Старпом показал ей точку на карте и примерное рассчитанное положение «Копарелли».
— А какие координаты? — спросила она.
Он продиктовал ей цифры, показал курс и назвал скорость «Карлы». Суза повторила координаты вслух и еще пару раз про себя, стараясь запомнить их намертво.
— Потрясающе, — весело сказала она. — Какие вы тут все талантливые! Как думаете, доберемся до «Копарелли» вовремя?
— Конечно, — заверил он. — А потом — трах-тарарах!
Она выглянула наружу: царила кромешная тьма — ни звезд, ни навигационных огней. Погода ухудшалась.
— Вы дрожите, — заметил старпом. — Вам холодно?
— Да, — сказала Суза, хотя погода тут была ни при чем. — А когда встает полковник Ростов?
— Просил разбудить его в пять.
— Пожалуй, надо и мне вздремнуть хоть немножко.
Суза спустилась в радиорубку. Александр был на месте.
— Вам тоже не спится? — спросила она.
— Неа. Я отправил сменщика в каюту.
Она оглядела радиостанцию.
— А что, «Стромберг» больше не передает?
— Вещание прервалось. Или они нашли маяк, или затопили судно — скорее всего, последний вариант.
Суза присела, вытащила бутылку водки и протянула радисту.
— Глотните.
— Вам холодно?
— Немножко.
— У вас рука дрожит. — Он сделал большой глоток и вернул ей бутылку. — А-а-ах, хорошо!
Суза тоже глотнула для храбрости. Крепкая русская водка обожгла горло, но желанный эффект был достигнут. Теперь надо ждать, пока Александр повернется к ней спиной.
— Ну и как у вас там, в Англии, жизнь? — спросил он, поддерживая разговор. — Правда, что бедные голодают, а богатые жиреют?
— Ну, не то чтобы многие голодают, — ответила Суза. Да повернись же ты! Я не могу так, в лицо… — Но вообще неравенство, конечно, есть.
— И для богатых и бедных разные законы?
— Есть такая поговорка: «Закон одинаково запрещает богатым и бедным красть хлеб и спать под мостом».
Александр засмеялся.
— В Советском Союзе все равны, но у некоторых есть привилегии. Вы теперь будете жить у нас?
— Не знаю. — Суза снова передала ему бутылку.
— В России у вас такой одежды не будет, — сказал он, сделав большой глоток.
Все, больше медлить нельзя. Суза поднялась и взяла бутылку, ее штормовка была распахнута. Стоя перед радистом, она сделала глоток, запрокинув голову, зная, что он будет глазеть на ее торчащую грудь. Позволив ему хорошенько насмотреться, она взяла бутылку за горлышко и что есть силы обрушила ему на голову.
Раздался тошнотворный стук. Радист изумленно уставился на нее.
«Что ж такое, — подумала она в панике, — почему ты не вырубился? Что делать-то?»
Помедлив, Суза стиснула зубы и ударила снова.
Александр закрыл глаза и обмяк в кресле. Она схватила его за ноги и дернула на себя. Падая на пол, он ударился головой. Суза вздрогнула, но успокоила себя: пусть подольше полежит в отключке.
Она подтащила его к шкафу, тяжело дыша от натуги и страха. Достав из кармана кусок бечевки, подобранный на корме, связала ему ноги, затем перевернула и связала руки за спиной.
Теперь нужно засунуть Александра в шкаф. Суза покосилась на дверь. Господи, только бы никто не вошел!.. Сперва она подняла ноги и положила внутрь, затем попыталась поднять туловище, но тяжелое тело выскользнуло из рук. Тогда она зашла со спины, взялась за подмышки и усадила его, прислонив к себе — так оказалось удобнее. Обхватив его грудь руками, Суза медленно, по сантиметру потащила мужчину вбок. Пришлось влезать туда вместе с ним, укладывать, а потом высвобождаться из-под него.
Наконец он уместился в шкафу целиком, упираясь спиной и ногами в стенки. Суза проверила путы: пока еще крепкие. Но ведь он может закричать! Она огляделась в поисках кляпа — ничего подходящего. Уйти из комнаты на поиски нельзя: Александр мог очнуться. Единственное, что пришло в голову, — колготки.
