Поезд углубился далеко на север Германии, миновал Ганновер и 9 апреля добрался до пункта назначения: городка Берген, где высаживали заключенных концентрационного лагеря Берген-Бельзен.

Кольцо врагов вокруг Германии сжималось, и Гиммлер решил до конца держаться за оставшихся в живых заключенных. Им предстояло сослужить свою последнюю службу – как заложникам. Берген-Бельзен был одним из последних концентрационных лагерей, сохранившихся на германских территориях. К моменту прибытия Густава лагерь, рассчитанный всего на несколько тысяч человек, был переполнен сверх всякой меры, и, несмотря на тысячи смертей ежемесячно, вызванных голодом и болезнями – 7000 в феврале, 18 000 в марте, 9000 в первые дни апреля, – число его узников превышало 60 000, и люди эти жили среди штабелей трупов в непрекращающейся эпидемии тифа. Хитроумный Гиммлер утверждал, что спасает им жизнь, и пытался заслужить одобрение союзников, представ перед ними снисходительным защитником евреев, а не инициатором их массового истребления[489].

И в этот переполненный человеческий котел привезли Густава и других выживших узников Эльриха.

Многие не выдержали поездки, и в конце с поезда выгружали ставшие уже привычными горы трупов. Когда живые пешим маршем двигались со станции в лагерь, произошло небывалое событие, одновременно страшное и удивительное. В том же направлении шла еще одна колонна людей-призраков; это оказались венгерские евреи – мужчины, женщины, дети, все истощенные и изможденные до предела. Многие узники Эльриха тоже были венграми и, к потрясению Густава, один за другим начали узнавать в соседней колонне своих друзей и родных. Сломав строй, они бросились к ним навстречу, громко выкрикивая их имена. Матери, сестры, отцы, дети, надолго разлученные и считавшие своих родных погибшими, вдруг встретили их снова на дороге в Бельзен. Сцена была одновременно радостной и страшной, и Густав не мог подобрать слов, чтобы ее описать: «только представьте себе подобное воссоединение». Сам он отдал бы все, что угодно, чтобы увидеться с Тини, и Гертой, и Фрицем. Но только не здесь, не в этом месте.

Не осталось никаких привязок, никаких ориентиров, никакой определенности: рухнула даже лагерная система. Бельзен был настолько переполнен, что пятнадцать тысяч человек, прибывших из Миттельбау, оказалось негде разместить. Эсэсовский конвой решил поселить их в близлежащей бронетанковой учебной части Вермахта, между Бельзеном и Хоне. Ее казармы превратились во вспомогательный концентрационный лагерь, названный Бельзен II, под командованием капитана СС Франца Хёсслера, сопровождавшего транспорты[490]. Мрачный субъект с выступающим подбородком и запавшим ртом, до Миттельбау он служил в женском подразделении Освенцима-Биркенау, где участвовал в отсевах и казнях в газовых камерах, а также собственноручно совершил бессчетное количество убийств. Именно Хёсслер отбирал «волонтерок» в бордель в Моновице[491].

Внешне учебная часть выглядела гораздо симпатичнее того, к чему привыкли заключенные: чистые просторные беленые здания стояли вокруг бетонированных площадок, разбросанных среди леса. Персонал Вермахта – состоявший на тот момент уже из венгерских солдат, – помогал эсэсовским охранникам следить за арестантами.

Пайки стали лучше по качеству, но по количеству оставались крайне скудными. Густаву с товарищами приходилось копаться в помойных ведрах у лагерной кухни в попытке раздобыть кожуру от картофеля и репы – «что угодно, лишь бы утишить голод», писал он в своем дневнике.

За все время, проведенное в лагерях, он еще никогда не жил в такой тесноте и не видел голода в таких колоссальных масштабах. После всего, что он перенес, в Бельзене его вера в свои силы пошатнулась. Что в нем такого особенного? Почему он надеется выжить, когда миллионам других это не удалось?

Венгерские солдаты вели себя не менее жестоко, чем эсэсовцы. Их холеные офицеры с напомаженными волосами внушали своим преимущественно безграмотным подчиненным фашистскую антисемитскую идеологию, ничуть не уступавшую в нетерпимости эсэсовской. Они точно так же могли расстреливать заключенных по собственной прихоти. Основной своей задачей они считали охрану кухонь и, стоя на площади между бараков, стреляли в узников, пытавшихся разжиться объедками, убивая их дюжинами[492]. Некоторые хранили загадочную верность делу нацизма: один сказал еврейке, что жалеет, что нацисты не успели полностью истребить ее народ, но что Гитлер непременно вернется и «снова мы будем сражаться плечом к плечу»[493].

В свою первую ночь в Бельзене II Густав стоял в карауле на верхнем этаже здания. Он видел, как небо на юге окрасилось оранжевым. Похоже, какой-то город – возможно, Целле, примерно в двадцати километрах – загорелся. Но тут перед ним замелькали вспышки взрывов – это не была бомбардировка. Фронт приближался[494].

Густав воспрянул духом. «Я думаю, что освободители вот-вот придут – и ко мне возвращается вера. Я напоминаю себе, что Господь нас не оставит».

Два дня спустя, 12 апреля, местная верхушка Вермахта вступила в переговоры с британскими войсками и договорилась о мирной сдаче Бергена-Бельзена. Чтобы сдержать распространение тифа, было решено признать зону в несколько километров вокруг лагеря нейтральной территорией.

В бараках Густав обратил внимание на то, что большинство венгерских солдат надели белые повязки как символ нейтралитета. Даже некоторые эсэсовцы сделали то же самое – включая начальника лагеря капрала СС Зоммера, которого Густав помнил по Освенциму как одного из «кровавых псов». Видимо, заключенных собирались без кровопролития передать на попечение британцам. «Самое время, – писал Густав, – потому что СС хотело устроить нам Варфоломеевскую ночь при британской иллюминации, но венгерский полковник на это не пошел, так что нас решили оставить в покое».

14 апреля Густав увидел в отдалении первые британские танки. Новость тут же разлетелась по баракам, вызвав бурную радость, и празднование продолжалось до утра.

* * *

Капитан Деррик Сингтон изо всех сил пытался перекричать громыхание танковой колонны, катившейся через Винзен. После того как ему удалось наконец нагнать 23-е бронетанковое подразделение, он разыскал тамошнего главу разведки и теперь собирался проинформировать его о своей особой миссии, чему сильно мешал грохот тяжелой техники.

Деррик Сингтон командовал 14-м дополнительным взводом военной разведки. Оснащенный легкими грузовиками, оборудованными громкоговорителями, его взвод должен был распространять информацию и вести пропаганду. Сингтон получил приказ присоединиться к головной колонне 63-го противотанкового полка, которому предстояло охранять нейтральную зону вокруг лагеря Берген-Бельзен. Заключенным – или «интернированным», как официально называли их британцы – запрещалось покидать эту зону из-за опасности распространения инфекции. Основной задачей капитана Сингтона было добраться до лагеря и сделать для узников необходимые объявления. Благодаря знанию немецкого он также исполнял обязанности переводчика при полковнике Тейлоре из 63-го полка, назначенном командующим в нейтральной зоне[495].

Надрывая голос, чтобы его было слышно из-за скрежета бронетехники и рева моторов, Сингтон объяснил все это офицеру танкистов, который высунулся из своей башни и приложил руку воронкой к уху. Он кивнул и сказал Сингтону занять место в колонне. Сингтон запрыгнул назад на сиденье, махнул рукой водителю, и они покатили по дороге, присоединившись к танкам.

За Винзеном колонна выехала на открытую местность, которая сменилась густым пихтовым лесом, где насыщенный запах хвои мешался с едким дымом. Пехота жгла подлесок огнеметами, чтобы не наткнуться на германские противотанковые орудия или не попасть под пули снайперов.

Вскоре на дороге появились первые предупреждающие знаки – «ОПАСНО – ТИФ», обозначавшие периметр нейтральной зоны. Двое немецких сержантов передали ему депешу на плохом английском, где его приглашали встретиться с комендантом в Берген-Бельзене.

Дорога свернула на восток, и Сингтон увидел лагерь – высокую ограду из колючей проволоки со сторожевыми башнями прямо в лесу. У ворот его встретила небольшая группа с иголочки одетых вражеских офицеров: кто-то в серой форме вермахта, нарядный венгерский капитан в хаки и приземистый, широколицый эсэсовский офицер с обезьяньей челюстью и шрамом на щеке, оказавшийся капитаном СС Йозефом Крамером, бывшим комендантом.

Пока все они ожидали прибытия полковника Тейлора, Сингтон вступил с Крамером в любезную беседу. Он спросил, сколько в лагере заключенных; Крамер сказал, что сорок тысяч и еще пятнадцать в Лагере II, дальше по дороге. И что это за заключенные? «Как обычно, преступники и гомосексуалисты», – ответил Крамер, не глядя англичанину в глаза. Сингтон ничего не сказал, но позднее отметил, что у него имелись «все причины полагать, что ответ был неполным»[496].

К счастью, их беседу прервало появление джипа полковника Тейлора. Он приказал Сингтону въехать в лагерь и сделать свои объявления, а сам покатил дальше, к Бергену. По приглашению Сингтона Крамер забрался с ним вместе в грузовичок с громкоговорителями, и они въехали в ворота.

