– Ну да. Девчонка, которую в Тайоге нашли.
Зачем она мне это говорит, не пойму.
– Славная была эта Кэти, – продолжает Пола. – Молоденькая совсем. Я и с мамашей ее знакома. Вот уж сука так сука. Она-то дочку и сгубила.
Всё это Пола выдает, глядя мне прямо в глаза. Будто обвиняет. Подносит ко рту сигарету.
Всякий раз, стоит мне вспомнить о Поле Мулрони, перед мысленным взором появляется одна и та же сцена: школьный холл, Пола во главе стайки самых бойких, самых симпатичных девчонок. Ведет их куда-то, смеется-заливается над чьей-то шуткой. Казалось бы, столько лет прошло, столько в наших жизнях изменилось – а я до сих пор тушуюсь перед Полой.
– Ты знаешь, как погибла Кэти Конвей?
Пола отвечает не сразу. В тоне – холод.
– По-моему, об этом ты должна мне рассказать, а не наоборот.
И снова я ловлю ртом воздух.
– Кто из нас коп – я или ты? – язвит Пола.
– Расследование ведется, – мямлю я. – Мы над этим работаем.
– Еще бы вам не работать.
Пола оглядывает улицу. По судорожности ее движений, по клацанью зубов я давно поняла: она в ломке. Нагнувшись, хватается за живот. Наверное, ее тошнит.
– Еще бы вам не работать, – повторяет Пола. – Только, похоже, вы там не сильно напрягаетесь.
Давно бы надо оставить ее в покое. Когда у человека ломка, ему ни до чего.
Однако прежде чем уйти, я прошу:
– Пола, пожалуйста, посмотри ролик целиком. Самое главное – в конце.
Она закатывает глаза – мол, да отвалишь ты или нет? – но все-таки склоняется над экранчиком. Увидев мужчину в капюшоне, выхватывает у меня телефон. Глаза ее округляются.
– Ты его знаешь?
Замечаю, как сильно дрожат ее руки.
– Разыгрываешь меня, да? Издеваешься, Мик?
– Ты его знаешь?
Пола хохочет – зло, вызывающе, по-вороньи.
– Меня только впутывать не надо, лады?
– Разве я впутываю? О чем ты, Пола?
На миг она закрывает глаза. Делает последнюю затяжку, бросает бычок, давит его мысом кроссовки. Наконец поднимает обвиняющий взгляд.
– Мик, это один из ваших. Это – коп, сечешь?
Тогда
Как я и надеялась, тюремное заключение изменило Кейси.
Спросите любую наркозависимую, которой пришлось «слезать» в тюремных условиях, каково оно, – и не сводите глаз с ее лица. Вы увидите, как она опустит веки, наморщит лоб, как приоткроет рот, будто в риторическом вопросе: на что нужна жизнь, когда она вот такая? Кейси тоже в наиболее тяжкие минуты думала о самоубийстве; она сама созналась. Зубами моя сестра порвала простыню на длинные полосы. Сплела веревку. Сделала петлю. Конец веревки прикрепила к потолочному крюку и забралась на подоконник, готовая прыгнуть, – но что-то остановило ее. Какая-то потусторонняя сила, говорила Кейси, шепнула ей: подожди умирать, поживи еще – увидишь, какой тебе подарок приготовлен.
Вся дрожа, она сняла петлю, слезла с подоконника и решила написать мне письмо. Впервые сестра просила прощения за все: за то, что не держала обещаний, лгала, огорчала меня и предавала себя. «Я скучаю по тебе, – добавила Кейси. – Ты – единственный человек в мире, чье мнение меня волнует. Больно знать, что я тебя так подвела».
Я ответила сразу. В течение месяца между нами шла бурная переписка – почти как в детстве, когда мы оставляли послания под ковролином в углу спальни.
