Неожиданно для себя выдаю:

— А если выпить? Может, полегчает.

– Я в СМИ обращусь. У меня на радио одна подруга работает. Уж наверное, она этой историей заинтересуется. Насчет коррупции в полицейском участке Кенсингтона.

Чесс бросил на меня острый взгляд, глаза блеснули.

Я имею в виду Лорен Спрайт. Воображаю, как бы она изменилась в лице, услыхав от меня в свой адрес слово «подруга». Наверное, расхохоталась бы.

Ди Паоло даже бровью не ведет.

— А у вас есть?

– Вот как.

Я достал из кармана пинту ржаного виски так, чтобы ему был виден зеленый ярлычок над колпачком.

– Да. Вот так, – отвечаю я и в то же мгновение слышу от Трумена предостерегающее: «Мик!»

– Что ж, ваше право. Валяйте. Только знаете, что вам эта подруга скажет?

— Такого я не заслужил, — пробормотал Чесс. — Черт, нет. Подождите, я стаканы принесу. Или, может, зайдем в дом?

Не знаю. Поэтому молчу.

— Да нет, мне хорошо здесь. Вид красивый.

– Она скажет, что преступник пойман, – продолжает Ди Паоло. – Да будет вам известно, Мики, что не далее как сегодня, в четыре тридцать пять, мы его, голубчика, повязали. – Он взглядывает на часы. – А десять минут назад эту информацию выпустили в свет все местные и национальные СМИ.

Чесс прошел в дом и вернулся с двумя маленькими стаканчиками из-под сыра. Сел на валун рядом со мной; от него пахнуло потом.

У меня отвисает челюсть.

Я открыл бутылку и налил ему изрядную дозу, себе — поменьше. Мы чокнулись и выпили. Чесс подержал виски на языке, и бледная улыбка чуть тронула его губы.

– Нет, конечно, если вам так уж приспичило поболтать с подружкой о развращенных, коррумпированных легавых – вперед. Начните с сообщения, что вас отстранили от работы за несанкционированную слежку.

Ди Паоло залпом допивает виски. И на сей раз его лицо перекашивается.

— У-у, как раз то, что надо, — сказал он. — И чего это, интересно, я так взбеленился. Тут, наверное, любой от одиночества свихнется. Без людей, без друзей настоящих, без жены. — Он помолчал и добавил, глядя в сторону: — Особенно без жены.

Не желаю доставлять ему такое удовольствие – спрашивать, кто же преступник. Но все равно почему-то спрашиваю.

– Роберт Малви-младший, – отвечает Ди Паоло. – По-моему, вы его знаете.

Я глядел на голубую поверхность озера. У прибрежных скал, плеснув на солнце, плеснулась рыба, и по воде пошли круги. От легкого ветерка верхушки сосен шумели, словно прибой.

* * *

Как только Ди Паоло скрывается за дверью, хватаюсь за смартфон. На Трумена даже взглянуть не могу. Он молчит, но я понимаю: ему за меня стыдно.

— Она меня бросила, — медленно проговорил Чесс. — Месяц назад. Двенадцатого июня, в пятницу. Мне этот день не забыть.

Шарю по сайтам местных газет. Ищу конкретную новость. Через несколько минут открывается статья.

«Задержан подозреваемый в совершении кенсингтонских убийств», – гласит заголовок.

Я напрягся, но не забыл плеснуть виски в его опустевший стакан. Как раз в пятницу двенадцатого июня миссис Кристал Кингсли ждали в городе на званый ужин.

На фото – Роберт Малви-младший. Кажется, что глядит прямо на меня, причем с той же злобой, что и тогда, в суде.

Оказывается, Малви арестовали сегодня в связи с убийствами после того, как источник, пожелавший остаться неизвестным, сообщил, что видел его на месте первого убийства. Информацию подтвердила и видеозапись. Экспертиза ДНК доказывает несомненность контактов Малви со второй и третьей жертвами.

— Только вам это знать ни к чему, — сказал Чесс. Но в его ни цветших голубых глазах сквозило явное до очевидности желание поговорить на эту тему.

Отвожу взгляд от фото.

– Вспомнила наконец-то!

— Это, конечно, не мое дело, — сказал я. — Но если вам станет легче…

– Что ты вспомнила, Мик? – Давно Трумен рта не раскрывал.

– Где видела этого типа. А то прямо весь мозг сломала: физиономия знакомая, а откуда знакомая – не могу понять, и всё… Так вот, я видела этого Малви, когда мы нашли первую жертву. Я ему еще сказала: «Вам не следует здесь находиться, сэр». Он не отреагировал.

Чесс резко кивнул.

Наконец решаюсь взглянуть на Трумена. Он удивительно серьезен.

— Встретятся двое мужчин в парке на скамейке, — проговорил он, — и заговорят о боге. Замечали такое? А вот с лучшим другом о боге говорить никогда не станешь.

– Да в чем проблема? Что я такого сделала?