Сингтон много раз пытался себе представить, как выглядит концентрационный лагерь изнутри, но тот оказался совсем не похож на то, каким он его воображал. По центру там шла дорога, а с обеих сторон – отдельные секции, в каждой из которых стояли бараки. Повсюду витал «запах навоза», напомнивший Сингтону «вонь в обезьяннике» в зоопарке; «печальный синий дым плыл подобно туману между низкими постройками». Восторженные заключенные «столпились у загородок из колючей проволоки… с бритыми головами и в полосатых арестантских пижамах, делавших их неразличимыми между собой». С Нормандии Сингтон не раз становился свидетелем восторженной встречи освободителей, но приветствия от этих живых скелетов, привидений «в их кошмарных костюмах, бывших некогда польскими офицерами, украинскими крестьянами, будапештскими докторами и французскими студентами, вызвали столь сильные чувства, что я едва сдержал слезы»[497].

Время от времени он останавливал грузовик и через громкоговорители объявлял, что лагерь находится на карантине под британским управлением; СС уступило контроль над ним и теперь уходит; венгерские подразделения остаются, но под командованием британской армии; заключенным запрещается покидать нейтральную зону из-за опасности распространения тифа; пищу и медикаменты уже везут и доставят в лагерь как можно скорее.

Обрадованные заключенные высыпали из бараков и окружили грузовик. Крамер встревожился, и венгерский солдат начал стрелять над головами арестантов. Сингтон выпрыгнул из грузовика. «Прекратите огонь!» – приказал он, хватаясь за свой револьвер, и солдат опустил винтовку. Но еще до его приказа, к изумлению Сингтона, несколько человек в арестантской униформе, вооруженных дубинками, кинулись в толпу, избивая всех без разбора с отвратительной жестокостью.

Вернувшись к главным воротам, Сингтон сказал Крамеру:

– Вы устроили тут настоящий ад[498].

За тот короткий визит он увидел только горстку выживших и лишь через несколько дней обнаружил наконец массовые захоронения, крематорий и штабеля из тысяч голых, истощенных до костей трупов.

Выехав за ворота, он повернул к Лагерю II, чтобы повторить свои объявления.

* * *

Прошел целый день с тех пор, как Густав увидел вдалеке танки. Наконец-то британская колонна въехала на главную дорогу в Берген, минуя лагерь. Пока что ничего не происходило. Потом в Лагере II появился грузовик с громкоговорителями. Заключенные с бурной радостью встретили британского офицера и столпились вокруг него послушать объявления.

Узники Лагеря II, хоть и изможденные до предела, находились в куда лучшем состоянии, чем в главном лагере. У них оставались силы и оставался гнев. Как только грузовик капитана Сингтона отбыл, начался суд Линча.

Сотни мужчин, распаленных гневом и сильных в своем единстве, отлавливали тех, кто над ними издевался. Густав – добрейшая, мягчайшая душа, какую только можно себе представить – безучастно смотрел, как эсэсовских охранников и старшин бараков с зелеными треугольниками вешают и забивают до смерти. На его глазах убили как минимум двух мучителей из Освенцима – Моновица, и он не почувствовал ни жалости, ни сожаления. Венгерские солдаты не делали попыток вмешаться. В тот вечер, когда с расправами было покончено, оставшихся в живых эсэсовцев заставили хоронить тела своими руками.

Британцы постепенно взяли лагерь под свой контроль: переписали всех выживших заключенных, распределив их по национальностям; Берген-Бельзен был переименован в лагерь для перемещенных лиц, а узников начали готовить к репатриации. Густав оставался с венгерскими евреями; у него появилось среди них много добрых друзей, и они выбрали его старшим по комнате.

Это было освобождение и все-таки не освобождение. Ими больше не управляли СС, британцы доставляли в лагерь продовольствие и лекарства, они хорошо питались, и их здоровье постепенно восстанавливалось (хотя в главном лагере заключенные были в таком плохом состоянии, что тысячи их умерли уже после освобождения). И все-таки они оставались арестантами. Венгерские солдаты получили от британцев приказ никого не выпускать из лагеря и в точности его соблюдали. В Лагере II карантин установили лишь для профилактики: тифа там не было, как и нужды держать заключенных под стражей. Густав начал роптать, мечтая снова оказаться на свободе после всех этих лет.

Об освобождении Бельзена трубили газеты по всему миру; о нем сообщали по радио и во всех новостях. Родственники узников со всей Европы, из Британии и Америки отчаянно слали запросы в надежде хоть что-то узнать. Периодически грузовичок капитана Сингтона объезжал Лагерь II, передавая по громкоговорителям фамилии людей, которых разыскивала семья[499].

Густав думал об Эдит и Курте. Он не видел дочь с самого ее отъезда в Англию в начале 1939 года и не получал от нее вестей с начала войны. От Курта тоже не было известий с декабря 1941 года. Густав написал письмо Эдит, указав свои данные и номер барака, и передал его – вместе с тысячами посланий от других заключенных – через британскую администрацию[500].

В главном лагере медицинский персонал боролся день и ночь, чтобы спасти как можно больше жизней. Это место потрясало любого, кто оказывался в нем. Тела тысячами лежали на земле, а между ними двигались, словно тени, полумертвые и полуживые; они перешагивали через трупы, как через бревна, и присаживались съесть добытую пищу спиной к штабелю мертвецов[501]. В лагере копали глубокие ямы длиной в десятки метров. Эсэсовцев заставляли на руках перетаскивать туда тела под проклятия и оскорбления бывших заключенных; некоторые охранники пытались бежать в лес, но их расстреливали, а их сослуживцам приходилось таскать трупы обратно в лагерь и бросать в ямы вместе с их жертвами[502]. В конце концов задача оказалась непосильной: тел было слишком много, и их стали сталкивать в ямы бульдозерами. Ушло почти две недели на то, чтобы всех похоронить[503].

Выживших из Лагеря I перевели в чистые, основательные казармы Лагеря II, переоборудованные под госпиталь. Как только загаженные, полуразвалившиеся деревянные бараки в главном лагере опустели, их сожгли огнеметами.

Медсестра-англичанка из вспомогательного персонала вспоминала, как терзалась угрызениями совести: зная о существовании таких лагерей еще с 1934 года, она не представляла себе – и не хотела представлять, – каковы они на самом деле. Медсестра и ее коллеги «пылали праведным гневом против тех, кто был в первую очередь ответственен за их появление, против немцев, и гнев этот становился в Бельзене сильнее с каждым днем»[504]. Их потрясло и то, что издевательства и унижения низвели многих узников до состояния животных: они дрались за еду и ели из мисок, одновременно служивших ночными горшками, которые в лучшем случае протирали тряпкой»[505].

Приток заключенных из главного лагеря стал угрозой для Густава и других выживших из Миттельбау: они оказались рядом с источником тифа. Здания, где разместили инфицированных, охранялись, но само их присутствие увеличивало риск, что зараза распространится по баракам.

Густав мечтал скорее покинуть это невыносимое, наводящее ужас место.

Через десять дней после освобождения первые транспорты с репатриантами получили разрешение на отъезд; они увозили на родину французов, бельгийцев и голландцев. Путь домой лежал для них через освобожденные страны. Тем же, кто раньше жил в Германии, Австрии и других местах, остававшихся зонами военных действий или до сих пор занятых нацистами, предстояло ждать. Густав с завистью наблюдал, как отправлялись транспорты, и в конце концов потерял терпение. Пускай это выглядело глупо, пускай Австрия еще не была свободна; он знал, что сумеет отыскать дорогу домой, и ничто ему не помешает. Он верил, что Фриц уже в Вене, дожидается его. Густаву срочно нужно было вернуться назад, к сыну. По крайней мере избавление от заключения он себе заслужил.

Выбрав момент, утром 30 апреля, в понедельник, он двинулся в путь. Собрав свои немногочисленные пожитки и захватив немного еды, Густав вышел из барака и по бетонированному плацу зашагал к дороге.

Но путь ему преградил венгерский солдат с винтовкой в руках.

– Куда это ты собрался?

– Домой, – сказал Густав. – Я ухожу.

В глазах у солдата он увидел тот же огонек, что у сотен эсэсовских охранников – ненависть антисемита к еврею-заключенному. Каких-то две недели назад венгры сражались на стороне нацистов. Густав попытался его обойти. Солдат поднял винтовку и прикладом ударил его в грудь. Густав захрипел и едва не упал.

– Сделаешь еще шаг, и я тебя застрелю, – пригрозил солдат.

Густав повидал достаточно, чтобы знать: тот сдержит слово. Побег не удался; он снова был в ловушке.

Потирая руками ушибленную грудину, он пошел обратно в свой блок. Выбраться из Бельзена оказалось сложнее, чем он предполагал. Густав обсудил ситуацию с еще одним венцем, по имени Йозеф Бергер, который тоже мечтал скорее вернуться домой.

В тот же вечер они вдвоем потихоньку вышли из барака и стали бродить вокруг, поглядывая на стражу. Наконец настал долгожданный момент смены караула; солдаты отвлеклись, и Густав с Йозефом, воспользовавшись случаем, бросились бежать – на этот раз не по дороге, а в направлении леса, подходившего к лагерю с северо-западного края.