Потом я решила навестить сестру. И едва ее узнала. Глаза ясные, сознание незамутненное. Лицо бледное – оно таким много лет не было. Со щек исчез яркий румянец, в детских книжках подаваемый как показатель здоровья (не могу спокойно смотреть на такие картинки – мне румянец говорит исключительно о наркозависимости). Я стала навещать Кейси регулярно. Каждый раз меня приветствовала новая версия сестры. Год – долгий срок; его достаточно, чтобы организм начал адаптироваться к воздержанию, чтобы сонный разум активизировался, чтобы его «производственные линии» занялись выработкой (пусть и в малых дозах) тех гормонов, которые столь долго попадали в кровь искусственным путем, с помощью иглы.
В первый визит Кейси предстала мне отчаявшейся, во второй – подавленной, затем – утомленной, сердитой и, наконец, проявляющей осторожный оптимизм. Казалось, она приняла решение. Ей известно, что затраты понадобятся огромные – но она готова. Она хочет работать над собой.
* * *
Дома, в Порт-Ричмонде, я строила планы. Взвешивала «за» и «против» предложения сестре поселиться у меня. Колебалась; ох, как я колебалась! После каждого тюремного свидания переигрывала буквально всё. Главным образом из суеверия. Да, я предложу Кейси кров, если она найдет куратора; не предложу, если она САМА не озвучит намерение посещать группу завязавших…
На всякий случай, сказала я себе, подготовлюсь. А там поглядим.
За домом у меня был маленький забетонированный дворик. Бетон потрескался от времени, из щелей лезли сорняки. Но пока сестра отбывала срок, я все исправила, прополола, расчистила. Обзавелась деревянными ящиками, растила в них петрушку, лук, помидоры, сладкий перец. Купила подержанную дачную мебель, развесила лампочки, посадила плющ, чтобы тот всю изгородь затянул.
В тот же год я оформила для Кейси дальнюю спальню. Все сделала в ее вкусе. Стены – умиротворяюще голубые (любимый цвет Кейси), покрывало на кровать – темно-синее; миленький подержанный туалетный столик, а на стенах принты – карты Таро. Кейси ими увлекалась. Еще лет в двенадцать раздобыла колоду и научилась гадать. Теперь, для комнаты взрослой Кейси, я выбрала Верховную Жрицу – мне казалось, добрый и пристальный взгляд Жрицы напомнит сестре: у нее тоже есть достоинство и здравый смысл, и она со всем справится. В комнате были и еще три аркана – Мир, Солнце и Луна. У себя в спальне я ничего подобного не повесила бы. По-моему, Таро, астрология и иже с ними – чушь. Но для сестры я выбирала принты арканов с тайным предвкушением: то-то Кейси обрадуется! То-то удивится! Комната получалась как раз по ней.
На последнем свидании настрой у сестры был умиротворенно-приподнятый. Кейси рвалась на свободу, даром что вызовы, которые жизнь готовит бывшей заключенной, ее все-таки страшили. Без каких-либо намеков с моей стороны сестра поклялась воздерживаться от наркотиков, посещать собрания бывших наркозависимых и найти куратора, а заодно и развязаться с теми из приятелей, что продолжают употреблять.
В тот день я официально предложила ей кров – и она с благодарностью согласилась.
* * *
Не знаю, как для Кейси, а для меня это было счастливое время. Пожалуй, самое счастливое в жизни.
Мы обе наконец-то вырвались из бабушкиного дома. Мы были взрослые: мне – двадцать четыре года, Кейси – двадцать два. Могли поступать как заблагорассудится. В моих воспоминаниях о том времени – вечный май, теплый и в меру влажный, те дни, когда впервые после зимы без опасения расстаешься с курткой.
Не счесть, сколько чудесных вечеров мы с сестрой провели во дворике с плющом, разбираясь в истоках наших проблем и строя планы на будущее. Кейси поправилась, отпустила волосы, залечила пятна от прыщей, когда-то жестоко ею расковырянных. Даже рубцы на руках и шее – от неумело поставленных уколов – и те побледнели. Цвет лица выровнялся. Кейси нашла работу в ближайшем независимом кинотеатре и завела роман с билетером, застенчивым, неуклюжим юношей по имени Тимоти Кэри. Так она его и называла, избегая фамильярного «Тим». О прошлом моей сестры Тимоти ничего не знал. («Заинтересуется – спросит, а сама я – ни гу-гу», – говорила Кейси.) Ее работа устраивала нас обеих. Бывало, после смены я заходила к ней и смотрела кино.