Трумен не выдерживает:

– Мик, все с тобой ясно. Это у тебя на почве переживаний. Из-за сестры разнервничалась. Навоображала всякого.

— Мне это знакомо, — сказал я.

– Из-за сестры! Да она надо мной небось потешается. Завела себе очередного, а от нынешнего прячется… Может, прямо сейчас сидит и ржет. Вот, думает, а Мики-то меня ищет, ха-ха-ха!

Чесс сделал глоток и посмотрел на озеро.

Трясу головой. Что-то я совсем стала никудышная. Малви не опознала вовремя… Он-то меня запомнил, еще как запомнил. Он мне в лицо ухмылялся. А я, вся на эмоциях, такую улику проворонила… Еще мечтала о карьере следователя! Последние недели ясно дают понять: это не для меня.

Заказываю еще пива. И, вспомнив, что пил Ди Паоло, – виски со льдом. Потом вторую порцию. И третью.

— Мюриэл была страшно хорошенькая, — сказал он с нежностью. — Иногда остра была на язычок, но хорошенькая. У нас случилась любовь с первого взгляда. Повстречал я ее в одном заведении в Риверсайд год и три месяца назад. Не такое это заведение, где можно рассчитывать на знакомство с девушкой типа Мюриэл, но так вот получилось. Поженились. Я любил ее. Материально я обеспечен. Но слишком большим гадом оказался, чтобы со мной можно было ужиться.

– Будешь, Трумен? Нет?.. Ну, как знаешь.

– Полегче, Мики. Притормози, – советует он.

Чтобы Чесс не забыл о моем присутствии, я слегка пошевелился, но говорить ничего не стал, боясь, что он собьется с мысли. К своему стакану я так и не притронулся. Вообще-то я не прочь выпить, но не в тот момент, когда передо мной изливают душу.

Не хочу притормаживать. Хочу мчаться на максимальной скорости. Чтобы проскочить этот дурацкий эпизод. Чтобы он поскорее остался в прошлом.

– Ладно, Трумен, уговорил.

— Но ведь вы знаете, как это случается в семейной жизни, почти у всех случается, — печально продолжал Чесс. — Через какое-то время мне как самому обычному, не очень добродетельному мужику захотелось других ощущений. Чего-нибудь новенького. Может, все это гадко, да только так вот почему-то происходит.

(Сказано распухшим, заплетающимся языком. Как же я теперь домой поеду? Мне бы голову на стол положить и спать, спать…)

Чесс посмотрел на меня, и я подтвердил, что понял его мысль.

Трумен колеблется.

Он опрокинул второй стакан. Я передал ему бутылку. Вверх по сосне, с ветки на ветку, ни на секунду не останавливаясь, запрыгала голубая сойка.

– Это я виноват, – наконец выдавливает он. – К Клиру у меня личная неприязнь, под ее влиянием я и внушил тебе подозрения. Просто о нем столько болтали, что…

Следует пауза.

— Да, — вздохнул Чесс. — Все, кто в деревне живет, полудурки какие-то, и я таким же становлюсь. Хорошо здесь устроился, за жилье платить не надо, каждый месяц — большая пенсия, половина денег — в военных облигациях. Женат на такой прелестной блондинке, лучше которой себе и представить нельзя, а вот повел себя как последний болван. Сам ведь пошел на такое. — И Чесс показал на коттедж из красного дерева на той стороне озера. Лучи заходящего солнца окрасили стены коттеджа в цвет бычьей крови. — Прямо здесь, с этой смазливой шлюхой, которая для меня ну ни черта не значит. Господи, какой же дубиной надо быть!

– В твоем случае сорваться было как раз плюнуть. Клир с тобой гадко поступил. А у меня к нему всегда была неприязнь, – повторяет Трумен.

На некоторое время умолкаем.

Чесс выпил третий стакан и поставил бутылку на камень. Нащупал в нагрудном кармане сигарету, зажег спичку о ноготь большого пальца и жадно затянулся. Я дышал раскрытым ртом, тихо, словно взломщик за занавеской.

– Все равно непонятно, что ему понадобилось в Кенсингтоне, – упираюсь я.

Трумен пожимает плечами.

— Черт, — сказал Чесс. — Думаете, раз я в госпитале побывал, так теперь уж и из дома никуда не уйду, и характер у меня изменится. Не тут-то было. Она тоже блондинка, как и Мюриэл, роста примерно того же, фигура похожа, даже цвет глаз почти одинаковый. Но, братец, какие же они все-таки разные! Хорошенькая, не спорю, но не так чтобы лучше Мюриэл, а по мне так раза в два хуже. В общем, раз утром жгу я мусор на той стороне, одним словом, занимаюсь себе своим делом. А она выходит из коттеджа с заднего входа, сама в пижамке такой тоненькой, аж сиськи просвечивают. И говорит своим паскудным голоском, эдак с ленцой: «Выпей, Билл. Не стоит так много работать в такое прекрасное утро». А выпить-то я люблю. Ну, иду к двери на кухню, выпиваю стаканчик. Потом еще и еще, и вот смотрю, я уже в доме. И чем я ближе к ней становлюсь, тем глаза у нее делаются похотливее.