Они находились между двумя караульными башнями, когда услышали окрик на венгерском и ружейный выстрел. Пуля пролетела у них над головами. Раздались еще выстрелы, и оба поспешно легли. Пули зачавкали о землю с ними рядом. Густав с Йозефом по-пластунски поползли вперед. Когда стрельба на время стихла, они подхватились и помчались к лесу, петляя между деревьями. Миновав русскую часть лагеря, беглецы оказались в густых зарослях на дальнем краю.

* * *

Ледяные капли, падавшие с потолка пещеры Келлербау, отсчитывали минуту за минутой, но ни самолетов, ни взрывов по-прежнему не было слышно: до Фрица доносилось только приглушенное эхо дыхания заключенных и их шепоток.

Время шло. Эсэсовские пулеметчики, стоявшие на страже снаружи, ждали, когда раздастся взрыв.

Минуты сливались в часы. Арестанты, привыкшие подолгу стоять на перекличках, особо не волновались. Наверное, просто ложная тревога. Зато не надо идти на работу. Большинство из них так никогда и не узнали настоящей причины, по которой их так надолго загнали в тоннель. Главные события разворачивались буквально у них над головами, но так и остались до конца не проясненными.

Заряды, заложенные в своды при входе в тоннель, не взорвались. Пауль Вольфрам, главный инженер, позднее заявлял, что намеренно саботировал распоряжения нацистов и приказал своим людям удалить взрыватели из бомб и мин. Однако это не объясняет, почему не сработала остальная взрывчатка. Комендант Цирайс – который большую часть этого времени провел мертвецки пьяным – утверждал, что с самого начала сомневался в эффективности замысла. Однако среди выживших упорно циркулировали слухи, что некий польский заключенный, электрик Владислав Палонка, обнаружил провода детонаторов и перерезал их[506].

В четыре утра прозвучал сигнал отбоя, и заключенные, которые, сами того не зная, вошли в тоннель навстречу своей смерти, потянулись наружу и зашагали в лагерь. Сработай детонатор, и в тоннеле погибло бы больше двадцати тысяч человек – одно из самых массовых единовременных убийств в истории Европы[507].

Возобновился привычный распорядок с перекличками и работой, но затем, 1 мая, во вторник, заключенных оставили в лагере. Фриц чувствовал, что эсэсовцев охватило то же настроение, что в середине января в Моновице. Но на этот раз паника была куда сильнее. У СС не осталось Рейха, чтобы в него бежать. Из Маутхаузена некуда было эвакуироваться.

Два дня спустя вся охрана исчезла из лагеря. Нацисты-фанатики отправились в горы, чтобы до последней капли крови оборонять свою землю; остальные же поснимали форму и теперь пытались укрыться среди гражданского населения в городах. Командование Маутхаузена-Гузена официально передали венской гражданской полиции, административное управление – Люфтваффе. На помощь те призвали подразделение венской пожарной бригады, члены которого оказались в лагере в 1944 году как политзаключенные[508].

На юге армии, состоящие из американцев, британцев, поляков, индийцев, новозеландцев, и одна еврейская бригада наступали в горах на приграничные территории между Италией и Австрией.

На востоке Красная армия пересекла австрийскую границу и к 6 апреля окружила Вену. Германские войска, остававшиеся в городе, не могли его больше защищать, так что осада продлилась недолго. 7 апреля советские войска вступили в южную часть внутреннего города, а три дня спустя немцы эвакуировали Леопольдштадт. Были захвачены мосты через Дунай, а 13 апреля последние вооруженные подразделения СС ушли из Вены[509]. Прошло семь лет со дня гитлеровского плебисцита и объявления об Аншлюсе. Сам Гитлер теперь сидел в своем берлинском бункере, а его великий Рейх сжался до крошечного, истекающего кровью клочка земли.

Союзники наступали одновременно и с северо-запада. 27 апреля американские войска перешли Дунай на баварской территории. Паттон выслал свой XII корпус в Австрию, к северу от реки. Он встретил жестокое сопротивление германских войск, которые в своем фанатизме вешали дезертиров на деревьях вдоль дорог[510]. В авангарде американцев, наступавших в долине Дуная, шел патруль 41-го кавалерийского эскадрона и один из взводов 55-го пехотного батальона. Обойдя Линц с запада, они добрались до Санкт-Георгена и Гузена, где впервые своими глазами увидели концентрационные лагеря.

Маутхаузен и Гузен оказались еще страшнее, чем Берген-Бельзен. Это были отстойники, куда сливались последние остатки заключенных из ликвидированных концентрационных лагерей. Смертность в Маутхаузене взлетела до девяти и более тысяч человек ежемесячно. Ходячие мертвецы, приветствовавшие американских освободителей, бродили там среди десятков тысяч не похороненных, частично похороненных и частично сожженных трупов. Главное, что запомнилось в лагере солдатам, – запах.

«Отчаянная вонь мертвых и умирающих, запах от узников в крайней степени истощения, – вспоминал один из офицеров. – О да, именно запах, точнее, вонь лагеря смерти крепче всего засела у нас в носах и в памяти. Я всегда буду помнить, как пах Маутхаузен»[511].

Оливково-зеленые танки с американскими звездами, потрепанные в сражениях, вкатились на территорию лагеря. В Гузене I сержант встал на башню своего «Шермана» и на английском прокричал толпе изможденных арестантов: «Братья, вы свободны!»[512] Из толпы раздались приветствия на разных языках, а офицер Фолькштурма, командовавший немецкой охраной, сдал сержанту свое оружие.

Фриц, в соседнем Гузене II, наблюдал за прибытием американцев с облегчением и удовлетворенностью, но без особого восторга. Он был слишком слаб и подавлен, чтобы торжествовать. Попав в лагерь далеко не в лучшей форме, он провел в нем целых три месяца, в то время как даже самые крепкие заключенные едва ли протягивали в нем четыре. К концу лагерного срока Фриц превратился в скелет, обтянутый кожей, его измученное тело покрывали синяки и язвы. У него не было настоящих товарищей в Маутхаузене-Гузене, только такие же страдальцы. «Там меня практически уничтожили», – писал он позднее[513]. Фриц был так болен и слаб, что все равно не смог бы поехать домой – даже если бы у него был дом. Больше всего он скучал по отцу, но не имел ни малейшего представления, где он и что с ним.

* * *

Примерно через километр Густав с Йозефом остановились перевести дыхание. Они прислушались, но не обнаружили погони: вокруг распевали птицы да шумел негромко лес. Беглецы без сил свалились на землю. Густав глядел в небо у себя над головой и глубоко вдыхал насыщенный хвойным ароматом воздух. От одного этого запаха становилось радостно на душе; то был запах свободы. «Наконец-то свободен», – записал он в своем дневнике. «Воздух вокруг просто неописуемый». Впервые за многие годы вокруг не витали запахи смерти, непосильного труда и немытых человеческих тел.

Но все-таки они не были в безопасности. Линия фронта проходила на востоке, так что пришлось Густаву с Йозефом пока что развернуться к родине спиной и устремиться на северо-запад, дальше в лес.

Весь вечер они шли вперед, минуя хутора, разбросанные в лесной глуши – немецкие, где им вряд ли приходилось рассчитывать на помощь. Наконец, преодолев около двадцати километров, они оказались возле небольшой деревушки Остерхайде. Рядом с ней находился крупный лагерь для военнопленных – Шталаг XI, – освобожденный британцами на следующий день после Бельзена[514]. Лагерь эвакуировали уже довольно давно, но там еще оставались русские военнопленные, которые приняли у себя венцев, предоставив им пищу и ночлег.

На следующее утро Густав и Йозеф добрались до Бад-Фаллингбостеля, симпатичного курортного городка, забитого беженцами и солдатами. Они обратились к британским властям, но те сказали, что на данный момент ничем не могут помочь – им следует находиться в одном из лагерей для перемещенных лиц. Большего успеха беглецы добились в приемной у немецкого мэра: их поселили в местной гостинице и назначили паек.

Густав нашел себе временную работу обивщиком у тамошнего мебельщика по фамилии Брокман. Зарплата была достойная, и впервые за семь лет с ним обращались, как с полноправным гражданином. Он начал оправляться после пережитых тягот. В своей комнате в отеле он взялся перечитывать зеленую записную книжку, сопровождавшую его с самого начала. На первой странице была запись: «Прибыл в Бухенвальд 2 октября 1939 года, два дня пути на поезде. С вокзала в Веймаре в лагерь добирались бегом…»

Так начинались его записки о лагерной жизни. Теперь же он начал описывать жизнь на свободе.

«Наконец-то я свободный человек и могу делать то, что хочу, – писал Густав. – Единственное, что терзает меня сейчас, это отсутствие сведений о семье и о доме».

Эти мысли будут терзать его и дальше, до тех пор, пока не падет нацистский режим, вставший преградой между ним и его родиной.

Долгая дорога домой

Эдит стояла у окна, глядя, как почтальон на своем велосипеде взбирается вверх по холму. Их квартал с величественным названием Спринг-Мэншенс – аккуратный викторианский трехэтажный особняк, переделанный в квартиры – стоял на углу Гондар-Гарденс в Криклвуде, и оттуда можно было увидеть почти половину Лондона: железную дорогу и за ней Килберн-Хай-Роуд, ровной линией пролегавшую до самого Вестминстера.