Иногда ко мне присоединялся Саймон.
Тогда же Кейси, хоть и неохотно, примирилась с ним. Деваться ей было некуда – оба, и Кейси, и Саймон, пользовались моим гостеприимством, и именно я оплачивала счета.
Несколько раз мы с сестрой без обиняков говорили о Саймоне.
– Нет, лично я ему не доверяю, – сознавалась Кейси. – И он мне не нравится. Никогда не нравился. Но раз уж так сложилось… В общем, это ваше с ним дело.
В другой раз она сказала:
– Мики, лучше тебя никого на свете нет. По крайней мере, мне не встречалось. Не хочу, чтобы ты страдала.
В третий раз выдала вот что:
– Мики, ты взрослый человек. Не мне тебя учить. Просто будь осторожна, ладно?
Часто Кейси спрашивала, почему я не бываю у Саймона дома. Я отмалчивалась, но однажды изложила свою версию:
– Так ведь к нему сын без предупреждения заглядывает. Наверное, Саймон хочет уже представить меня сыну как свою невесту.
Кейси отвела глаза.
– Ты и вправду так думаешь, Мик?
Но больше этот вопрос не задавала. А я не лезла с объяснениями.
* * *
Разумеется, я и тогда чувствовала: Саймон ведет себя странно. Впрочем, я гнала подозрения – слишком была счастлива, на все закрывала глаза. Несколько раз в неделю он стучал в мою дверь – как правило, без предварительной договоренности – и входил в мой дом, и брал мое лицо в ладони, и целовал меня. Иногда мы сначала ужинали, иногда отправлялись прямиком в спальню, где Саймон раздевал меня догола и рассматривал. Первое время я ужасно стеснялась, потом этот элемент любовной игры стал мне необходим. Под Саймоновым взглядом я вся светилась, видела себя его глазами. Думала о неловкой, долговязой девочке, которая так мечтала быть любимой хоть кем-нибудь. Жалела, что не могу сделать шаг из своего «сегодня» в свое «вчера», сказать этой девочке: «Выше нос! Все еще будет!»
Вот почему я игнорировала пресловутые «звоночки»; а они трезвонили с нарастающей настойчивостью. Очень уж мне хотелось, чтобы все оставалось как есть. Я боялась правды больше, чем лжи. Прав- да означала изменения. Ложь означала стабильность. Ложь умиротворяла. Ложь меня полностью устраивала.
* * *
Так минуло полгода. Однажды я попросилась выйти не в свою смену. В городе была какая-то демонстрация, требовались патрульные для сдерживания толпы. Но когда я примчалась в участок, мой тогдашний босс, сержант Рейнолдс, заявил, что мои услуги не требуются. Волонтеров и без меня хватает – поопытнее да постарше.
Не скажу, что слишком расстроилась. День был чудесный – солнечный с легким морозцем. Я решила пройтись до дома пешком, а не толкаться в автобусе. В отличном настроении я прошагала весь неблизкий путь и неожиданно для самой себя купила свежие цветы – впервые в жизни. Сама понимала, до чего нелепо выгляжу в полицейской форме и с изящным букетом; несла цветы, плотно прижав к боку, словно намеревалась пополнить ими домашний гербарий.
* * *
Входная дверь оказалась не заперта. Я всегда запираю дверь – слишком много краж совершается из-за элементарного легкомыслия. Пару раз я бранила Кейси, не имевшую этой полезной привычки.
Войдя в дом и закрывшись на замок, я только и успела подумать: «Еще раз поговорю с Кейси», – когда со второго этажа послышался шум. Сестра должна была быть на работе.
Табельное оружие находилось при мне. Я стала приближаться к лестнице, держа правую руку на рукояти пистолета. В левой по-прежнему был неуместный букет.
Я старалась ступать потише, но деревянный пол под моими ногами немилосердно скрипел. Шумы в спальне между тем усилились. Я слышала, как кто-то выдвигает и задвигает ящики комода, волочет через всю комнату что-то тяжелое…
Решение пришло мгновенно. Цветы были отброшены. Пистолет – вынут из кобуры.