– Например, он работает под прикрытием. Сейчас этот вид расследований широко используется. Особенно в авральных ситуациях. И не могут ведь посылать на задание все время одних и тех же. Нужны новые лица, вот Клир и…

Качаю головой.

Чесс замолчал и вперился в меня тяжелым, неподвижным взглядом.

– Нет. Он – следователь, а не солдат Армии спасения.

– Этого ты наверняка знать не можешь, Мики. Нас с тобой в круг посвященных не приглашали.

— Вы спросили меня, удобные ли здесь кровати, вот я и осерчал. Вы-то ничего такого в виду не имели. Просто мне это напомнило кое о чем. Да, кровать у нее удобная.

Свет над столом неестественно яркий. Даже странно, что дает его лампа с абажуром в стиле Тиффани. Что интересно: Луис Комфорт Тиффани учился в Вест-Честере, в военной академии. То есть несколько лет провел в Пенсильвании. Этот конкретный абажур – явно подделка. Грубо выглядит. Должен интимную атмосферу создавать, а сам нервирует, как стробоскоп в черно-белых детективах. И вот, под этим резким светом, я вдруг осознаю: работа меня целиком поглотила, сначала я – офицер полиции, а потом уже все остальное. А ведь этой самой работы я могу запросто лишиться, если Ди Паоло вздумает шепнуть кому надо пару слов. Смешно.

Чесс замолк, последние его слова повисли в воздухе. И настала тишина. Он наклонился, чтобы взять с камня бутылку, и замер, глядя на нее. Казалось, мысленно он борется с ней. Как водится, победило виски. Чесс долго и жадно глотал из горлышка, а потом плотно завинтил колпачок, словно теперь это имело какой-нибудь смысл. Подобрал с земли камушек и швырнул в воду.

– Нам не соскочить, Трумен. Нам не соскочить.

Трумен, похоже, не понимает, о чем я. Смотрит сочувственно. Почти нежно. Будто сейчас по щеке меня погладит.

— Возвращаюсь я через дамбу, — медленно заговорил он уже пьяным голосом. — Все нипочем. Мол, как-нибудь выпутаюсь. Мы, мужики, иногда в таких вещах очень сильно заблуждаемся, верно? Выпутался вот. Слышу, Мюриэл говорит мне что-то, а сама при этом даже голоса не повышает. А говорит такое, что и представить себе невозможно. Да, выпутался.

– Мики, ты сегодня сама не своя. Мне за тебя тревожно.

– Не парься, Трумен. Всё в ажуре.

— И она от вас уехала, — сказал я, когда Чесс умолк.

Продолжаю смеяться. Сама чувствую: смех отдает сумашедшиной.

– Давай-ка я тебя домой отвезу, – предлагает Трумен.

— В тот же день. Меня даже дома не было. Таким я себя подлецом почувствовал, что протрезвел враз. Залез в свой «форд» и поехал на северный берег, засел там с двумя такими же, как я, идиотами. И ничего хорошего из этого не вышло. Уже под утро, часа в четыре, вернулся домой, а Мюриэл нет, собрала вещички и уехала, и осталось от нее — записка на шкафу да запах крема на подушке.

Иду за ним. У дверей спотыкаюсь и едва не падаю.

Трумен перехватывает меня поперек туловища – и не отпускает до самой машины. Какая же сильная у него рука! Мысль об этой силе волнует, под его ладонью тело напрягается. Ощущаю слабый запах – вероятно, от кондиционера для белья. Никогда у нас с Труменом не было такого тесного контакта. Никаких отрицательных эмоций на эту тему. Эмоции сплошь положительные. Как хорошо, как приятно, когда тебя поддерживают в прямом смысле слова. Обнимаю Трумена за шею, прижимаюсь виском к его виску.

Чесс вытащил из старого потертого бумажника листок бумаги с потрепанными краями и протянул мне. На разлинованном листе из тетрадки карандашом было написано:

«Ниссан» припаркован в квартале от бара. Трумен тащит меня на другую сторону, прислоняет к пассажирской двери. Жмет на брелок, и машина отзывается двойным писком. По тихой и пустынной улице разносится эхо. Трумен тянется, чтобы открыть дверь. Я ему мешаю – но не двигаюсь с места.

– Мик, пусти. Я отвезу тебя домой.


«Прости, Билл, но лучше умереть, чем оставаться жить с тобой. Мюриэл».


Смотрю ему в лицо. Как я раньше не понимала – насчет всего мира и насчет нас с Труменом? Это же э-ле-мен-тар-но! До смешного просто! Трумен почти десять лет рядом, можно сказать, бок о бок со мной. Где были мои глаза? Вот, пожалуйста: мы даже дышим сейчас в унисон, учащенно дышим.