Малютка Питер стоял рядом с ней, тоже выглядывая в окно. Он только-только вернулся к родителям из эвакуации, с фермы в окрестностях Глостера. За время его отсутствия родители с новорожденной сестричкой Джоан уехали из Лидса и переселились в эту небольшую квартирку в Лондоне. Питер был для матери почти что иностранцем – настоящий британец, по рождению и по языку. Эдит с Рихардом, опасаясь британской враждебности к немцам, даже дома говорили исключительно по-английски.

Почтальон оставил велосипед возле изгороди и бросил несколько писем в щель почтового ящика. Эдит спустилась вниз и подняла их с коврика; пролистав конверты, адресованные другим жильцам, она наткнулась на один, подписанный «Фрау Эдит Кляйнман». На нем было несколько перечеркнутых адресов, начиная с дома миссис Бростофф в Лидсе. Она спешно вскрыла письмо.

Питер услышал, как мать взбегает вверх по ступенькам и, задыхаясь, зовет его папу. Питер не понимал, чем вызвана ее радость; раз за разом Эдит повторяла, что ее отец жив. Жив.

В это было почти невозможно поверить. Все это время она не знала, что сталось с ее семьей; Курт сообщил сестре, что их отец с Фрицем попали в Бухенвальд – и на этом все. Все видели страшные репортажи из Бельзена, слышали передачи по Би-би-си – только подумать, ведь ее отец был там, и он выжил!

Эдит немедленно написала Курту. Со своей стороны судья Сэм Барнет задействовал все возможные связи, чтобы помочь им связаться с отцом[515]. Неделя шла за неделей, но вестей от Густава больше не поступало. Казалось будто он, внезапно заявив о себе, тут же бесследно исчез.

* * *

После освобождения американская армия обеспечила выжившим в Маутхаузене и Гузене медицинскую помощь. Тысячи узников спасти не удалось, и они скончались в первые же дни.

Фриц Кляйнман оказался в числе тех, кто продолжал цепляться за жизнь, несмотря на угрожающее состояние. Когда начались медицинские осмотры, с ним переговорил американский офицер, признавшийся, что сам родился в Вене, в Леопольдштадте. Обрадованный встречей с земляком, офицер обеспечил Фрицу место в числе тех, кого эвакуировали в первую очередь.

Фрица отвезли в Регенсбург в Южной Баварии – роскошный старинный город, где разместился американский военный госпиталь. Его прибытие совпало с новостью о капитуляции Германии; Гитлер и Гиммлер были мертвы, война в Европе окончена.

107-й эвакуационный госпиталь располагался в палатках и бараках на берегу реки Реген, где она впадала в Дунай[516]. При поступлении в госпиталь Фриц, в котором едва теплилась жизнь, весил всего тридцать шесть килограммов. Страшная, небывалая, непредсказуемая цепь случайностей, помогавшая ему пять с половиной лет избегать смерти, под конец едва не привела его в могилу.

Лежа на койке в госпитальной палатке, он начинал осознавать, что события, начавшиеся в тот мартовский день 1938 году, когда из самолетов Люфтваффе на Вену обрушился снегопад листовок, подходят к концу.

И все же пока не совсем. Его путь, начавшийся тогда, закончится лишь с возвращением в Вену, когда он узнает, что с его домом и, самое главное, жив ли его отец. В кошмарах же этот путь не закончится никогда, пока Фриц будет жить и пока не угаснет его память. Мертвые останутся мертвыми, живые продолжат жить, а их номера и истории навеки превратятся в мемориал.

Предоставив будущему самому позаботиться о себе, Фриц сосредоточился на собственном выздоровлении. Доктора назначили ему особое питание: печенье, молочный пудинг и общеукрепляющее средство, ингредиентов которого он не знал. За две недели Фриц набрал десять кило. Он все еще весил ужасно мало, но достаточно окреп, чтобы передвигаться самостоятельно, и мечтал скорее вернуться домой. Госпиталь переезжал на новое место, поэтому его просьбу о выписке удовлетворили. Он обратился в городской совет Регенсбурга, где получил гражданскую одежду и записался на транспорт в Австрию.

В конце мая Фриц миновал Линц и прибыл к демаркационной линии между американской и советской зонами на южном берегу Дуная, на противоположной стороне от Гузена и Маутхаузена. В Санкт-Фалентине он сел на поезд. И снова тот же самый маршрут: через Амштеттен, Блинденмаркт и Санкт-Пёльтен. Но на этот раз без всяких преследований.

Наконец, в понедельник, 28 мая 1945 года, Фриц вышел из вагона в Вене; прошло ровно пять лет, семь месяцев и двадцать восемь дней с момента, когда Кляйнман покинул родной город на поезде, направлявшемся в Бухенвальд. Он прибыл на Вестбанхоф, тот самый вокзал, с которого уезжал. Позднее Фриц узнал, что из 1035 еврейских мужчин, ехавших с тем составом, в живых осталось лишь двадцать шесть.

Вена не так пострадала в ходе боев, как Берлин. Осада была короткой, и город не разрушили. Некоторые кварталы вообще остались нетронутыми. Однако Фриц шел по наиболее пострадавшим районам, и ему казалось, что Вену чуть ли не сровняли с землей.

Вечером, когда на улицы уже ложились теплые летние сумерки, он добрался до Дунайского канала. Здания на стороне Леопольдштадта сильно пострадали от бомбежек, а от некогда красивейшего моста Зальцтор остался только обрубок, торчащий из берега. Фриц перешел реку в другом месте и, наконец, очутился на Кармелитермаркт.

Прилавки уже убрали, мостовая стояла пустой, и все выглядело так, как в те давние вечера, когда они с друзьями играли здесь, гоняя мячик из тряпок, спасаясь от полицейских и хихикая над фонарщиками, запрещавшими им взбираться на столбы. Ему вспомнились кремовые пирожные, розовые вафли Mannerschnitte, горбушки хлеба и обрезки колбасы, владельцы лавочек и магазинов, евреи и неевреи, торговавшие бок о бок и процветавшие, не зная злобы и вражды, пока их дети играли вместе. Теперь половина обитателей этого рынка исчезла: превратилась в пепел в печах Освенцима, сброшенный в воды Вистулы, в кости под землей, устеленной сосновыми иглами в Малом Тростенце, или рассыпалась по миру – Палестине, Англии, Америке, Ближнему Востоку. Кроме горстки таких, как Фриц, никто из них не вернется на Кармелитермаркт[517].

Фриц дошел до старого многоквартирного дома на Им Верд и с удивлением обнаружил, что дверь в подъезд заперта. Советские власти учредили комендантский час, начинавшийся с восьми вечера. Кулаком он заколотил в дверь и, когда она открылась, увидел в проеме знакомую фигуру фрау Циглер, консьержки. Она изумленно приветствовала Фрица. Все были уверены, что они с отцом давно мертвы.

Она впустила его внутрь, но не в их квартиру: там теперь жили другие люди, чей дом разбомбили. Кляйнманы среди жильцов больше не числились.

В свою первую ночь в Вене Фриц спал в квартирке у фрау Циглер. Проснувшись утром и выйдя на улицу, он обнаружил, что новости о его возвращении разнеслись по всему кварталу. «Сын Кляйнманов вернулся», – пораженные, говорили люди друг другу.

В то утро повидаться с Ольгой Стейскал и другими отцовскими друзьями ему не удалось, зато он столкнулся с Йозефой Хиршлер, старшей по дому, где жила Олли. Она тепло приветствовала Фрица и пригласила на его первый венский завтрак с ней и с ее детьми, с которыми они когда-то дружили. После поездки через всю Австрию он был совсем грязный, так что Йозефа отправила его на задний двор привести себя в порядок. Там Фрица уже дожидался таз с горячей водой.

Отмывая лицо и оттирая шею, он чувствовал, что начинается его новая жизнь. Но в этой жизни он был совсем один, без семьи. Младший брат – в Америке, сестра – в Англии, мать и Герта пропали, скорее всего, погибли на востоке… Да и насчет отца он не питал больших надежд – тот уже стоял на пороге смерти, когда они расстались. Тебе придется забыть отца… Неужели слова Роберта Сиверта все-таки сбудутся – теперь, в самом конце пути? А если каким-то чудом отцу удалось выжить, то где он сейчас?

* * *

Густав неплохо устроился в Бад-Фаллингбостеле; у него была работа, и он хорошо питался. Он свел знакомство с немкой из Аахена, которая его подкармливала. Густав шил рюкзаки для офицеров сербской армии, побывавших в плену; их хорошо снабжали, и сербы охотно делились с ним сигаретами[518].

«Я чувствую себя заметно крепче, – писал он, – но, Господь Всемогущий, как бы мне хотелось оказаться в Вене, рядом с сыном». Он ни секунды не сомневался, что Фриц, выпрыгнув из поезда, сумел добраться домой.

В Фаллингбостеле осело немало венцев, которые постепенно сплотились в общину. И только когда война официально закончилась, Густав со своими новыми друзьями собрался в дальнюю дорогу обратно.

Они шли медленно, кормясь и ночуя где придется, через лесистые горные склоны к югу от Хильдесхайма. Густаву нравилось двигаться не торопясь, наслаждаясь свободой и красотой пейзажей. В городке Альфельде он наткнулся на старого знакомого, который был узником в Бухенвальде, а теперь стал, ни больше ни меньше, главой местной полиции. Услыхав, какой путь предстоит Густаву проделать, тот дал ему велосипед.