Я толкнула ногой дверь спальни и выкрикнула, еще не видя вторженца:
– Не двигаться! Руки вверх!
– Что еще за черт? – произнес незнакомый мужской голос.
Рядом с чужим мужчиной была Кейси.
Обоих я застукала стоящими посреди спальни, то есть в самом неподходящем месте, но по сбитому, скомканному пледу поняла – оба только что лежали на кровати.
Оба были полностью одеты; едва ли они занимались сексом. Более того: мужчина производил впечатление гомосексуалиста. Но по лицу Кейси я поняла: ей за что-то стыдно.
– Мик, – заговорила сестра. – А я… я думала, ты… на работе.
Я медленно опустила пистолет.
– То же самое я думала про тебя, Кейси.
– А я… я это… расписание перепутала. П-п-познакомься: мой друг… Луи.
Тот смущенно поднял руку.
Предполагалось, что знакомство с Луи должно меня смягчить. Не смягчило.
Вмиг я все поняла. По замедленной речи сестры, по характерному румянцу на скулах, по другим признакам стало ясно: Кейси взялась за старое.
Я ничего не сказала. Прошла к комоду, стала выдвигать ящики. Ну конечно, вот оно: шприцы, жгуты, кислота. Миниатюрные прозрачные пакетики с немыслимой маркировкой. Медленно я задвинула ящик.
Когда обернулась, «друга Луи» уже не было в спальне. Мы с Кейси остались одни.
Сейчас
Пола всё еще хохочет. Кажется, у нее истерика. Вон как голова мотается…
– Кто он, Пола? Назови имя!
– Да тот самый легавый, который заставляет ему отсасывать, не то в участок заберет.
Отдышавшись от хохота, она добавляет:
– А теперь, Мик, валяй, скажи, что именно этого легавого вы там у себя и подозреваете. Именно этого гребаного копа. Скажи, что давно его ведете. Это будет супер.
Открываю рот прежде, чем обдумываю ответ. В голове мутно, на душе тошно.
– Мы обязательно всё проверим, Пола. Виновный будет наказан.
Пола меняется в лице.
– За дуру меня держишь? – цедит она чуть слышно. – Так вот: я не дура.
И уходит, прихрамывая.
– Как он выглядит? – кричу ей вслед.
Пола замедляет шаг. Стоит ко мне спиной, но ее слова слышны отчетливо:
– Меня только впутывать не надо.
На ходу она резко поворачивает голову. Глаза сверкают яростно, угрожающе.
– Пола! Пола, напиши заявление!
Она усмехается.
– Ага, разбежалась…
Дальнейшее доносится уже от угла:
– Мне только заявы и не хватало. Чтоб у каждого легавого в черном списке очутиться.
Пола исчезает за углом. Впервые за все годы, что я в профессии (которой всегда гордилась), меня начинает подташнивать от догадки: имеет место некое противостояние, очень важное, а я… я воюю на стороне неправой армии.
* * *
По дороге в участок звоню Трумену. Надо с ним посоветоваться. Может, он прольет свет на обвинение, выдвинутое Полой.
На пятом звонке, когда я уже готова услышать металлический голос автоответчика, Трумен берет трубку. Ни «алло», «ни привет». Сразу:
– Ты в порядке, Мик?
– Я тебя от чего-то отвлекла?
– Нет-нет. Что стряслось?
– Ты ни у кого из… из наших… не видел случайно фуфайки с надписью «Уайлдвуд»?
Трумен отвечает не сразу.
– Вроде нет. А с какого боку тут фуфайка?
На заднем плане женский голос спрашивает:
– Трумен, кто это? Кто звонит?
Сразу тушуюсь.
– Я попозже перезвоню, если ты занят.
– Я не занят.
– Такую фуфайку, – говорю медленно, тщательно подбирая слова, – носит один… полицейский… который требует… особых услуг от женщин с улиц Кенсингтона. Иначе грозит забрать их в участок. Ты о нем не слыхал?
Трумен молчит. Долго и напряженно.
– Слыхал, – признается он с неохотой. – Да об этом типе все знают.