И я целую его в щеку.

Я вернул записку и спросил, кивнув на противоположный берег:

– Мик, – произносит Трумен. Кладет ладонь мне на плечо. Моя ладонь оказывается у него на щеке. Он ведь в баре хотел меня погладить по щеке, так? Вот сейчас я сама его поглажу.

— Ну а там что?

– Постой, – говорит Трумен. Но не двигается с места. Тогда я целую его в губы. И он мне отвечает. Целое мгновение. А потом почти отшатывается.

Чесс поднял плоский камушек и хотел бросить его так, чтобы он запрыгал по воде, но так у него не получилось.

– Нет, – говорит Трумен. – Мики, это неправильно.

И отступает еще на пару шагов. Пространство между нами создает.

— Там ничего, — сказал он. — Собрала вещи и уехала тем же вечером. Я ее с тех пор не видел, да и видеть не хочу. За весь месяц от Мюриэл ни строчки не было. Представить себе не могу, где она. Может, с каким-нибудь другим парнем. Надеюсь, он будет лучше с ней обращаться, чем я.

– Это неправильно, Мик, – повторяет Трумен.

– Очень даже правильно.

Его лицо делается каменным.

Чесс поднялся, вынул из кармана связку ключей и тряхнул ею.

– Послушай, Мик. Я… кое с кем встречаюсь.

– С кем?

— Ну так если хотите посмотреть коттедж Кингсли, то давайте сходим. И спасибо, что выслушали эту историю. И за выпивку спасибо. Вот. — Он протянул мне жалкие остатки моей пинты.

Выпалила не подумавши. Впрочем, меня осеняет прежде, чем Трумен успевает ответить. Фото у него на столе. Счастливая семья. Очаровательные дочки. Жена-красавица.

А старая миссис Дейвс! Как она меня впускать не хотела! Трумен сказал: «Мама надо мной квохчет».

– Я встречаюсь с Шейлой, Мик, – сознается Трумен. – Мы решили всё исправить. Может, и получится…

6

Едем молча. Даже выходя из машины возле своего дома, я не говорю ни слова.

Порог переступаю под осуждающим взглядом Бетани. Стараюсь к ней не приближаться, но, конечно, она учуяла, чем от меня разит, когда брала деньги.

Мы спустились к воде и ступили на узкую дамбу. Держась за веревочное ограждение, натянутое между железными столбиками, Чесс вышагивал впереди, резко выбрасывая вперед свою негнущуюся ногу. В одном месте вода, лениво побулькивая, перекатывалась через бетон.

* * *

Просыпаюсь с чудовищным чувством стыда. Кажется, в жизни так стыдно не было.

— Утром спущу немного через колесо, — не оборачиваясь, сказал Чесс. — Больше эта хреновина ни на что не годится. Это все киношники понастроили тут три года назад. Снимали какую-то картину. Вон причал на том берегу — тоже их работа. Большую часть — из того, что они понастроили, разобрали и увезли, а причал и мельничное колесо Кингсли попросил оставить. Вроде как это придает месту колорит.

Воспоминания о вчерашнем вечере сначала подползают, затем валятся на меня, как лавина. Закрываю лицо ладонями.

Вслед за Чессом по массивным деревянным ступеням я поднялся на веранду коттеджа Кингсли. Билл отпер дверь, и мы шагнули в тепло и тишину. Внутри было почти жарко. Свет, проходя через решетчатые жалюзи, падал на пол узкими полосками. Гостиная оказалась приветливой и просторной, на полу — индийские ковры, мягкая дачная мебель отделана металлическими полосками, занавески из ситца, пол из грубых некрашеных досок, множество светильников, в углу — встроенный бар с круглыми табуретками. Комната опрятная, чистая, не похоже, что покидали ее в спешке.

– Ох, нет! Нет-нет-нет-нет-нет…

Томас, оказывается, тайком прокрался ко мне в постель. От моих стенаний он вскакивает.

Мы осмотрели спальни. В обеих стоят одинаковые кровати, а в одной еще и большая двуспальная, покрытая кремовым покрывалом с вышитым по нему шерстяными нитками узором. Билл пояснил, что эта спальня хозяина. Туалетный столик из покрытого лаком дерева уставлен туалетными принадлежностями и косметикой. На двух баночках с кремом — витиеватая марка компании «Гиллерлейн». Одну стену комнаты сплошь занимают встроенные шкафы с раздвижными дверцами. Отодвинув одну, я заглянул внутрь. Шкаф до отказа был набит летней женской одеждой.

– Что – нет, мама?

Пока я копался в шкафу, Билл Чесс следил за мной с угрюмым видом. Я закрыл дверцу и выдвинул снизу глубокий ящик для обуви. Там было по меньшей мере полдюжины пар туфель, на вид совершенно новых. Я задвинул ящик и выпрямился.