Темп их экспедиции немного вырос, и 20 марта странствующая группа добралась до города Галле в Саксонии, где Густав встретился со многими добрыми друзьями из Моновица и Бухенвальда. В числе последних был его верный товарищ и наставник Фрица Роберт Сиверт, он выжил в лагерях и вернулся в родной город, чтобы возродить в нем коммунистическую партию.

Галле превратился в своеобразное место встречи для бывших заключенных концлагерей, и Густав решил на некоторое время там задержаться. Им обеспечивали достойные условия жизни и хорошее питание; кроме того, в городе имелся Австрийский комитет. Роберт Сиверт выступил с публичной речью об условиях жизни в Бухенвальде, положив тем самым начало своей пожизненной миссии – хранить память о лагерях.

Проведя в Галле месяц, Густав снова пустился в путь. Катя на велосипеде по Баварии, он восхищался красотами природы. «Это потрясающий край, – писал он во время одной из своих частых остановок. – Вокруг ничего, кроме гор. Я чувствую себя так, словно заново родился».

В конце июня они оказались в Регенсбурге, а 2 июля Густав на своем велосипеде пересек Дунай по мосту в Пассау и въехал в Австрию под перезвон церковных колоколов, отбивавших полдень.

В сумерках австрийцы под проливным дождем вступили в Линц. Было слишком поздно, чтобы искать ночлег, так что спали они в бомбоубежище. Продовольственных карточек у них хватало, и несколько дней они провели в городе.

Хотя под ногами была родная земля и ничто не мешало добраться до Вены на поезде, Густав снова мешкал. Проделав такой долгий путь, он вдруг почувствовал, что не хочет торопиться. Он наслаждался жизнью, но, хотя дневнику этого и не поверял, наверняка в глубине души тревожился, представляя себе, какие печальные новости могут ждать его дома. Не только вся правда о том, что случилось с Тини и Гертой, но и крушение его главной надежды. Что, если Фрица там нет?

Больше всего ему нравилось ощущение свободы. Впервые за долгое время – не только в лагерях, но и вообще в жизни – Густав был совершенно свободен: от ответственности, забот и страхов, волен поступать, как ему нравится, никуда не торопиться, наслаждаться пейзажами и нюхать цветы.

Однажды, воспользовавшись прекрасной погодой, он выехал с одним из своих спутников на целый день в горы[519]. Повинуясь внезапному импульсу, они решили заехать в деревню Маутхаузен, где еще один их лагерный знакомый, Вальтер Петцольд, теперь был шефом полиции. Они вскарабкались на склон горы и поглядели сверху на опустевший концентрационный лагерь, по-прежнему окруженный внушительной каменной оградой. Густаву интересно было увидеть место, откуда развернули освенцимский состав. Знай он, что Фриц провел там три месяца и едва не погиб, то смотрел бы на лагерь с совсем другими чувствами.

11 июля Густав впервые пересек «зеленую линию», перейдя из американской зоны в советскую. Русские, по его мнению, держались «очень обходительно по отношению к бывшим узникам концлагерей». Остаток июля и август он провел в Центральной Австрии и только в начале осени, снова оседлав свой велосипед, решился сделать последний бросок.

В погожий сентябрьский день Густав Кляйнман въехал в Вену. Он увидел разрушения, стволы зенитных орудий, возвышающиеся над живописными парками, и знакомые городские места. Кармелитермаркт никуда не делся, как и дома на Им Верд, и его старая мастерская на нижнем этаже одиннадцатого номера, хоть и занятая теперь другим владельцем. Он зашел в девятый дом, поднялся на второй этаж и постучал в дверь квартиры Олли. И она открыла ему – его самый преданный, самый верный друг, – посмотрела с невыразимым изумлением, а потом, придя в себя, радостно приветствовала на родной земле.

У него крутился на языке один-единственный вопрос, который практически тут же разрешился. Густав нашел человека, которого больше всего мечтал увидеть, живущего в одиночку в квартирке в том же доме. Свою гордость и отраду, своего любимого сынка. Густав схватил Фрица в объятия, и от радости оба они заплакали.

Они были дома и снова вместе.

Эпилог

Вена, июнь 1954

Американский солдат, стоя на берегу Дунайского канала, смотрел через него на Леопольдштадт. В парадной форме, с шевроном рядового первого класса на рукаве, он служил в Первой пехотной дивизии, войска которой первыми высадились на Омаха-Бич в «День Д». Сам он был слишком молод, чтобы участвовать тогда в сражении; в 1944 году этот солдат еще учился в школе. Теперь высокий и стройный мужчина воплощал идеальный образ американского военного. Его часть стояла в Баварии, и он воспользовался недельным отпуском, чтобы побывать в Вене, где когда-то родился.

Город выглядел одновременно знакомым и незнакомым: он возвращался к жизни, постепенно залечивая раны. Солдат подошел к советскому КПП и показал документы. Его пропустили, и он пошагал по мосту Аугартен, в тени Россауэр-Казерне, громадной казармы времен империи, где его родители поженились в 1917 году.

Многие знакомые здания были разрушены, некоторые стояли в лесах, все еще дожидаясь ремонта. Но Леопольдштадт по-прежнему оставался узнаваемым, таким же свежим в его памяти, как в тот день, когда он уезжал. Как же изменилась с тех пор его жизнь и как изменился он сам! После школы он поступил в колледж изучать фармакологию, а в 1953 году был призван в армию – рядовой Курт Кляйнман. И наконец вернулся назад.

Курт был теперь американцем в неменьшей степени, чем венцем. Его семья жила там – и не только Барнеты, ставшие ему настоящей родней, хоть и не по фамилии, но также и Эдит, которая поселилась в Коннектикуте.

После войны они с Рихардом еще три года оставались в Лондоне, но, наконец, решились навсегда покинуть мрачную, разоренную Англию. Палтенхофферы быстро приспособились к американской жизни. Когда они приехали, Питер и Джоан – восьми и шести лет соответственно – были английскими ребятишками с «оксфордским акцентом» (по выражению Нью-Бедфордской газеты), но это продлилось недолго. Всерьез намеренные вписаться в местное общество, Палтенхофферы сменили имя на Паттенов, а в этом году, пока Курт служил в армии в Европе, получили гражданство США[520].

Идя по Обере-Донауштрассе, а потом по Гроссе-Шиффгассе, Курт удивлялся тому, что прекрасно помнит дорогу: вот знакомый поворот направо, потом налево, и перед ним открывается Кармелитермаркт, по-прежнему с рядами прилавков, часовой башней в центре, лавочками и многоквартирными домами на Леопольдсгассе и Им Верд. Все в точности так же, как было когда-то.

Но хоть Курт и узнал родной город, сам он был в нем теперь чужаком. Отчужденность казалась почти осязаемой – он даже говорил теперь на другом языке.

Курт поднялся по ступенькам и постучался в дверь Ольгиной квартиры. Ему открыл его отец. Густав стал старше, с морщинами на щеках и сединой в волосах, но узкое его лицо по-прежнему озарялось знакомой улыбкой под тонкой щеточкой усов. Была там и Ольга собственной персоной, их чудесная, преданная Олли. Теперь она стала фрау Кляйнман, мачехой Курта.

В то лето он еще не раз их навещал. Сидя за кухонным столом, они вчетвером – Густав и Олли, Курт в своей непривычной военной форме и Фриц, – все говорили и не могли наговориться. Со временем Курт понял, что его немецкий утрачен безвозвратно: кое-как объясниться он мог, но для полноценной беседы этого не хватало.

Наверстать упущенное оказалось нелегко. Отец не хотел рассказывать о жизни в лагерях, да и отношения Курта с Фрицем сильно переменились. Выросший в Америке, Курт противился коммунистическим воззрениям брата. Фриц пришел к ним постепенно, под влиянием отцовского социализма и убеждений его лагерных кумиров, таких как Роберт Сиверт и Стефан Хейман. Жизнь простого рабочего в послевоенной Австрии, контролируемой Советами, укрепила его в этих идеалах. Существовала и разница в религии: никто из их семьи, кроме Курта, и раньше не придерживался религиозных правил, а Фриц вообще отказался от веры после Освенцима[521].

«Мы не говорим о политике и о религии», – бросил Густав, и они перешли на нейтральные темы.

* * *

По возвращении в Вену в 1945 году Густав и Фриц столкнулись с проблемами адаптации. В Вене, пережившей бомбежки и находившейся под контролем советских властей, даже найти жилье было непросто. Густав так и остался в квартире Олли Стейскал, а в 1948-м женился на ней и тогда же заново открыл свою мебельную мастерскую.

Антисемитизм никуда не исчез, но ушел в подполье, ограничиваясь перешептываниями и инсинуациями. Из 183 000 евреев, живших в Вене в марте 1938-го, более двух третей эмигрировало: около 31 000 в Британию, 29 000 в США, 33 000 в Южную Америку, Азию и Австралию, и немногим более 9000 в Палестину. Из 21 000 тех, кто эмигрировал в европейские страны, впоследствии оказавшиеся под нацистским правлением, практически все попали в лагеря вместе с 43 421 евреем, депортированным напрямую из Вены в Освенцим, Лодзь, Терезиенштадт и Минск, и тысячами отправленных, как Фриц и Густав, в Дахау и Бухенвальд[522].