«Кроме меня», – думаю я. Но молчу.
– Трумен! – кричит неизвестная женщина.
– Не отключайся, Мик, – говорит Трумен.
Следует его монолог, приглушенный ладонью. Наконец он снова обращается ко мне:
– Я перезвоню, о’кей?
Мое «конечно» напарывается на короткие гудки.
* * *
Вернувшись в участок, сразу бегу к сержанту Эйхерну. В кабинете его нет. Нет и другого начальства. Но должна же я кому-нибудь изложить важную информацию.
Наконец меня замечает капрал Шах.
– Не знаете, где сержант Эйхерн?
– Выехал на место преступления, – отвечает Шах, сглатывая слюну, – за щекой у него вечная жвачка. Чуть ли не в одиннадцатый раз он пытается бросить курить. Уже целую неделю продержался. – Передать ему, что вы его искали?
– Спасибо, не надо. Я сама позвоню. Возьмите только мой планшет.
* * *
Переодевшись, уже в своей машине, звоню Эйхерну. Отвечает автоответчик.
– Сержант Эйхерн, это Микаэла Фитцпатрик. Мне нужно с вами поговорить. Об одном событии, которое случилось во время моего дежурства. Это очень важно.
Оставляю свой номер, хотя, конечно, у Эйхерна он имеется.
Еду домой.
* * *
Свернув на подъездную дорожку, сразу замечаю миссис Мейхон. Стоит, руки в боки, смотрит на небо. В машине у меня полный бардак, сплошное нагромождение вещей. Открыв дверцу, приветственно машу миссис Мейхон. Тащу с заднего сиденья покупки. Хоть бы хозяйка ушла. Охота ей мерзнуть. Сегодня на миссис Мейхон фуфайка с объемным принтом в виде гирлянд. Не иначе, трехмерность принта призвана ободрить всякого, кто вздумает завести с миссис Мейхон беседу.
Нагрузившись пакетами, свертками и парой ботинок, иду к своей лестнице.
– Слыхали про снегопад, Мики?
Резко разворачиваюсь.
– Нет.
– По прогнозу, нынче в ночь выпадет снега на целый фут, – сообщает миссис Мейхон. – Это же катаклизм.
Можно подумать, на нас цунами надвигается – так зловеще звучит ее голос. Возможно, она думает, что я не знаю слова «катаклизм».
– Спасибо, миссис Мейхон. Сейчас включу новости, – произношу я самым своим серьезным тоном.
Меня разбирает смех. С тех пор как мы переехали, миссис Мейхон раз десять, не меньше, предрекала «катаклизмы». Даже заставила меня окна заклеить крест-накрест скотчем – передали, что выпадет град величиной с мяч для гольфа. (Никакого града, конечно, не было.) Миссис Мейхон из тех персонажей, которые, насмотревшись новостей, бегут в супермаркет и покупают хлеба и молока гораздо больше, чем им требуется; они также наполняют ванну водой – чтобы через двое суток тоскливо провожать взглядом эту воду, спускаемую в сливное отверстие.
– Доброй ночи, миссис Мейхон, – говорю я.
* * *
Дом кажется пустым. По крайней мере, в гостиной свет не горит и телевизор выключен.
– Эй, кто-нибудь! – зову я.
Ответа нет.
Почти бегу в детскую.
Из ванной выходит Томас в своей любимой бейсболке с логотипом «Филлиз» (отцовский подарок годичной давности) и прижимает пальчик к губам.
– Тсссс!
– В чем дело, Томас?
– Бетани спит.
Он указывает на дверь своей комнаты. И точно: на детской кроватке, на покрывале с гоночными автомобилями, разлеглась Бетани. Ладонь под щекой, чтобы прическа и макияж не пострадали.
С грохотом захлопываю дверь. Снова открываю. Снова захлопываю. Бетани пробуждается. Медленно садится, потягивается. На лице – ангельское умиротворение. По щеке тянется розовая полоска – след от складочки на подушке.
– Здрасьте, – беспечно бросает Бетани. И утыкается в смартфон.
Наконец, видимо, заметив, какое у меня лицо, она выдавливает:
– А что такого? Легла сегодня под утро. Отключалась буквально.