– Ничего. Пустяки.

Прямо передо мной, выставив вперед подбородок и уперев I руки в бока, возвышался Билл Чесс.

* * *

— С чего это вам понадобилось рыться в дамских вещах? — спросил он грозным голосом.

Бетани, как всегда, опаздывает. Дожидаясь ее, позволяю себе предаться сладкой мечте: вот приедет – уволю, прямо с порога. Я под следствием, услуги няни – тем более такой – мне не нужны. Вовремя спохватываюсь. Есть два «против»; они-то и удерживают меня от импульсивных действий. Во-первых, моя машина осталась в Джуниате, и мне не хочется объясняться с Томасом на тему, куда это мама срывается из дома и как машина попала в другой район. А во-вторых… Может, я вернусь в полицию. Сколько времени займут поиски другой няни с таким же гибким графиком? (Если они вообще увенчаются успехом.)

— Есть на то причины, — сказал я. — Например, такая: миссис Кингсли домой не вернулась. Муж ее больше не видел. И где она, он не знает.

Поэтому, когда Бетани наконец приезжает, я делаю вид, будто собираюсь на работу. Впервые она извиняется за опоздание. Сегодня Бетани даже накраситься не успела и выглядит совсем юной.

Чесс разжал кулаки и опустил руки вдоль тела.

Сбитая с толку ее искренностью, мямлю:

— Сыщик, так и есть, — прорычал он. — Первое ощущение — самое верное. Всегда я так говорил. А я-то перед ним разоткровенничался, олух ушастый!

– Всё в порядке. Не беспокойтесь. Кстати: сегодня Томасу можно посмотреть одну телепередачу. Сами решите, какую именно.

— Я умею ценить откровенность, — сказал я и прошел мимо него на кухню.

* * *

Большая зеленая с белым газовая плита, раковина, отделанная лакированной сосной, на хозяйственной веранде — автоматический титан для воды, из кухни — вход в столовую со множеством окон. Полки заставлены расписными тарелками, стаканами, оловянной посудой.

Еще одно открытие: такси из Бенсалема в Джуниату стоит тридцать восемь долларов два цента (это не считая чаевых). Я прекрасно жила бы и без этой информации.

Всюду образцовый порядок. В сушилке нет ни грязных чашек, ни тарелок, нигде не видно ни стаканов, ни пустых бутылок. Муравьи не ползают, мухи не летают. Может быть, миссис Кингсли и вела беспорядочный образ жизни, но, уезжая отсюда, о порядке она позаботилась.

Сажусь в свою машину. Весь день принадлежит мне, я могу делать, что хочу. Осознание внезапно – и приятно. Давно, очень давно не было у меня такой роскоши – свободного времени. Я и забыла, как это, когда некуда спешить. Вечно ведь мчишься на службу, а потом – со службы, к Томасу; не считая забот, которые я на себя дополнительно взваливаю.

Через гостиную я вышел на веранду и подождал, пока Чесс запрет дверь. Когда наконец он повернул ко мне свою мрачную физиономию, я сказал:

— На откровенность я вас не вызывал. Но и потом не останавливал. Кингсли вовсе не обязательно знать о том, что его жена к вам приставала. Если, конечно, за этим не кроется ничего более серьезного.

Еду по Двадцать третьей улице. Теперь, когда я не на дежурстве, в глаза бросаются разные не связанные с криминалом вещи. Например, импровизированные игровые площадки в Кенсингтоне, точнее, способы их обустройства. Откуда-то притащили детскую горку – вон она, ржавая, стоит на углу; к заборам там и сям приварены баскетбольные кольца с драными сетками. Прямо на тротуаре торгуют подержанной бытовой техникой, помятые стиральные машины и облезлые холодильники выстроились совсем по-военному – этакая старая гвардия.

— Да пошли вы к черту, — огрызнулся Чесс, сохраняя хмурую мину.

— Ладно, пойду. А не могло случиться так, что ваша жена и жена Кингсли уехали вместе?

И никто не таращится на мой автомобиль – он же не полицейский! Уличные женщины не вздрагивают при моем приближении. Меня обгоняет мальчик на трехколесном велосипеде. Возле светофора он все равно вынужден остановиться, и я из-за него не вижу, что сигнал сменился с красного на зеленый.

— Не понял, — сказал Чесс.

Поддаюсь порыву взглянуть на свой порт-ричмондский дом. Он теперь принадлежит одному рафинированному юноше (точнее, по документам, его не менее рафинированным родителям).

— Пока вы ходили заливать горе, они вполне могли и поссориться, и помириться, и поплакаться друг другу в жилетку. А потом миссис Кингсли могла увезти вашу жену. Ведь у нее было какое-то средство передвижения?

Взглянула. Вздохнула. Еду к Фиштауну, мимо бабушкиного дома. Окна не светятся, дом кажется заброшенным.

Версия была довольно наивная, но Чесс воспринял ее со всей серьезностью.

