухонную стойку и позвонила отцу.

Казалось, он очень старался, чтобы его голос не звучал устало.

– Привет, дочура. Пол мне рассказал о тебе и Томе. Мне ужасно жаль, правда. Ты заслуживаешь лучшего.

– Спасибо, пап, – сказала я и, хотя поклялась себе этого не делать, все же нарушила обещание и заплакала.

– Ничего, ничего, – сказал он в какой-то момент, отчего я заплакала еще горше.

– Извини, – шмыгнула я носом, когда снова обрела дар речи. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. Как Долорес? – Насколько нам с Полом было известно, отец уже два года встречался с Долорес, но упорно называл ее «приятельницей».

– О, с ней все в порядке. На той неделе мы ходили в кино, – сказал он. Я представила, как он сидит в своем крошечном, отделанном кедром, бунгало, смотрит матчи «Тайгерс» в городке, болеющем за «Ред Сокс», потом отправляется спать – один. Я жалела, что в последние годы так редко навещала отца, даже больше, чем о своем браке с Томом. Я была поглощена работой, попытками забеременеть и – что ни говори, все мои отговорки никуда не годились и теперь вообще ничего не значили. Может быть, я на месяц сокращу свое путешествие и побуду с ним подольше.

– Я собираюсь в Мексику, папа, – сказала я. Но не добавила, что ушла с работы и уже купила билет.

– В Мексику? Дорогая, тебе не кажется, что это неудачный выбор, ведь вы ездили туда вдвоем на медовый месяц.

Об этом я как-то не подумала, призналась я, водя рукой по прохладному покрытию стойки. Том утверждал, что белый стеатит слишком сильно отполирован и липнет к рукам, но это было чуть ли не единственное в квартире, что мне по-настоящему нравилось.

– Каждый раз при виде тако или сомбреро ты будешь вспоминать о Томе, – сказал папа. – Ничего, что я произношу его имя, или лучше не упоминать?

– Ничего. – Я представила, как Том плывет с аквалангом рядом со мной в Мексиканском заливе. Под нами только что проплыл гигантский скат-хвостокол, и Том, зная, что мне страшно, спокойно взял меня за руку и слегка потянул в знак того, что пора возвращаться на берег. Когда мы выбрались на сушу, он завернул меня в сухое полотенце и обнимал, пока мои зубы не перестали стучать. В этом весь Том: с ним я всегда чувствовала себя в тепле и безопасности. А теперь, когда это чувство безопасности было мне так необходимо, я его лишилась.

– Ну и хорошо, а то если бы я старался его не упоминать, я бы, наверное, только о нем и говорил. В любом случае, детка, почему бы тебе не поехать в другое место? На Гавайи, например. Нет, там слишком романтично, это нехорошо… х-мм.

– Я слушаю, папа, – напомнила я. У него была привычка разговаривать с самим собой, и с возрастом она усугублялась.

– Извини, дочура. О, знаю! Пуэрто-Рико. Поезжай в Пуэрто-Рико, – сказал он. – Один из лучших пляжей, на каком побывали мы с мамой, был на южной стороне богом забытого островка под названием Вьекес.

– Правда? – спросила я. Иногда такое случалось – он удивлял меня каким-нибудь рассказом о маме, которого я раньше не слышала, как будто ждал подходящего случая.

– Ага. Тогда там стоял морской флот и местные были не в восторге, но я читал в газете, что несколько лет назад власти оттуда убрались. Так или иначе, если ничего не изменилось, влюбленные парочки туда не ездят, и там потрясающе. Там была бухта, где вода по ночам светилась, и всюду бегали дикие лошади… мама говорила, что хотела бы побывать там еще раз.

– Хм, – сказала я. Светящаяся бухта казалась легким безумием, но я была заинтригована.

Он продолжал:

– Думаю, тебе бы там понравилось. Все говорят по-английски и по-испански, так что все просто, к тому же это территория США и не нужно менять деньги на песо или как их там… Хотя меня немного беспокоит, что ты едешь одна. Может быть, прихватишь Пола или свою подружку Джен? – Он имел в виду Джесс.

– Подумаю, пап. Спасибо за наводку.

– На здоровье. Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, Либби Лу?

Я почувствовала, как слезы опять подступают к горлу.