* * *
Много позже – после беседы с няней («Поймите: Томасу ВСЕГО ЧЕТЫРЕ ГОДА! Он ТОЛЬКО КАЖЕТСЯ самостоятельным!»); после отъезда Бетани, оскорбленной в лучших чувствах, едва не продырявившей меня злобными взглядами; после приготовления ужина – вспоминаю, что так и не включила новости.
Впрочем, еще не поздно. На сей раз миссис Мейхон не преувеличивала: действительно, телеведущая Сесили Тайнен предрекает назавтра от шести до двенадцати дюймов осадков, особенно интенсивным снегопад будет на севере и западе Филадельфии.
– Только не это! – выдыхаю я.
Патрульные выезжают на дежурство при любых погодных условиях. А отгулов, по милости Бетани, у меня не осталось.
– Мама… – начинает Томас.
Жду неудобного вопроса. Мой сын – очень чуткий мальчик; наверное, уловил, что не всё в доме ладно.
Он долго молчит. Садится рядом со мной на диван. Поникает головкой.
– Что не так? Что с тобой, Томас?
Обнимаю сына. Кожа у него теплая, волосы шелковистые, как пучок рыльцев на недозрелом кукурузном початке. Томас утыкается мне в бок. Хорошо бы лечь, притянуть его к себе на грудь – я так делала, когда Томас был малышом. Ибо что может быть блаженнее тяжести младенческой головки в районе солнечного сплетения? Нет, нельзя: в последнее время Томас «вырабатывает характер»; говорит о себе «я уже большой». Это он так только, по старой привычке и по собственной инициативе сейчас приласкался; вот спохватится – и вывернется из-под моей руки.
– До чего же мне с тобой повезло, – шепчу я.
Озвучивать такое равносильно сглазу; я даже в мыслях не позволяю себе слишком часто благодарить судьбу. Потому что это – как открытое окно для темного ночного существа, как приглашение: давай, влезь и умыкни моего мальчика.
– Томас, в чем дело?
Наконец он поднимает взгляд.
– Когда у меня день рождения?
– Ты сам знаешь. Ну-ка, когда у тебя день рождения?
– Третьего декабря. Но… через сколько дней?
Таращусь на сына. Это же надо было до такой степени замотаться!
– Через неделю, Томас. А почему ты спрашиваешь?
Глядя в пол, он признается:
– Сегодня Бетани говорила про день рождения. Спрашивала, когда мой. Я ей сказал. А она спросила: мама тебе праздник организует, да?
Раньше на каждый день рождения Саймон забирал Томаса, устраивал для него что-нибудь особенное: в прошлом году, когда Томасу исполнилось четыре, это был поход в кино; в позапрошлом – в Институт Франклина
[21]. Три года назад (Томас, конечно, не помнит) они с отцом посетили коллекцию интерактивных экспозиций «Трогать разрешается». В этом году я планировала подхватить эстафету; думала, мы проведем третье декабря вдвоем, на какой-нибудь познавательной выставке. Но Томас глядит с надеждой. Действительно: почему бы не организовать для него настоящий детский праздник?
– Знаешь что, – произношу я после долгих размышлений. – Мы с тобой могли бы пригласить ребят из садика.
Сын расплывается в улыбке. Я спохватываюсь.
– Я ничего не обещаю, Томас. Может, не все придут. Надеюсь, ты это понимаешь?
Следует кивок.
– Ну, кому звонить?
– Лиле и Карлотте, – быстро отвечает Томас. И начинает подпрыгивать на диване.
– Отлично. Завтра свяжусь с их мамами. А куда мы с тобой позовем Лилу и Карлотту?
– В «Макдоналдс» с площадкой.
Внутри что-то обрывается. Но уже через мгновение я беру себя в руки.
– Здорово ты придумал.
Томас имеет в виду «Макдоналдс» с закрытой игровой зоной. Это в Южной Филадельфии, Томас ходил туда с отцом. Год там не был. Как он вообще помнит про игровую зону?
Томас накрепко сцепляет пальчики, устраивает ладошки под подбородком. Обычный жест, когда моего сына переполняют эмоции.