— Нет. Мюриэл никому в жилетку не плакалась. Слезы — это не для нее. А если бы ей и захотелось всплакнуть у кого-нибудь на плече, так не у этой же алкоголички. А что до машины, так у нее свой «форд». В моем ей ездить было не просто, там управление сделано под мою ногу.

Пора в Бенсалем. Но, поравнявшись с кафе «Бомбический кофе», я внезапно торможу. Сегодня я в штатском – никто не обращает на меня внимания. На миг позволяю себе представить другую реальность. В ней мы с Томасом каждую субботу заглядываем в кафе и читаем газеты. И у меня достаточно времени отвечать на все вопросы Томаса, удовлетворять его растущую любознательность. И я обеспечиваю сыну беззаботное детство, балую его – то пухлым маффином за пять долларов (маффины выставлены в витрине), то фруктами и йогуртом – их бармен берет с голубого керамического блюда, как раз взял, протягивает покупателю. Я знаю этого бармена по имени; спрашиваю, как жизнь. Я в приятельских отношениях со всеми – и с официантами, и с завсегдатаями. В другой реальности у меня стабильный график, и по выходным я часами сижу в каком-нибудь ресторанчике, вооружившись альбомом для этюдов. С детства любила рисовать.

— Да это у меня просто мысль мелькнула, — сказал я.

Стою в общей очереди, мысленно проговариваю заказ. Вдруг меня окликают:

– Мики, это вы?

— Если еще какие мысли мелькнут, высказывайте их вслух, — сказал Чесс.

Голос женский. Оглядываюсь, вся как струна. Не выношу, когда меня застают врасплох. Пожалуй, эта женщина еще и наблюдала за мной, прежде чем позвать.

— Что-то вы слишком чувствительны для человека, готового раскрыть душу перед каждым встречным, — заметил я.

Слава богу, голос принадлежит Лорен Спрайт, маме Томасовой подружки Лилы. Сегодня на Лорен шерстяная шапка рыхлой вязки и фуфайка в мелкую звездочку.

Он сделал шаг в мою сторону.

– Привет! – радуется Лорен. – Вот здорово, что мы встретились! Я все думала, как вы там… – Она умолкает и добавляет – помедлив и взвесив фразу: – Ну, с того случая. Со дня рождения.

— А ты хочешь этим воспользоваться?

Переминаюсь с ноги на ногу. Прячу руки в карманы.

— Слушай, друг, — сказал я. — Сдается мне, что на самом деле ты отличный мужик. Не хотел бы мне немного помочь?

– Неловко вышло. Такая сцена… Простите.

С минуту Чесс тяжело дышал, потом разжал кулаки и беспомощно опустил руки.

– Пустяки. Как Томас?

— Черт, да что же это со мной сегодня, — вздохнул он. — Хочешь, обратно пойдем вокруг озера?

Мой ответ звучит слишком поспешно.

— Конечно, если тебе нога позволит.

– Томас в порядке.

— До сих пор не жаловался.

Чуть не выпалила: «Не ваше дело!» Только Лорен, кажется, искренне переживает, а не сплетен алчет.

И мы снова по-дружески зашагали рядом. Примерно на половине пути к дальней оконечности озера на скалистом основании стоял еще один коттедж. Третий был выстроен вдалеке от воды, на почти горизонтальном участке земли. Оба коттеджа были заперты и выглядели необитаемыми.

– Рада слышать, – произносит она. Похоже, и вправду рада.

Через минуту-другую Билл сказал:

– Кстати, Мики, как насчет приехать в гости? Лила только о Томасе и говорит, все уши мне прожужжала. Малыши наши вместе поиграли бы, а мы пообщались бы…

— Что, эта пигалица и вправду сбежала?

– Что желаете? – нетерпеливо произносит бармен. Я и не заметила, что подошла моя очередь.

— Судя по всему, да.

– Спасибо, Лорен. Это было бы здорово.

— А ты как, Настоящий сыщик или так, частный?

Она чуть подает назад, не мешая мне делать заказ.

— Частный.

– Я вам позвоню, Мики.

— Она с каким-нибудь мужиком сбежала?

* * *

— Думаю, это не исключено.

Прихлебывая кофе, руля одной рукой, еду во Франкфорд, оттуда – на север, на Делавэр-авеню. К своему удивлению, сворачиваю на парковку возле пирса, где Саймон столько раз назначал мне встречи. С тех пор многое изменилось. Сияет огнями казино «Сахарный дом». Новые парковки заняли место пустырей, в реку глядятся кондоминиумы.

— Наверняка с мужиком. Точно. Кингсли мог бы и сам об этом догадаться. Дружков у нее было полно.

Но сам пирс остался прежним. Он в аварийном состоянии, замусорен и безлюден. Та же рощица, оголенная зимними ветрами, закрывает его от взглядов случайных прохожих.

— И здесь тоже бывали?