– Пап, мне надо бежать, но скоро увидимся, хорошо?

– Очень на это надеюсь, дочура. Правда.

Даже сквозь слезы я почувствовала, что лучик надежды опять рядом. Ведь папа только что подал мне самую обнадеживающую идею с того момента, как я ткнула Тома вилкой. Мои дни сочтены, а я трачу время в городе, который называют родным мой типа бывший муж, мой несостоявшийся любовник и доктор, который сообщил мне худшую на свете весть. Но зачем здесь оставаться? И не останусь – ведь на свете есть место, где говорят по-испански, не нужен паспорт и имеется сулящий утешение пляж, да и лететь совсем недалеко. Конечно, отказавшись от поездки в Мексику, я потеряю деньги, но это меня в данный момент не волновало. На тот свет деньги не заберешь.

Да, я поеду на этот самый остров Вьекес и выясню, почему он так понравился маме. Поеду прямо сейчас.

Том поймал меня почти на пути в аэропорт.

– Куда это ты намылилась, Либби? – сказал он, возникнув на лестничной клетке перед дверью.

Я по привычке улыбнулась, но потом более сообразительные нейроны в моем мозгу щелкнули, и я вспомнила, что этот человек мне больше не союзник, скорее враг.

– Пожар! – завопила я, потому что где-то прочитала, что это самый быстрый способ получить помощь, если на тебя напали.

– Нет, ты не побежишь, – сказал он, хотя и отступил назад. Вероятно, он опасался, и справедливо, что я обвиню его в незаконном проникновении в жилище, а потом достану из кармана очередной предмет кухонного обихода.

– Как бы не так, – ответила я, пытаясь улизнуть. С двумя большими чемоданами, притороченными к моей особе, это было не так просто.

Поняв, что мой уход неизбежен, Том рванулся вперед и схватил меня за руку. Я вырвала руку, отчего больший из чемоданов перевесил. Должна с прискорбием сообщить, что моя рука продолжала крепко цепляться за его ручку, так что я покатилась – бум-бум-бум – по лестнице животом вниз; синтетический ковер цеплялся к моему шраму, как клейкая лента. Я заскрипела зубами, стараясь не закричать от боли. Вместе с чемоданом я приземлилась на первом этаже, перед входом в квартиры.

Один из соседей по имени Билл, а может быть, Уилл, высунул голову в дверь, вероятно, чтобы выяснить, кто это устроил такую шумиху в восемь утра. «Привет! – сказал он. Потом глянул вниз и увидел меня. – О-ох! Вы в порядке?»

Краем глаза я увидела, что Том уже рядом.

– На помощь! – крикнула я. – Бывший муж хочет меня убить!

– Прекрати, Либби, – сказал Том; несмотря ни на что, он все-таки дал себе труд прихватить мой второй чемодан.

Я с усилием поднялась. Живот ужасно жгло, и я была почти уверена, что шов наполовину разошелся, но нужно было учиться привыкать к боли. Возможно, в магазине «Брукстоун» в аэропорту продаются диски с программами самовнушения.

– Позвать кого-нибудь? – спросил Билл-или-Уилл, взглянув на Тома, который уже стоял рядом со мной.

– Только если я снова закричу, – ответила я. Повернулась к Тому и широко открыла рот, приподняв уголки губ в жуткой клоунской ухмылке.

Сосед скрылся в квартире, но я была уверена, что он торчит прямо за дверью, ожидая, во что выльется супружеская свара – в комедию или трагедию.

– Либби, – предостерегающе сказал Том. – Пожалуйста, перестань. Я просто хочу с тобой поговорить. Хочу, чтобы ты знала: это не твоя вина. Судя по твоему поведению, ты в этом не уверена. Думаю, тебе нужно сходить к психологу.

– Моя вина? – сказала я. – Моя? Это когда же ты решил, будто я думаю, что ты пошел по мужикам из-за меня?

– А мы не можем обсудить это в другом месте? У нас дома, например? – Похоже, он окончательно вышел из себя.