– И ты мне купишь все, что я захочу, да, мама?
– Разумеется. А ты будешь соблюдать меру, договорились?
* * *
Вскоре он засыпает прямо на диване. Уношу его в детскую, укладываю в постель.
С этим у меня строго. Ребенок должен спать в своей постели. Без вариантов. Малышом Томас мучился от сильных колик, безутешно плакал целыми часами. Сердце разрывалось слушать этот плач. С самого начала инстинкт – первобытный, если не сказать животный – таился у меня во чреве; он и сейчас там, он не желает отпустить Томаса, цепляется за него когтищами, грозится свести на нет всю работу, которую я проделала с тех пор, как родился мой сын. Проще всего пойти у инстинкта на поводу – уложить Томаса к себе под бок. Но пособия по уходу за детьми на этот счет держатся единого мнения: никогда не берите малыша в свою постель. Во-первых, вы можете его случайно раздавить; а во-вторых, сформируете дурную привычку, с которой впоследствии вряд ли справитесь. Дети, которые спят в родительской постели, вырастают неуверенными, несамостоятельными, неспособными занять достойное место в мире.
Еще прежде, чем Томасу исполнилось полгода, он у меня стал оставаться на ночь в отдельной комнате. Пока мы жили в Порт-Ричмонде, все было хорошо. Колики прошли, как я и предвидела; сын не страдал нарушениями сна, мы с ним оба просыпались бодрыми и полными сил.
Но стоило переехать в Бенсалем, и все изменилось. Теперь с нарастающей частотностью Томас умоляет: «Мама, можно я буду спать с тобой?» Иногда среди ночи или утром я обнаруживаю его в собственной кровати – он прокрадывается, дождавшись, когда я усну, и сворачивается клубочком у моих ног. В таких случаях я непреклонна. Отношу Томаса в детскую, убеждаю, что ничего с ним не случится, и даже включаю ночник, купленный специально для его успокоения.
До сих пор я считала свою линию правильной. Усомнилась недавно, пару месяцев назад, проснувшись не от плача даже – от какого-то щенячьего поскуливания в изножье своей кровати. Никогда ничего подобного не слышала. А потом детский голосок начал повторять: «Папочка. Папочка. Папочка».
Я поднялась, на цыпочках обошла кровать. Томас спал, завернувшись в одеяло, точно звереныш. И разговаривал во сне. Я так и застыла. Время от времени мальчик подергивал ножками и ручками, как щенок, которому снится охота на кроликов. Выражение маленького личика менялось с удивительной быстротой: Томас улыбался, через несколько секунд хмурился, затем изумленно вскидывал бровки и морщил подбородочек. Не сразу я поняла, что он плачет. Коснулась простыни под его щекой. Простыня была мокра от слез. Я положила ладонь ему на лоб, потрясла за плечо. Пробормотала: «Томас, всё в порядке».
Он не проснулся, и впервые в жизни я уложила его рядом с собой и стала гладить ему лобик – так делала моя мама. Проводила пальцем по мягким детским бровкам, пока Томас не затих. Тогда я отнесла его в детскую.
Наутро он в подробностях пересказал ночной эпизод.
– Это тебе приснилось, – заверила я.
* * *
Среди ночи обнаруживаю: прогноз оправдался.
В фонарном луче видно: снег валит пышными хлопьями, засыпает подъездную дорожку.
* * *
Утром подскакиваю от треньканья телефонного будильника. Судорожно хватаю телефон, жму «Отменить». Экранчик высвечивает сообщение от Бетани – еще в шесть часов скинула. «Завалило по самое некуда. Не приеду». И грустный смайлик.
У меня вырывается язвительное «Ну, спасибо!». Встаю, подхожу к окну. Кругом белым-бело.
– Спасибо, Бетани, удружила! – повторяю я.
За дверью шлепают Томасовы ножки. Мой сын стучится и входит, не дождавшись ответа.
– Мама, что случилось?
– Бетани в снегу завязла. Не приедет сегодня.
Подозреваю, что дело вовсе не в снегопаде. Просто Бетани мстит за вчерашний выговор. С Томасом я этими соображениями не делюсь.