Останавливаю машину, иду через пустырь, отводя от лица хлесткие ветки, с хрустом топча сухие сорняки.

Он мне не ответил.

— А не было среди них одного по фамилии Лоури?

Вот и пирс. Упираю руки в бока. Думаю о Саймоне. О себе, восемнадцатилетней, зябнущей вот на этих самых досках. Что я тогда, полжизни назад, смыслила? Ничего. Что изменилось? Ничего. Мне до сих пор непонятно, зачем человеку прикладывать столько усилий, чтобы завоевать обожание ребенка – ведь ребенком я, по сути, и была.

— Почем мне знать, — хмыкнул Чесс.

* * *

— Теперь это не тайна, — сказал я. — Она отправила из Эль-Пасо телеграмму, что уезжает вместе с Лоури в Мексику. — Я вынул телеграмму из, кармана и протянул Чессу. Он остановился и вытащил из нагрудного кармана очки. Вернул телеграмму мне, спрятал очки и уставился на голубую воду.

К часу дня силы меня оставляют. Подкатывает тошнота; возможно, дело в похмельном синдроме. Сегодня отпущу Бетани пораньше. Пусть отдохнет. Выруливаю с парковки, ныряю на Девяносто пятую и еду к северу.

— Это в обмен на твои признания, — сказал я.

* * *

— Лоури был здесь один раз, — медленно произнес он.

— Он признался, что виделся с ней пару месяцев назад, может быть, как раз здесь, в горах. Но он говорит, что с тех пор ее не видел. Мы не знаем, можно ли ему доверять. С одной стороны, можно, а с другой — не очень-то.

Открываю дверь. В квартире подозрительно тихо.

— Стало быть, сейчас она не с ним?

Может, Томас спит? Ему все еще иногда требуется дневной сон; правда, теперь гораздо реже.

— Он говорит, что нет.

— Сомневаюсь, чтобы она стала беспокоиться по таким пустякам, как замужество, — рассудительно сказал Чесс. — Вот провести месяц где-нибудь во Флориде — это было бы в ее вкусе.

Вешаю куртку на крючок. Заглядываю в кухню. Разумеется, там полно немытой посуды – осталась после завтрака и после обеда; а Бетани что-то не видно. Делаю вдох. Выдыхаю. Придется провести с ней беседу, а начать так: «Если б вы, Бетани, прибирали в течение дня…»

— Но ничего определенного ты сказать не можешь? Как она уезжала, ты не видел?

Нет, не стану нервы себе портить.

— Нет, — сказал он. — А если бы чего и знал, навряд ли бы сказал. Я хоть и подлец, но не до такой же степени.

Иду дальше. Дверь детской закрыта. Если Томас спит, незачем его будить.

— Ладно, и на том спасибо, — сказал я.

Дверь ванной тоже закрыта. Задерживаюсь возле нее, прислушиваюсь. Проходит полминуты. Никаких звуков.

— Я в твоей благодарности не нуждаюсь, — буркнул Чесс.

Наконец не выдерживаю. Тихонько стучусь, зову шепотом:

Мы были уже у края озера. Я обогнал Чесса и вышел к маленькому причалу. Облокотился на деревянное ограждение и стал рассматривать сооружение, напоминающее летнюю беседку: две стенки, расположенные под прямым углом друг к другу. По верхнему краю стенку окаймляла деревянная панель, изображавшая крышу. Сзади подошел Билл Чесс и оперся на ограждение рядом со мной.

– Бетани, вы здесь?

— Зря я поблагодарил тебя за выпивку, — сказал он.

Поворачиваю дверную ручку. Оказывается, изнутри было не заперто.

— Ага. Рыба в озере есть?

В ванной – никого.

— Хитрющие старые форелины. И все. Я-то сам не особо рыбачу. Неохота возиться. Извини, что-то я опять нахамил.

Подскакиваю к детской. Распахиваю дверь. Постель не застелена, но пуста.

Я улыбнулся и перевесился через ограждение, глядя в глубь неподвижной воды. Если смотреть прямо в воду, она кажется зеленой. В глубине что-то шевельнулось и мелькнула зеленоватая тень.

Теперь я кричу на весь дом:

— Это Дедушка, — сказал Чесс. — Посмотри, какой здоровый, сукин сын. И не стыдно ему, так разжирел.

– Томас! Бетани! Где вы?

Под водой вырисовывалось что-то похожее на настил. Я не мог понять, что это такое, и спросил Чесса.

Ответа нет.

— До того, как поставили плотину, там был причал для лодок. А потом из-за плотины вода поднялась, и старый причал ушел на шесть футов под воду.

Врываюсь в свою комнату. Пусто. Почти скатываюсь по лестнице, ищу сама не знаю что – записку, какой-то знак, намек, зацепку.

Но я же сама только что видела машину Бетани. Стоит себе спокойно на подъездной аллее. Для пеших прогулок сегодня слишком холодно. Вдобавок Бетани и в хорошую погоду гулять не заставишь.