– Видишь ли, какая штука, – сказала я. Живот болел не на шутку, и трудно было отделить боль от злости на Тома. – Ты настаиваешь на том, чтобы поговорить, хотя я определенно не желаю разговаривать. Ты отправляешь меня к мозгоправу. У тебя мания контроля, Том, и ты считаешь, что и сейчас, когда ты разрушил наш брак, ты можешь контролировать ситуацию, ведь та жалкая жизнь, которую мы с тобой вели, была твоим личным кукольным спектаклем. Так вот, Джим Хенсон, у меня хорошая новость: представление окончено. Мои реакции – это мое личное дело. Мое! – взвизгнула я как мои племяннички. – Не твое.

Похоже, он удивился не меньше, чем когда я ткнула его вилкой.

– Извини, Либби. Я сказал, что тебе нужно показаться доктору, только потому что хотел помочь. Тебе правда надо. Ты сама не своя.

– Та Либби, которую ты знал, умерла, Том, – сказала я. – И кстати, я сменила замки. Пока я не вернусь и не найму адвоката, тебе нужно найти жилье.

Я подхватила багаж и со слоновьей грацией поволокла его из входной двери на тротуар, к бордюру. Потом засунула два пальца в рот и свистнула, подзывая такси, которое заказала, чтобы ехать в аэропорт О’Хара. Меня ждал остаток моей жизни, и я не собиралась опаздывать.

11

Мать моя жемчужница! Выпивка – потрясающая штука. Хотя я не была вполне уверена, что мне понравится, я чувствовала, что она может пригодиться на пути к моему Создателю. Так исторически сложилось, что у меня не было никаких чувств к алкоголю, ни положительных, ни отрицательных, но, если не считать случайной кружки пива или бокала шампанского на праздник, я старалась избегать его, потому что отец Тома был алкоголиком, причем не из веселых и общительных. Даже при виде легкого опьянения Тому становилось не по себе.

Но теперь его чувства меня не волновали и, узнав, что мне нужно как-то скоротать два часа перед полетом, я решилась на шаг, совершенно не характерный для прежней Либби: зашла в бар аэропорта, уселась и попросила бармена принести мне то, что предпочел бы сам, если бы смешивал коктейль для себя. (Задним числом понимаю, что это было не очень умно: щеки бармена в паутине капилляров говорили о том, что большую часть жизни он провел, поглощая напитки повышенной горючести.)

– Грязный мартини, – сказал он, с шиком наливая содержимое серебристого шейкера в обманчиво маленький коктейльный бокал. Я не знала, как себя вести, и, хотя вкус у мартини был горький и лекарственный, решила пить его так, будто с каждым глотком он становился вкуснее. Что оказалось истинной правдой.

Через пять минут напиток закончился, и я заказала еще один, который пила уже медленнее, потому что комната начала слегка кружиться. Джин, как выяснилось, действовал мягче, чем снотворные пилюли Тома (их я тоже захватила с собой на всякий случай). С другой стороны, я понимала, что если прикончу второй бокал, то едва ли с достоинством дойду до стойки регистрации, так что я оставила половину мутноватой темной жидкости в бокале и пошла гулять по терминалу.

Некоторые думают, что международный аэропорт О’Хара и есть тот самый ад, который описывал Данте, но, по-моему, здесь неплохо. Хорошие книжные магазины, приличная еда, и хотя временами и попадается скандалящий пассажир, в основном проходящие мимо люди отстраненно приветливы на среднезападный манер. К тому же здесь есть «Брукстоун» – его я обнаружила примерно в четырех с половиной милях от нужных мне ворот. В магазине не было и следа дисков с программами самовнушения, но, к великому сожалению продавщицы, я не сочла нужным приобретать запись океанского шума: ведь утром я буду на пляже. Так что я плюхнулась в массажное кресло и попыталась восстановить в желудке действие гремучей смеси бармена.

Едва закрыв глаза, я услышала, как кто-то проверещал мое имя:

– Либби? Либби Росс Миллер, это ты?

Нет, скорее всего это не я, подумала я, глубже вдавливаясь в кожаную обивку и опираясь ногами об пол в отчаянной попытке повернуть кресло. Увы, оно твердо стояло на полу, так что пришлось открыть глаза и удостовериться в том, что я уже знала. Странно, не правда ли: человек может сбросить тонну веса, изменить форму носа, сделать еще кучу вещей, чтобы его было трудно узнать в людном помещении, но стоит ему произнести одно слово, как вы тут же его опознаете. И хотя я лет пятнадцать не видела Максайн Гейнс, достаточно было услышать первый слог моего имени, чтобы понять, кто зовет меня из-за нагромождения массажной мебели.