После Холокоста в Вене осталась немногочисленная еврейская община, которая постепенно набиралась сил и старалась хранить наследие предков, однако она превратилась лишь в тень себя прежней. Синагоги были уничтожены и лежали в руинах; всего несколько из них удалось впоследствии восстановить. К их числу относилась и Стадтемпель в старом еврейском квартале, где мальчиком пел Курт.

Фриц поначалу не мог работать из-за подкосившегося здоровья и жил на пенсию по инвалидности. Вдвоем с отцом они обсуждали, что делать с Куртом. Следует ли вернуть его домой? Он, конечно, еще совсем мальчик, и они по нему очень скучают. Но что ему здесь делать? Мать его умерла, отец стар и беден. Они решили, что лучше будет оставить все как есть. Густав и Фриц много пережили вместе и теперь держались друг за друга, как в былые времена.

Большую радость в те послевоенные годы доставило им воссоединение с Альфредом Вохером. Мужественный, отважный немец выжил в последних отчаянных сражениях за Рейх и отыскал в Вене своих старых друзей по Освенциму. Он неоднократно их навещал. «В отношении нас, заключенных концлагеря, Вохер по-настоящему выполнил свой долг, – говорил Фриц. – Благодаря ему мы сохраняли веру в собственные силы и во многом поэтому смогли выжить в Освенциме. Он не получил за это наград. И мы, бывшие узники, у него в долгу».

Пока отец пытался стереть из памяти, что повидал и выстрадал в лагерях, Фриц, напротив, постоянно вспоминал пережитое и всегда с гневом. Он пылал ненавистью ко всем бывшим нацистам, до сих пор жившим в Вене. Он слышал, как те шепчутся у них за спиной про его отца – слыхал, еврей Кляйнман снова тут, – и хотя Густав пытался наладить мирные отношения с бывшими коллаборационистами, Фриц даже говорить не мог с людьми, поддерживавшими нацизм. Они ничего не понимали, а один из соседей, когда-то выдавших их СС, даже пожаловался Густаву: «Твой сын с нами не здоровается!» Холокост замалчивали так настойчиво, что этот человек не осознавал, какое зло причинил.

Время от времени случались нападения молодых евреев на коллаборационистов, и Фриц в них участвовал тоже. Один ариец из их квартала, Сепп Лейтнер, состоял в 89-м венском СС-штандарте, участвовавшем в разрушении синагог в Хрустальную ночь. Фриц напал на Лейтнера и избил. Полиция арестовала его за драку, но советские власти, одобрявшие подобные акты мести против фашистов, распорядились об освобождении.

Фриц не мог смириться с тем, какой стала его страна; в Бухенвальде он слушал, как Prominenten строили планы на будущее после нацизма, воображая демократическую социалистическую утопию, и Фриц мечтал именно о ней. Положение улучшилось в 1955 году, когда Австрия снова обрела независимость, но рай для рабочих так и не наступил. Фриц учился в вечерней школе и был активистом профсоюзного движения. Его семейная жизнь не удалась; он был дважды женат и имел от этих браков сына Питера и пасынка Эрнста.

Густав же радовался тому, что смог возобновить свое дело и жениться на Олли. В 1964 году он ушел на покой, достигнув почтенного возраста в семьдесят три года. Они с Олли ездили в Америку. Хотя по-английски Густав не понимал ни слова, у него теперь было пять американских внуков и три правнука. На фотографиях он держит малышей на коленях и довольно улыбается, вновь окруженный любовью семьи.

Густав Кляйнман скончался 1 мая 1976 года, за день до своего восемьдесят пятого дня рождения. Перед смертью он тяжело болел, но, благодаря все той же силе духа, держался до последнего.

Два года спустя Фрицу, которому не исполнилось и шестидесяти, пришлось раньше времени выйти на пенсию. Пытки в гестаповских казематах в Освенциме обернулись тяжелой травмой спины, которая, несмотря на несколько хирургических операций, переросла в частичный паралич. Однако он обладал той же внутренней силой, что и отец, и прожил долгую жизнь, скончавшись 20 января 2009 года, в восемьдесят пять лет.

* * *

Если Густав Кляйнман пытался забыть о Холокосте, то Фриц, наоборот, дал себе слово никогда о нем не забывать. После войны союзники судили нацистскую верхушку в Нюрнберге в 1945–1946 годах и Дахау в 1945–1947 годах. Многих казнили или посадили в тюрьму, а в международном праве появились понятия геноцид и преступление против человечества. Однако когда эти процессы закончились, на преступления нацистов словно пал покров молчания – особенно в самой Германии. Возможно, пострадавшие от нацистов хотели таким образом отгородиться от прошлого. К концу 1950-х выросло поколение немцев, вскормленных на лжи: о том, что большинство евреев просто эмигрировали, что насилие на войне неизбежно с обеих сторон и что нацисты не уступали в жестокости союзникам. Эти молодые немцы ничего не знали о Холокосте, а названия Освенцим и Собибор, Бухенвальд и Бельзен говорили им очень мало – если они вообще их слышали. Большинство эсэсовских убийц осталось на свободе, и многие до сих пор жили в Германии.

Ситуация изменилась в 1963 году, когда Фриц Бауэр, адвокат-еврей из Франкфурта, участвовавший в поисках Адольфа Эйхмана в Аргентине, начал процесс против двадцати двух бывших членов СС, обвиняя их в актах насилия в Освенциме. Свидетелями на франкфуртском процессе выступило более двухсот бывших заключенных, из них девяносто евреев[523]. В их числе были Густав и Фриц Кляйнманы, давшие письменные показания со стороны обвинения в апреле и мае 1964 года[524]. Также на процессе свидетельствовали Стефан Хейман, Феликс Рауш и Густав Херцог. Среди подсудимых были члены лагерного гестапо, блок фюреры и сотрудники администрации. Некоторых оправдали; остальные оказались в тюрьме на срок от трех лет до пожизненного.

Однако гораздо важнее, чем эти отдельные приговоры, было то, что франкфуртские процессы – вместе с процессом Эйхмана в Иерусалиме в 1961 году – заставили Германию открыть глаза и напомнили ей и всему миру, что нельзя забывать Холокост.

Фриц Кляйнман также вносил в это дело свой вклад. В 1987 году по приглашению товарища, австрийского политолога Рейнгольда Гартнера, он выступил с публичной лекцией о своей жизни в лагерях перед группой, отправлявшейся в исследовательскую поездку в Освенцим-Биркенау. Вместе с ним выступали еще трое бывших заключенных. «Несколько дней перед тем я не мог спать; картины лагерной жизни вставали перед глазами еще живей, чем обычно». Само событие – на котором в том числе актер из Вены зачитывал отрывки из дневника его отца – глубоко потрясло Фрица и всю аудиторию. В течение десяти лет он повторял свое выступление перед новыми группами.

Решив дать выход накопившимся воспоминаниям, Фриц написал короткие мемуары, позднее опубликованные в виде книги[525]. Шли десятилетия, но он продолжал яростно ненавидеть тех, кто подверг его народ насилию, и горячо любить тех, чья помощь помогла ему выжить: Роберта Сиверта, Стефана Хеймана, Лео Мозеса и других. Он постоянно пересматривал немногочисленные старые документы, сохранившиеся у него. Среди них была фотокарточка, сделанная в 1939-м для J-Karte, и та, что сняли в Бухенвальде в 1940 году, которую его мать отдала родственнице, прежде чем сесть в поезд до Малого Тростенца.

А еще у него был дневник. Отец рассказал Фрицу о его существовании вскоре после их воссоединения в Вене. Страницы под потрепанной обложкой пожелтели, а чернила выцвели, но он по-прежнему различал четкий почерк отца: «Прибыл в Бухенвальд 2 октября 1939 года…» Картины лагеря как живые вставали у Фрица перед глазами. Карьер, вагонетки с камнем, которые надо толкать вверх по рельсам, трупы в грязи, узник, бросающийся на караульного и падающий на землю с пулей в груди, дыба в гестаповском бункере, руки, выкрученные из суставов, тяжесть «Люгера» в ладони, леденящий холод в открытом вагоне на перегоне Гляйвиц – Амштеттен… и стихотворение его отца, «Калейдоскоп в карьере», с его незабываемым центральным образом:

Грохочет дробилка, и так каждый день.Грохочет дробилка, и камни летят.И сыплется гравий, и так каждый час.Разверста ее ненасытная пасть.И те, кто лопатами кормит ее,Все знают, что век не насытиться ей.Съест камни она, а потом их самих.

Однако всех ей сожрать не удалось. Некоторые, как один из героев поэмы, пережили адскую машину, продержались до тех пор, пока она, подавившись, не захлебнулась, став жертвой собственных аппетитов.

В конце концов семья Кляйнманов не только выжила, но и вновь обрела благополучие; благодаря мужеству, любви, солидарности и немалой доле удачи они пережили тех, кто пытался их уничтожить. Они и их потомки расплодились и размножились, передав следующим поколениям любовь и преданность, которые помогли им продержаться в трудные времена. И это суровое прошлое они навсегда забрали с собой, понимая, что живым необходимо помнить о павших, чтобы никогда не допустить подобного в будущем.