– Ура! – ликует мой сын.
Не сразу понимаю: он уверен, что раз няня не приедет, значит, с ним останется мама.
– Нет, мне нужно на работу.
Маленькое личико кривится. Беру его в ладони.
– Прости, милый. Сейчас что-нибудь придумаю. Один ты не будешь.
Времени в обрез. Опускаюсь на кровать. Что делать? Кому звонить?
Томас пристраивает подбородочек у меня на плече – будто легонькая птичка уселась.
– А с кем я буду, мама?
– Пока не знаю.
– Возьми меня с собой. На заднее сиденье.
Улыбаюсь.
– Нет, детям в полицейскую машину нельзя.
Усаживаю его к себе на колени. Вдвоем мы прикидываем, кто бы мог нас выручить.
* * *
Скрепя сердце, набираю номер бабушки. Раньше она меня выручала, сидела с Томасом. Сейчас я не очень на это рассчитываю.
Ба не отвечает. Что и требовалось доказать.
Звоню бывшей приходящей няне, Карле. Она работает в страховой компании в центре. С сожалением Карла говорит, что их контору по случаю снегопада не закрыли.
Последняя моя надежда – Эшли. Сотовый она не берет. Отправляю эсэмэску.
В ожидании ответа кормлю сына завтраком. Поглядываю за окно. Снег все идет.
А ведь я через такие сугробы не проеду. Придется браться за лопату.
– Надевай сапоги, Томас! – командую я.
* * *
От физической работы настроение улучшается. В Порт-Ричмонде я занималась спортом. Недолго практиковала кросс-фит. Играла в футбольной команде. Знаю по опыту: три-четыре раза в неделю пропотеть как следует – это полезно. Нервы успокаивает. Сейчас на спорт нет времени.
Вручаю Томасу лопатку – мол, помогай! Двадцать минут он толчется на одном пятачке, потом принимается строить снежный замок.
У меня дело продвигается. Когда целых пять футов освобождены от снега, в дверях возникает миссис Мейхон.
– Не нужно вам убирать снег, Мики. Вы не обязаны.
– Зато хоть размялась.
– Чак бы убрал. Ему карманные деньги не повредят.
Чак – соседский мальчик, подросток. Подрабатывает, сгребая сухую листву и подметая дорожки.
Продолжаю орудовать лопатой.
– В любом случае спасибо вам, – произносит миссис Мейхон.
– Пустяки.
Вдруг меня осеняет. Хватаюсь за телефон. Ответа от Эшли нет как нет.
– Скажите, миссис Мейхон, вы сегодня заняты? В смысле, у вас есть планы?
– Я, Мики, давно планов не строю, – миссис Мейхон мрачнеет.
* * *
Никогда не была у нее в доме. Договор подписывали в квартире, которую я сейчас и занимаю. Удивление мое неподдельно. Я представляла обстановку вроде той, что окружает Ба: безделушки-пылесборники, видавший виды ковер на полу, захламленное пространство. Но у миссис Мейхон – минимум эргономичной, недешевой мебели и безупречная чистота. Пол из паркетной доски, кое-где лежат стильные коврики. Кругом картины – абстракции большого формата, написанные размашистыми мазками. Очень, очень недурны. Неужели миссис Мейхон балуется живописью? Спросить не решаюсь, хотя язык так и чешется.
– Мне нравятся ваши картины, миссис Мейхон.
– Спасибо.
И никаких пояснений.
– Ужасно неловко вас беспокоить… Если бы не безвыходная ситуация…
Томас стоит не шевелясь. Похоже, одновременно заинтригован и напуган. Вот шагнул вправо, к лестнице; вытянул шейку, пытаясь увидеть, что там, на втором этаже. Спальня миссис Мейхон – что же еще.
Извлекаю бумажник. В нем только двадцать долларов одной купюрой.
– Возьмите, миссис Мейхон. Это пока. Вечером будут еще деньги.
Миссис Мейхон отмахивается.
– Ну что вы, Мики! Не надо!
– Нет, я так не могу. Пожалуйста, позвольте мне расплатиться.
– Не позволю, – заявляет она.