Она кинулась ко мне, и я неохотно встала ей навстречу.

– Либби, ОМГ! Это просто чума – наткнуться на тебя после стольких лет! – визжала она.

Хотя я доверяла многим людям, которые этого не заслуживали, те, что вместо нормальных слов говорили аббревиатурами, не вызывали у меня симпатии.

– Чума, – согласилась я.

Мы с Максайн были подружками в старших классах, вероятно, потому, что мало кто, кроме меня, мог терпеть ее непогрешимость: на фоне ее сверхуспешной праведности любая монашка показалась бы правонарушительницей, которую лишь один-другой неверный шаг отделяет от колонии. Я не расстроилась, когда наше общение с Максайн оборвалось после того, как она уехала в колледж «там, на востоке», как она застенчиво и упорно именовала Принстон, хотя несколько лет назад я приняла ее запрос «в друзья» в основном потому, что не понимала особого, туманного, часто пассивно-агрессивного механизма дружбы в соцсетях.

– А я о тебе как раз думала! Ты по-прежнему в Чикаго?

– Вообще-то нет, – сказала я. – Сейчас я вроде как зависла между континентами.

– Вау! Здесь я думала, что жить в Нью-Йорке – это что-то захватывающее. Кстати, до сих пор жду, что случайно встречу Пола. Я ведь живу буквально в двух кварталах от него и от ресторана «Чарли» в Верхнем Вест-Сайде, – судя по ее тону, как она ни гордилась своим дипломом Лиги плюща и статусом жительницы Нью-Йорка, гораздо больше ее впечатляло то, что партнер моего брата оказался звездой криминальных псевдодокументальных фильмов на сетевом телевидении.

Максайн уставилась на мой палец, где должно было быть обручальное кольцо, в то время как я лишь мельком взглянула на торчащий на ее руке помолвочный булыжник, который я уже видела на фото онлайн.

– Вижу, вы с Томом уже не вместе, – сказала она, состроив недовольную гримасу. – Ты-то в порядке?

Я натянуто улыбнулась.

– В лучшем виде. Люди меняются. – В это я не верила, но очень хотела поверить, учитывая мои обстоятельства; правда, это мало объясняло, почему мой брак отправился путем стегозавров.

– Правда? – сказала она, округляя свои без того мультяшно-круглые глаза.

– Да, – заверила я.

Ее полуулыбка так и сочилась жалостью.

– Ну. Раз ты говоришь…

– Да, говорю. Именно так.

Я все ждала, когда она скажет, что ей пора на самолет, но она все стояла и стояла рядом. Оценивала меня.

– Не знаю, поможет ли это тебе, но я всегда с подозрением относилась к Тому. Он тебе изменял? – спросила она, приподняв выщипанную и подведенную бровь.

Я издала тихое рычание, которое Максайн по ошибке приняла за попытку сдержать слезы.

– О, Либби, – сказала она, и нагнулась, чтобы обнять меня. – Не стану притворяться, будто понимаю, почему Господь допустил такие великие испытания в твоей жизни, но знай, я буду молиться за тебя.

Пока она пыталась выжать из меня внутренности, я решила воспользоваться предоставленным мне Четвертой поправкой к Конституции правом защищаться от необоснованных обысков и задержаний и как будто случайно прикоснулась зубами к ее костлявому плечу.

Она тут же отпрянула.

– Господи, ты что, укусила меня?

– Укусила? – сказала я, обнажая свои резцы в приятной улыбке. – Черт возьми, Максайн. Может быть, люди и не меняются вовсе. – Я покачала головой и плюхнулась обратно в массажное кресло.

– А теперь, если не возражаешь, я несколько минут передохну, прежде чем сесть в самолет и лететь в рай. Я скажу Полу, чтобы остерегался встречи с тобой в Верхнем. Вест. Сайде, – сказала я, тщательно выговаривая каждый слог. – Адиос!

Она открыла рот, закрыла и двинулась прочь. Лучше она не могла бы поступить, даже если бы я попросила.