Благодарности

Эта книга никогда не была бы написана без ее основополагающих материалов: дневника, который Густав Кляйнман вел в концлагерях, и мемуаров Фрица Кляйнмана, которые попали ко мне через профессора Рейнхольда Гартнера из Университета Инсбрука. Рейнхольд помог Фрицу опубликовать оба документа в книге Doch der Hund will nicht krepieren («Но все же, собака, по-прежнему жив», Инсбрук Юниверсити-Пресс, 2012) и оказал мне значительное содействие в начальных изысканиях, за что я его сердечно благодарю.

Я глубоко признателен Курту Кляйнману, который пережил Аншлюс и нацистскую оккупацию Вены, за многочасовые беседы и многомесячную переписку. Без его щедрой и неустанной помощи мой рассказ был бы гораздо менее глубоким и подробным. Питер Паттен, внук Густава, также дал мне несколько интервью и состоял со мной в переписке. Я благодарен Рашель Шайн, которая помогла мне связаться с американской ветвью семьи. Австрийская ее ветвь также оказала мне значительную помощь. Поддержка Питера Кляйнмана, Виктора Цехенбауера и его отца, Эрнста, а также Рихарда Вильчека была бесценной.

Подстрочный английский перевод книги Doch der Hund, подготовленный Джоном Раем, помог погрузиться в эту историю, а позднее превратился в базис для моего собственного перевода дневников Густава и мемуаров Фрица. За подборку литературы на иврите я благодарю Керен Йозеф-Браунинг. Тщательная редакторская работа Риченды Тодд спасла меня от множества небольших, но неловких неточностей.

Многие архивы и их сотрудники помогали мне в работе с документами и изображениями, терпеливо выполняя мои запросы. Я благодарен им всем. В их число входят Австрийский государственный архив в Вене, предоставивший документы по участию Густава Кляйнмана в Первой мировой войне; Дуглас Баллман и Джорджиана Гомез, смотрители, Институт визуальной истории и образования, Университет Южной Калифорнии, Институт Фонда холокоста, которых я благодарю за записи интервью Фрица Кляйнмана 1997 года и за помощь с фотографиями; Ева Базан, глава Бюро по делам бывших заключенных в Мемориальном музее Освенцим-Биркенау; Йоганнес Бирман, архивариус из Института Фрица Бауэра, Университет Гете, Франкфурт-на-Майне, за свидетельства Фрица и Густава для франкфуртских процессов по делу Освенцима; Библиотека Университета Кембриджа; Джуди Фаррар, библиотекарь по архивам и особым собраниям, Библиотека Клер Т. Керни, Университет Массачусетса, Дартмут, за информацию о Самуэле Барнете; Гарриет Хармер, помощник архивариуса, Архивная служба Западного Йоркшира, Лидс, Великобритания, за документы по Эдит Кляйнман и Рихарду Палтенхофферу; Элиза Хо, архивариус и координатор специальных проектов, Центр Якоба Рейдера Маркуса Американских Еврейских архивов, Цинциннати, за документы по Малому Тростенцу; Катарина Книфач, KZ-Gedenkstatte Исследовательский Центр Маутхаузена, Вена, за записи по заключенным Фрицу Кляйнману; Альберт Кнолл, архивариус, KZ-Gedenkstatte Дахау, за информацию по Рихарду Палтенхофферу; Кимберли Кван, волонтер, Исследовательский центр Бухенвальда, за информацию по Кляйнманам и Рихарду Палтенхофферу; Хайке Мюллер, Международная служба отслеживания, Бад-Арользен, Германия, за документы о заключении Кляйнманов в различных концентрационных лагерях; Сюзанна Узлу-Пауэр, глава департамента, Архив Израильского культурного центра, Вена; и Венская библиотека, Лондон.

Наконец, я выражаю признательность моему литературному агенту, Эндрю Лоуни, за то, что он впервые обратил мое внимание на историю Кляйнманов, и Дану Буньярду и Ценнору Комптону в издательстве «Penguin Books», которые поверили в эту книгу. И, как всегда, моя спутница Кейт была рядом и поддерживала меня, это помогло мне написать все мои книги.

Библиография и источники

Интервью

Проведенные лично автором

Курт Кляйнман: март – апрель 2016, июль 2017

Питер Паттен: апрель 2016, июль 2017



Из архивов

Fritz Kleinmann: February 1997: interview 28129, Visual History Archive:

University of Southern California Shoah Foundation Institute (Институт Фонда Шоа Университета Южной Калифорнии, архив визуальной истории).



Архивы и неопубликованные источники

АВМ Архивы музея Освенцим-Биркенау, Освенцим, Польша

AFB Книга переписи жертв национал-социализма, Австрия: findbuch.at/en (просмотрено 21 февраля 2017).

AJJ Архивы Американского объединенного еврейского комитета содействия, Нью-Йорк.

AWK Свидетельства о Хрустальной ночи: Венская библиотека, Лондон: доступны онлайн на wienerlibrarycollections.co.uk/novemberpogrom/testimonies-and-reports/overview (просмотрено 19 февраля 2017).

BWM Belohnungsakten des Weltkrieges 1914–1918: Mannschaftsbelohnungsantrage No. 45348, Box 21: Австрийский государственный архив, Вена,

DFK Письма, фотографии и документы из архива Фрица Кляйнмана.

DKK Письма и документы, находящиеся во владении Курта Кляйнмана.

DOW Dokumentationsarchiv des Osterreischen Widerstandes, Вена: некоторые записи доступны онлайн на www.doew.at/personensuche (просмотрено 14 апреля 2017).

DPP Документы и фотографии, находящиеся во владении Рейнхольда Гартнера.

FDR Президентская библиотека FDR, Гайд-Парк, Нью-Йорк.

FTD Записи франкфуртских процессов по Освенциму: Институт Фрица Бауэра, Франкфурт-на-Майне, Германия.

GRO Книги записи актов гражданского состояния Англии и Уэльса: Главный офис регистрации, Саутпорт, Великобритания.

HOI Министерство внутренних дел; отдел по работе с иностранцами: список интернированных 1939–1947; НО 396: Национальные архивы, Кью, Лондон.

IKA Архив Израильского культурного центра, Вена

ITS Документы о жертвах нацистских преследований: Цифровой архив ITS, Международной службы отслеживания, Бад-Арользен, Германия.

LJL Комитет еврейских беженцев Лидса: дело WYL5044/12; Архивная служба Западного Йоркшира, Лидс, Великобритания.

LJW Комитет еврейских беженцев Лидса: корреспонденция и бумаги: Сборник 599: Венская библиотека, Лондон

MTW Свидетельства выживших в Малом Тростенце, 1962–1967: Собрание Мирового еврейского конгресса; Том С213–05; Американские Еврейские архивы, Цинциннати.

NARA Администрация национальных архивов и свидетельств, округ Вашингтон.

PGB Архив записей о заключенных: KZ-Gedenkstatte Buchenwald, Веймар.

PGD Архив записей о заключенных: KZ-Gedenkstatte Dachau, Дахау.

PGM Архив записей о заключенных: KZ-Gedenkstatte Mauthausen, Исследовательский центр Маутхаузена, Вена

PNY Список пассажиров, прибывших в Нью-Йорк на кораблях: микрофильм М237, 675: NARA.

ТАЕ Процесс Адольфа Эйхмана: Заседания окружного суда: Министерство юстиции Израиля: доступно онлайн на nizkor.org (просмотрено 19 марта 2016).

WLO Адресная книга Адольфа Лемана: Цифровая библиотека: www.digital.wienbibliotek.at/wbrobv/periodical/titleinfo/5311 (просмотрено 20 мая 2017).

YVP Бумаги и документы: Яд Вашем, Иерусалим: некоторые доступны онлайн на www.yadvashem.org.

YVS Центральная база данных имен жертв холокоста: Яд Вашем, Иерусалим: доступно онлайн на yvng.yad-va- shem.org (просмотрено 14 апреля 2017).



Книги и статьи

Aarons, Mark, War Criminals Welcome: Australia, a Sanctuary for Fugitive War Criminals Since 1945 (Melbourne: Black Inc., 2001).

Arad, Yitzhak, Israel Gutman and Abraham Margaliot, Documents on the Holocaust, 8th edn, transl. Lea Ben Dor (Lincoln, NE, and Jerusalem: University of Nebraska Press and Yad Vashem, 1999).

Bardgett, Suzanne and David Cesarani (eds), Belsen 1945: New Historical Perspectives (London: Vallentine Mitchell, 2006).

Barton, Waltraud (ed.), Ermordet in Maly Trostinec: die österreichischen Opfer der Shoa in Weißrussland (Vienna: New Academic Press, 2012).

Bentwich, Norman, ‘The Destruction of the Jewish Community in Austria 1938–1942’ in The Jews of Austria, ed. Josef Fraenkel, pp. 467–78 (London: Vallentine Mitchell, 1970).

Berkley, George E., Vienna and Its Jews: The Tragedy of Success, 1880s-1980s (Cambridge, MA: Abt Books, 1988).

Browning, Christopher, The Origins of the Final Solution (London: Arrow, 2005).

Burkitt, Nicholas Mark, British Society and the Jews (University of Exeter: PhD dissertation, 2011).

Cesarani, David, Eichmann: His Life and Crimes (London: Vintage, 2005).

Cesarani, David, Final Solution: The Fate of the Jews 1933–1949 (London: Macmillan, 2016).

Czech, Danuta, Auschwitz Chronicle: 1939–1945 (London: I. B. Tauris, 1990).