Истрепанной веревкой к причалу была привязана лодка-плоскодонка. Она лежала на воде почти без движения. Воздух был чист и неподвижен, светило солнце, и все вокруг было наполнено спокойствием, какого никогда не ощутишь в городе. Я мог бы стоять здесь часами, если бы только имел право забыть про Дерека Кингсли, его жену и ее приятелей.

Выскакиваю на наружную лестницу без куртки, без шапки. Скорее, скорее. Через две ступени. Огибаю дом. Ветер так и пронизывает сквозь тонкий свитер.

Я ощутил толчок в бок и услышал голос Чесса, прозвучавший как раскат горного грома. Чесс сказал:

Заглядываю в машину. Разумеется, в ней никого нет. Успеваю отметить, что детское кресло Бетани так и не установила – вон, валяется на заднем сиденье.

— Посмотри!

Стучусь к миссис Мейхон. Звоню в звонок. Пускаю в ход кулаки.

Его жесткие пальцы так впились в мою руку, что я чуть не застонал. Глядя прямо вниз, Чесс всем телом навалился на ограждение, лицо его побледнело под загаром. Я тоже уставился на воду.

Мысли – одна другой кошмарнее, одна другой навязчивее. Буквально вижу Томасово тельце – безжизненное, распластанное где-нибудь на пустыре. Я достаточно насмотрелась на трупы, мне ничего не стоит визуализировать. Правда, мертвый ребенок мне попался всего один – девочка шести лет, сбитая машиной в районе Спринг-Гарден. Я тогда разрыдалась. Образ той девочки до сих пор меня преследует.

Из темноты, из-под края зеленого притопленного деревянного настила, что-то появилось, качнулось и опять скрылось из поля зрения.

Снова жму на кнопку звонка.

Что-то чрезвычайно похожее на человеческую руку.

Миссис Мейхон открывает, мигает непонимающе за своими толстенными очками. На ней коричневый махровый халат и тапочки.

– Мики, что стряслось?

Билл Чесс резко выпрямился. Повернулся и, не произнося ни звука, пошел с причала. Склонился над грудой камней и принялся ее ворочать. Было слышно его тяжелое дыхание. Билл выворотил один камень, поднял его на грудь и зашагал с ним по причалу. Камень весил фунтов сто, не меньше. Мышцы на шее Чесса вздулись под загорелой кожей, как веревки. Сквозь плотно сжатые зубы со свистом вырывался воздух.

– Томас… он пропал. Я его с няней оставила. Утром. Возвращаюсь – их нет. И записки тоже нет.

Миссис Мейхон бледнеет.

Дойдя до конца причала, Чесс встал поустойчивее и поднял камень вверх. На секунду застыл, на глаз прикидывая расстояние. Изо рта вылетел какой-то страдальческий звук, тело резко склонилось над задрожавшим ограждением, и тяжелый камень полетел в воду.

– Боже! Я их сегодня не видела!

Нас обдало брызгами. Камень попал прямо в то место с краю притопленного настила, из-под которого то появлялось, то исчезало то самое нечто.

Затем она выглядывает, замечает машину.

Поверхность озера вспенилась, по воде побежали круги, наконец послышался запоздалый звук треснувшего под водой дерева. Вдруг из-под воды выскочила старая гнилая доска, взмыла над поверхностью, шлепнулась и поплыла по воде.

– Погодите, Мики, – машина-то на месте…

Вода успокоилась. В глубине ее что-то шевельнулось. Что-то большое, черное и бесформенное, необычайно вяло и медленно, вращаясь, начало подниматься к поверхности. Я разглядел набухшую шерстяную ткань, кожаную куртку чернее чернил, широкие брюки. Разглядел туфли, а между ними и краем брюк — какое-то отвратительное вздутие. Увидел локон русых волос, на мгновение распрямившийся по поверхности, а потом опять свернувшийся.

Но я уже собой не владею. Убегаю обратно в квартиру, мечусь по комнатам. Соображаю позвонить Бетани. Слушаю гудки. Отправляю эсэмэску:

То, что поднималось, перевернулось в воде еще раз — и показалась одутловатая рука, похожая на руку уродца. Потом показалось лицо. Распухшее, мясистое, бесформенное, без глаз, безо рта. Серая тестообразная плоть, кошмар с человеческими волосами.

«Вы где? Пожалуйста, позвоните мне. Я уже дома».

На том месте, что когда-то было шеей, виднелось врезавшееся в кожу ожерелье из крупных, грубо обработанных зеленых камней; между камнями поблескивало что-то похожее на цепочку.

Билл Чесс с такой силой впился в ограждение, что у него побелели суставы пальцев.

И тут, как вспышка, как озарение, вспоминаются слова Коннора Макклатчи: «Осторожнее будь. У тебя сын, о нем заботиться надо».

— Мюриэл! — прохрипел он. — Боже правый, это же Мюриэл!