Несмотря ни на что, после ее ухода я испытывала мощную смесь грусти и злости. Да, люди действительно меняются, и я – лучший тому пример. Я бы не стала, конечно, говорить, что во мне бездна обаяния, но прежде во время свадебного торжества меня можно было посадить рядом с шамкающей бабушкой или похотливым дядюшкой, зная, что впоследствии они скажут, что я образцово веду застольную беседу. Но в последнюю неделю почти любое взаимодействие с людьми принимало неправильный оборот, и что еще хуже – мое поведение казалось неестественным. А открытое хамство и агрессия больше всего соответствовали моему настроению. Потом мне было стыдно. Нужно было возвращаться к более дружелюбной версии своего «я», чтобы не портить людям добрую память о себе. Божья воля, может быть, я обрету себя на пляжах Вьекеса, в окружении незнакомых людей, которые, если они что-нибудь соображают, огрызнутся в ответ, а потом прочно забудут обо мне.

Убедившись, что Максайн поблизости нет, я направилась к воротам. Прошла, как мне показалось, целая вечность, прежде чем я села в самолет. Мое место было у окна, так что я прижалась лицом к плексигласу и стала смотреть, как исчезает горизонт, по мере того как мы поднимаемся над Чикаго и направляемся в сторону озера Мичиган.

Это потрясающее озеро – одно из самых больших в мире, такое широкое, что с самолета нетрудно принять его за море, если не знать, что это такое. Когда мы с Томом в возрасте двадцати с небольшим лет переехали в город, я заставляла его катать меня по набережной озера каждый вечер, и хотя бензин съедал наши без того скудные средства, а колымага Тома постоянно грозила развалиться, он возил меня, потому что был так же очарован, как я. Поток автомобилей днем и ночью, мерцающие небоскребы, густо натыканные на фоне неба; прекрасный западный берег, который мы считали правильным и настоящим, потому что там было все, чего не хватало нам в детстве в пригороде Гранд-Рапидса. Город стал началом нашей жизни.

Я купила билет до Сан-Хуана в один конец, а оттуда до Вьекеса, тоже в один конец. Пройдет месяц, и я, наверное, полечу прямиком в Нью-Йорк. Если, как я надеялась, мне бы удалось продать квартиру, не присутствуя при сделке, вполне возможно, что я вообще больше не увижу Чикаго. Пока самолет набирал высоту и озеро исчезало под облаками, я молилась, чтобы когда-нибудь – и поскорее – это перестало ощущаться как утрата.

Через несколько часов самолет снизился над яркими сине-зелеными волнами и приземлился в аэропорту Сан-Хуана.

У выхода меня приветствовал мужчина с написанной от руки табличкой. Черные кудри и загорелая кожа делали его похожим на латиноамериканца, но говорил он без намека на испанский акцент.

– Вы Либби Миллер? Отлично, – сказал он, и по его тону невозможно было понять, искренно он говорит или иронично. Не способствовали этому и зеркальные темные очки, которые он носил, несмотря на то что мы находились в помещении. Он забрал у меня багажную тележку. – Сейчас получим ваш багаж и пойдем на тармак.

– Тармак? – переспросила я. Усталость и мой новый друг джин сделали свое дело: сразу после взлета я заснула и проспала почти весь полет. Теперь во рту у меня пересохло, голова раскалывалась, а словарный запас был как у второклассника.

– Частные самолеты взлетают с других полос, не там, где коммерческие, и обычно без всяких ворот, – объяснил он. – Вы ведь заказывали чартерный рейс на Вьекес?

– Верно, – сказала я, массируя себе виски.

– Вот и прекрасно. Вам случайно не нужно в туалет? А то самолет без удобств.

– У меня все в порядке, – сказала я, хотя это вот уже неделю с лишним не было правдой. Я потащилась за ним к багажной ленте. Отследив мой чемодан, мы двинулись через лабиринт залов и наконец добрались до пункта проверки, где женщина в форме едва взглянула на мой билет. Лестничный пролет привел нас на раскаленное бетонное поле. Рев моторов раздирал воздух, и я заткнула уши. Мужчина кивнул на потрепанный пикап на обочине, в знак того что мы направляемся именно туда.