Czeike, Felix, Historisches Lexikon Wien, 6 vols (Vienna: Kremayr & Scheriau, 1992–1997).

Długoborski, Wacław and Franciszek Piper (eds), Auschwitz 1940–1945: Studien der Geschichte des Konzentrations- und Vernichtungslagers Auschwitz, 5 vols (Ośґwięcim: Verlag des Staatlichen Museums Auschwitz-Birkenau, 1999).

Dobosiewicz, Stanisław, Mauthausen-Gusen: obóz zagłady (Warsaw: Wydawn, 1977).

Dror, Michael, ‘News from the Archives’, Yad Vashem Jerusalem 81 (October 2016), p. 22.

Dutch, Oswald, Thus Died Austria (London: E. Arnold, 1938).

Fein, Erich and Karl Flanner, Rot-Weiss-Rot in Buchenwald (Vienna: Europaverlag, 1987).

Foreign Office (UK), Papers Concerning the Treatment of German Nationals in Germany, 1938–1939 (London: HMSO, 1939).

Friedländer, Saul, Nazi Germany and the Jews: vol. 1: The Years of Persecution, 1933–1939 (London: Weidenfeld and Nicolson, 1997).

Friedman, Saul S., No Haven for the Oppressed: United States Policy Toward Jewish Refugees, 1938–1945 (Detroit: Wayne State University Press, 1973).

Frieser, Karl-Heinz, The Eastern Front, 1943–1944, transl. Barry Smerin and Barbara Wilson (Oxford: Clarendon Press, 2017).

Gärtner, Reinhold and Fritz Kleinmann, Doch der Hund will nicht krepieren: Tagebuchnotizen aus Auschwitz (Innsbruck: Innsbruck University Press, 1995, 2012).

Gedye, G. E. R., Fallen Bastions: The Central European Tragedy (London: Gollancz, 1939).

Gemeinesames Zentralnachweisbureau, Nachrichten über Verwundete und Kranke Nr 190 ausgegeben am 6.1.1915; Nr 203 ausgegeben am 11.1.1915 (Vienna: k. k. Hof und Staatsdockerei, 1915).

Gerhardt, Uta and Thomas Karlauf (eds), The Night of Broken Glass: Eyewitness Accounts of Kristallnacht, transl. Robert Simmons and Nick Somers (Cambridge: Polity Press, 2012).

Gerlach, Christian, Kalkulierte Morde: Die deutsche Wirtschafts- und Vernichtungspolitik in Weißrußland 1941 bis 1944 (Hamburg: Hamburger Edition, 1999).

Gilbert, Martin, Auschwitz and the Allies (London: Michael Joseph, 1981).

Gilbert, Martin, The Holocaust: The Jewish Tragedy (London: Collins, 1986).

Gilbert, Martin, The Routledge Atlas of the Holocaust, 3rd edn (London: Routledge, 2002).

Gillman, Peter and Leni Gillman, ‘Collar the Lot!’ How Britain Interned and Expelled Its Wartime Refugees (London: Quartet, 1980).

Gold, Hugo, Geschichte der Juden in Wien: Ein Gedenkbuch (Tel Aviv: Olamenu, 1966).

Goltman, Pierre, Six mois en enfer (Paris: Éditions le Manuscrit, 2011).

Gottwaldt, Alfred and Diana Schulle, Die «Judendeportationen» aus dem Deutschen Reich 1941–1945 (Wiesbaden: Marix Verlag, 2005).

Grenville, Anthony, ‘Anglo – Jewry and the Jewish Refugees from Nazism’, Association of Jewish Refugees Journal, December 2012; available online at ajr.org.uk/index.cfm/section.journal/issue.Dec12/article=11572 (retrieved 18 July 2017).

Gutman, Yisrael and Michael Berenbaum (eds), Anatomy of the Auschwitz Death Camp (Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994).

Hackett, David A. (ed., transl.), The Buchenwald Report (Boulder, CO: Westview Press, 1995).

Haunschmied, Rudolf A., Jan-Ruth Mills and Siegi Witzany-Durda, St Georgen-Gusen-Mauthausen: Concentration Camp Mauthausen Reconsidered (Norderstedt: Books on Demand, 2007).

Hayes, Peter, Industry and Ideology: IG Farben in the Nazi Era (Cambridge: Cambridge University Press, 2001).

Hecht, Dieter J., ‘“Der König rief, und alle, alle kamen”: Jewish military chaplains on duty in the Austro-Hungarian army during World War I’, Jewish Culture and History 17/3 (2016), pp. 203–16.

Heimann-Jelinek, Felicitas, Lothar Höbling and Ingo Zechner, Ordnung muss sein: Das Archiv der Israelitischen Kultusgemeinde Wien (Vienna: Jüdisches Museum Wien, 2007).

Heller, Peter, ‘Preface to a Diary on the Internment of Refugees in England in the Year of 1940’ in Exile and Displacement, ed. Lauren Levine Enzie, pp. 163–79 (New York: Peter Lang, 2001).

Horsky, Monika, Man muß darüber reden. Schüler fragen KZ-Häftlinge (Vienna: Ephelant Verlag, 1988).

Jones, Nigel, Countdown to Valkyrie: The July Plot to Assassinate Hitler (London: Frontline, 2008).

Keegan, John, The First World War (London: Hutchinson, 1998).

Kershaw, Roger, ‘Collar the lot! Britain’s policy of internment during the Second World War’, UK National Archives Blog, July 2, 2015, blog.nationalarchives.gov.uk/blog/collar-lot-britains-policy-internment-second-world-war (retrieved 18 July 2017).

K.u.k. Kriegsministerium, Verlustliste Nr 209 ausgegeben am 13.7.1915 (Vienna: k. k. Hof und Staatsdockerei, 1915); Verlustliste Nr 244 ausgegeben am 21.8.1915 (Vienna: k. k. Hof und Staatsdockerei, 1915).

Kurzweil, Edith, Nazi Laws and Jewish Lives (London: Transaction, 2004).

Langbein, Hermann, Against All Hope: Resistance in the Nazi Concentration Camps, 1938–1945, transl. Harry Zohn (London: Constable, 1994).

Langbein, Hermann, People in Auschwitz, transl. Harry Zohn (Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 2004).

Le Chêne, Evelyn, Mauthausen: The History of a Death Camp (Bath: Chivers, 1971).

Levi, Primo, Survival in Auschwitz and The Reawakening: Two Memoirs (New York: Summit, 1986; previously publ. 1960, 1965).

Loewenberg, Peter, ‘The Kristallnacht as a Public Degradation Ritual’ in The Origins of the Holocaust, ed. Michael Marrus, pp. 582–96 (London: Meckler, 1989).

London, Louise, Whitehall and the Jews, 1933–1948: British Immigration Policy, Jewish Refugees and the Holocaust (Cambridge: Cambridge University Press, 2000).

Lowenthal, Marvin, The Jews of Germany (London: L. Drummond, 1939).

Lucas, James, Fighting Troops of the Austro-Hungarian Army, 1868–1914 (Tunbridge Wells: Spellmount, 1987).

Maier, Ruth, Ruth Maier’s Diary: A Young Girl’s Life under Nazism, transl. Jamie Bulloch (London: Harvill Secker, 2009).

Mazzenga, Maria (ed.), American Religious Responses to Kristallnacht (New York: Palgrave Macmillan, 2009).

Megargee, Geoffrey P. (ed.), The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945, 4 vols (Bloomington, IN: Indiana University Press, 2009).

Pendas, Devin O., The Frankfurt Auschwitz Trial, 1963–1965 (Cambridge: Cambridge University Press, 2006).

Phillips, Raymond, Trial of Josef Kramer and Forty-Four Others: The Belsen Trial (London: W. Hodge, 1949).

Plänkers, Tomas, Ernst Federn: Vertreibung und Rückkehr. Interviews zur Geschichte Ernst Federns und der Psychoanalyse (Tьbingen: Diskord, 1994).

Pukrop, Marco, ‘Die SS-Karrieren von Dr. Wilhelm Berndt und Dr. Walter Döhrn. Ein Beitrag zu den unbekannten KZ-Ärzten der Vorkriegszeit,’ Werkstatt Geschichte 62 (2012), pp. 76–93.

Rabinovici, Doron, Eichmann’s Jews: The Jewish Administration of Holocaust Vienna, 1938–1945, transl. Nick Somers (Cambridge: Polity Press, 2011).

Rees, Laurence, The Holocaust: A New History (London: Viking, 2017).

Rosenkranz, Herbert, ‘The Anschluss and the Tragedy of Austrian Jewry 1938–1945’ in The Jews of Austria, ed. Josef Fraenkel, pp. 479–545 (London: Valentine, Mitchell, 1970).

Sagel-Grande, Irene, H. H. Fuchs and C. F. Rьter, Justiz und NS– Verbrechen: Sammlung Deutscher Strafurteile wegen Nationalsozialistischer Tötungsverbrechen 1945–1966: Band XIX (Amsterdam: University Press Amsterdam, 1978).

Schindler, John R., Fall of the Double Eagle: The Battle for Galicia and the Demise of Austria – Hungary (Lincoln, NE: University of Nebraska Press, 2015).

Silverman, Jerry, The Undying Flame: Ballads and Songs of the Holocaust (Syracuse, NY: Syracuse University Press, 2002).

Sington, Derrick, Belsen Uncovered (London: Duckworth, 1946).