Когда мы пришли, он забросил в грузовичок мой чемодан и открыл передо мной пассажирскую дверь. На пикапе не было названия авиакомпании, и я некоторое время колебалась, представив себе, как Пол ругает меня за неосторожность. А, ладно, подумала я, поблагодарила мужчину и забралась в грузовик. Не то чтобы я хотела остаться без каникул, но старуха с косой и так маячила неподалеку. Если этот тип хочет увезти меня на отдаленный пляж и там задушить, что казалось маловероятным, так как он едва замечал мое присутствие, – что ж, вряд ли это будет многим хуже, а может быть, и лучше, чем смерть от взбесившейся популяции клеток.

Я надеялась на кондиционер, но мужчина опустил оконные стекла, и следующие несколько минут я притворялась, будто наслаждаюсь видом пальм, а сама думала, достаточно ли я взмокла, чтобы мои штаны выглядели, будто я описалась. Мы подъехали к взлетной полосе, где стоял ряд самолетов. Мужчина схватил мои чемоданы и двинулся к маленькому самолетику. Да какое там – самолетик был таким крохотным, что его можно было бы запарковать на обычном загородном шоссе. Он отодвинул панель, составлявшую большую часть правой стенки самолета, и тут я прекрасно поняла, почему Пол так боится летать: передо мной была просто консервная банка с крыльями, и на ней-то я собиралась взмыть в небо.

Мой спутник начал подниматься по шаткой лесенке, приделанной к панели, держа в руках оба моих чемодана. Взобравшись наверх, он обернулся:

– Ну, вы идете?

Я в растерянности посмотрела на него. Кроме нас, здесь не было ни души.

– А где пилот? – спросила я.

– Перед вами, – ответил он.

Да и вправду; при этом на нем были парусиновые туфли, шорты цвета хаки и льняная рубаха – еще пара стирок, и она превратится в тряпку. Наверное, я проделала свой фокус с исчезающей шеей, потому что он сказал:

– Эй, послушайте, я делаю вам одолжение. У меня сегодня выходной, и я мог отказаться, когда меня попросили отвезти вас. Тогда вам бы пришлось воспользоваться паромом. И будьте уверены, в такой ветреный день, как сегодня, тащиться на пароме – значит расстаться со своим завтраком.

Я даже не знала, смущаться мне или сердиться.

– Я сегодня не завтракала, – сказала я. – И спасибо, наверное. – Вслед за ним я вскарабкалась наверх. – Я единственный пассажир?

– Ага, – сказал он. Повернувшись ко мне, он наконец поднял на темя солнечные очки. Его карие глаза встретили мой взгляд, причем он пялился на меня несколько дольше, чем того требовали приличия (и надо отдать ему должное, я тоже не отвела взгляда). Потом он отвернулся и снова надел очки, а у меня возникло какое-то странное чувство.

– Садитесь куда хотите, – сказал он.

– Хорошо, – коротко ответила я. Мест было полно, и я села справа позади него – оттуда можно было смотреть и в лобовое стекло, и в боковое окошко. С очками на носу он повернулся ко мне и прочел краткую инструкцию о безопасности, в которую входило только то, что нужно пристегнуть ремень и прочесть молитву. Потом он вручил мне пару противошумных наушников.

– Лететь недолго, минут двадцать пять, но будет шумно. К тому же в Пуэрто-Рико осенью полно народу, так что, возможно, выбираться из Сан-Хуана будем долго.

Он не шутил. Мы проторчали на взлетной полосе почти час. За это время под мышками у меня образовались круги от пота, а джинсы намертво прилипли к бедрам. Я отругала себя за то, что в аэропорту не потрудилась переодеться в платье, потом – за то, что это меня волнует. В конце концов, мне есть о чем подумать, кроме того, как от меня пахнет, а этого, с позволения сказать, пилота я больше никогда не увижу.

Так или иначе, заняться мне было нечем, и я исподтишка посматривала на него. Его возраст трудно было определить: волосы уже начали редеть, и на висках проступала седина, но едва заметные следы от угрей на щеках делали его похожим на подростка. Он смотрел перед собой и молчал, и это меня напрягало. Хотя само это напряжение тоже напрягало, я ведь так хотела, чтобы меня оставили в покое, наконец это случилось, а я даже не радуюсь этой редкой минуте.

Наконец он что-то сказал по рации, потом крикнул мне: «Зеленый свет. Летим!»

И мы взлетели. Я снова оказалась над бирюзовым морем и любовалась пышной зеленью и длинными желтыми пляжами, из которых состояло северо-восточное побережье Пуэрто-Рико. Мне хотелось узнать побольше – в спешке я даже не заглянула в путеводитель – но пилот оказался никудышным гидом.

– Джунглей отсюда не видно, но они вон там… – гудел он. – Справа от нас Фахардо, оттуда ходит паром… вот тот кусок суши вдали называется Кулебра. – Несмотря на Максайн, головную боль и все неприятности последней недели, настроение у меня резко улучшилось. За последнее время я приняла кучу неправильных решений, но эта поездка… В этом случае я наверняка поступила правильно.

Когда самолет начал снижаться и оказался почти над самой водой, пилот обернулся и прокричал:

– Правда, здесь здорово!

– Да! – заорала я в ответ. – Мне нравится быть на краю света!

– Вот именно! – улыбнулся он.

Окрыленная вновь обретенным ощущением благополучия, я чувствовала себя великодушной. Даже общительной.

– Кстати, я не расслышала, как вас зовут.

– Шайлоу, – прокричал он в ответ.

«Какое редкое…» – я не успела додумать свою мысль, потому что неожиданно услышала громкое «бух-бух-бух», а потом какой-то душераздирающий звук, и самолет начал мотаться из стороны в сторону.

Адреналин бросился мне в вены, а желудочная кислота подступила к горлу.

– Что это? – прохныкала я, глядя в окно на зловещие клубы черного дыма, неизвестно откуда взявшиеся.

– Ничего, – сказал он и тут же начал кричать по рации: – Карибский рейс семь три два. Чрезвычайная ситуация. Птица закрывает выхлоп. Запрашиваю экстренную посадку, Вьекес. Возможна посадка на воду. Предупредите береговую охрану!

Мы начали падать. Быстро. Я слегка забеспокоилась. Выхватила из кармана телефон и написала Полу: «ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ЦЕЛУЮ, ОБНИМАЮ». Потом – явное свидетельство ухудшения моей мозговой деятельности – отправила такую же эсэмэску Тому, добавив «ВСЕ В ПОРЯДКЕ» и таким образом сняв с него вину в моей возможной кончине. Еще я подумала, не позвонить ли отцу, не пользовавшемуся эсэмэс, но поняла, что в таком случае ему придется слушать мои вопли, когда я буду падать в море.

Человек по имени Шайлоу снова закричал мне:

– Пристегни ремни, обхвати голову руками и пригни к коленям. Быстро!

По мере того как самолет кренился к воде, у меня формировалась одна мысль, и эта мысль свидетельствовала о том, что я врунья. Все это чушь, будто мне наплевать, что меня задушат, будто я готова хоть сейчас встретиться с мамой… Ложь. Наглая ложь.

Нет, пока я молила Бога о чуде, правда предстала передо мной во всей своей наготе: я не хочу умирать.

12

Самолет неловко вильнул и шлепнулся на что-то – на воду? на землю? – с оглушительным шумом. Моя голова стукнулась о спинку стоящего впереди кресла и дернулась назад, когда мы угрожающе наклонились влево. Я затаила дыхание, ожидая худшего – сейчас двигатель взорвется, вода хлынет внутрь и затянет меня в морскую могилу. Но было тихо, только из передней части самолета доносился негромкий рокот.

Шайлоу издал победный клич и повернулся ко мне.

– Удалось! Ты в порядке?

– В порядке? Елки, ты что, издеваешься? – рявкнула я. Сказать, что меня раздражало его торжествующее настроение, значит ничего не сказать. – Ты чуть не угробил нас. Мы же могли умереть.

Он отстегнул ремень безопасности и повернулся, чтобы отстегнуть и мой, будто я маленькая.

– Надо выбираться отсюда, пока двигатель не вздумал взорваться. И чтобы ты знала, – добавил он, быстро открывая панель и почти сталкивая меня с лестницы, – нас чуть не убила стая пеликанов, решившая поближе познакомиться с пропеллером. А я спас тебе жизнь. Ты хоть представляешь, как трудно с ходу посадить такой самолет посреди пляжа? Останься мы в воздухе еще на пару минут, пока я пытался бы добраться до аэропорта, ты бы уже кормила рыб.

Не переставая ворчать, он взял меня за руку и выволок из мелководья, в которое мы приземлились. Я оглянулась через плечо, увидела, что самолет дымится, тут же выдернула руку и помчалась к берегу – на случай, если Господь еще не решил, дарить ли мне лишние несколько месяцев земной жизни.

– Эй! – крикнул Шайлоу, пытаясь за мной угнаться. – Подожди!

Когда песок сменился островками травы, я решила, что я в безопасности, и упала прямо на землю. Подбежал Шайлоу, и я увидела, что по его лицу течет струйка крови.

– У тебя, кажется, идет кровь из носа, – сказала я, прикрывая лицо на случай, если он окажется слишком близко. Он провел рукой по лицу.

– Точно. – Он вытер нос рукавом рубашки, сел рядом со мной и запрокинул голову, пощипывая пальцами переносицу. – Спасибо.

Я подтянула колени к груди, пытаясь унять дрожь.

– На здоровье. Ну… и что теперь?

– Теперь подождем. Мы приземлились на бывшей военно-морской базе, это до сих пор закрытая территория, на сторожевой вышке знают, что мы потерпели аварию, так что за нами скоро приедут. – Он вернул голову в нормальное положение и снял очки, чтобы лучше рассмотреть меня. – Лиззи, с тобой все в порядке?

Наши глаза снова встретились, но на сей раз я не испытала странного трепета, просто до меня вдруг дошло, что все это не дурной сон, а самая настоящая реальность. И эта реальность, как выяснилось, мне не нравится.

– Либби! – огрызнулась я. – Меня зовут Либби. – И тут у меня перехватило дыхание.

Прежде у меня никогда не случалось приступов паники. И я не знала, что, испытывая такой приступ, приходится чуть ли не царапать себе грудь, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Если бы знала, сразу уползла бы в кусты, чтобы никто не видел моего унижения. Но, увы, я не понимала, что со мной происходит. Пока я задыхалась и хваталась за грудь, Шайлоу с интересом наблюдал за мной. Без волнения. Без юмора. Просто с интересом, как будто я – документальный фильм о природе, на который он наткнулся, переключая каналы.

Когда стало ясно, что я вот-вот задохнусь от ужаса, он начал хлопать меня по спине, и я ему это позволила только потому, что точно так же поступал Том, когда я бывала расстроена.

– Ну. Ну-ну. Все хорошо, Либби, – сказал он. – Я точно знаю, что с тобой. Приступ паники. Я это проходил. Да, это была паршивая ситуация, мне правда очень жаль.

Приступ паники? – недоверчиво подумала я, но не смогла выдавить из себя ни слова.

– Смотри, – сказал он, одной рукой продолжая похлопывать меня по спине, а другой указывая на отдаленную полоску грунта. Я скосила глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, а это было трудно, потому что слишком мало кислорода попадало в лобные доли мозга.

И тут я их увидела – диких лошадей, о которых говорил мне отец. Их было четыре, они торжественным галопом скакали в прогале между деревьями. Пересекли узкую тропинку и исчезли так же быстро, как появились.

– Ух ты, – прошептала я.

– Тебе лучше, – сказал Шайлоу. Он улыбался, и теперь, когда на нем не было темных очков, морщинки вокруг карих глаз говорили о том, что улыбка искренняя.

– Лучше, – признала я.

– Отвлекающий маневр. Всегда срабатывает. Я этому научился у старого друга, когда однажды сам не мог с собой справиться.

Я покраснела.

– Спасибо. Извини, что кричала на тебя. Я просто очень не хочу умирать. Я сама себя обманывала, и думала, что это правильно, но теперь-то знаю, что это была неправда, я просто хочу жить, понимаешь?

Шайлоу удивленно посмотрел на меня.

– Но ты ведь жива. Ты не умерла.

– Скоро умру, – объяснила я. – У меня рак. – Сообщив незнакомому человеку худшее в моей жизни, я почувствовала невероятное облегчение.

– Черт возьми, – сказал он, тихонько присвистнув. – Паршивое дело.

– Именно. И даже не рак яичников, от которого умерла моя мать, а какой-то редкий суперрак, особенно опасный для женщин моего возраста. Мне двадцать девять, – не без лукавства добавила я и поняла, что приступ паники окончательно прошел.