Понадобилась целая вечность: снять сапоги, джинсы, колготки, снова надеть джинсы, натянуть сапоги… Она скомкала нейлоновый комочек и всунула между вялых челюстей.
Теперь дверца не закрывалась.
— Вот черт! — выругалась Суза вслух. Оказалось, что связанные руки растопырились за спиной, и локоть торчал наружу. Пришлось опять лезть в шкаф и поворачивать его на бок.
Интересно, сколько может человек пролежать без сознания? Стукнуть бы его еще разок… А вдруг убьет? Суза принесла бутылку и даже замахнулась, но в последний момент испугалась и захлопнула дверцу.
Она взглянула на часы и в ужасе вскрикнула: без десяти пять. Совсем скоро «Копарелли» появится на экране радара «Карлы», проснется Ростов, и тогда все пропало.
Суза поспешно присела за стол, переключила рычаг на передачу, выбрала приемник, настроенный на частоту «Копарелли», и склонилась над микрофоном.
— Вызываю «Копарелли», прием.
Она подождала.
Ответа не последовало.
— Нат Дикштейн, черт тебя возьми, поговори со мной! Натаниэль!
Нат Дикштейн стоял в трюме «Копарелли», уставившись на бочки с металлической рудой, стоившие ему так дорого. Ничего особенного в них не было — обычные черные нефтяные бочки с маркировкой «плюмбат» на боку. Жаль, они плотно запечатаны, а то бы открыть, посмотреть, на что это похоже…
Ему хотелось умереть. Вместо победного ликования над убитыми врагами он чувствовал лишь горечь утраты.
Дикштейн снова восстановил в памяти ход операции, хотя и без того занимался этим всю бессонную ночь. Если бы он велел Аббасу открыть огонь сразу же, как только тот окажется на палубе, это отвлекло бы фидаев, и Гиболи успел бы перелезть через леер. Если бы он сразу отправился на мостик с тремя бойцами и гранатами, столовую заняли бы раньше, и потери вышли бы не столь значительные. Если бы… да многое могло быть иначе, если бы он умел предвидеть будущее или просто был умнее.
Что ж, теперь у Израиля будут свои атомные бомбы, и он сможет защитить себя навеки.
Даже эта мысль его не обрадовала. Еще год назад он прыгал бы, как ребенок, — но тогда он еще не встретил Сузу.
Услышав шум, Дикштейн поднял голову. Кто-то бегал по палубе: наверное, какие-нибудь местные неполадки.
Суза изменила его, научила хотеть от жизни большего, нежели банальной победы в сражении. Предвкушая этот день, он представлял себе, что будет чувствовать, провернув такое грандиозное дело, и всегда в мечтах она была где-то рядом, готовая разделить его торжество. Но сейчас ее рядом нет, и никто другой не может ее заменить, а в одиночку радоваться совсем не хочется…
Насмотревшись, он поднялся по трапу на палубу, размышляя, чем занять остаток жизни. Тут к нему подбежал матрос.
— Мистер Дикштейн!
— Чего надо?
— Мы вас повсюду ищем! Кто-то вызывает «Копарелли» по радио. Мы не стали отвечать — мы ведь уже не «Копарелли». Но она говорит…
— Она?
— Да, сэр. Это не азбука Морзе, обычная голосовая передача. Ее хорошо слышно — наверное, она где-то рядом. А еще она, кажется, расстроена. Все твердит: «Натаниэль, поговори со мной» и всякое такое…
Дикштейн схватил матроса за бушлат.
— «Натаниэль»?! — заорал он. — Она так и сказала — «Натаниэль»?!
— Да, сэр. Извините, если…
Дикштейн уже мчался на мостик.
Наконец послышался голос Дикштейна:
— Кто вызывает «Копарелли»?
— Нат! Господи, наконец-то!
— Суза, это ты?
— Да, да!
— Ты где?
Она собралась с мыслями.
— Я с Ростовым на русском судне «Карла». Записывай.
Она продиктовала координаты, курс и скорость, которые назвал ей старпом.
— Это было в четыре десять. Нат, они собираются протаранить вас в шесть утра.
— Протаранить? Зачем? А, понятно…
— Нат, меня могут застукать в любой момент! Что делать будем? Скорее!
— Ты сможешь ровно в пять тридцать устроить какую-нибудь заваруху?
— Заваруху?
— Ну подожги что-нибудь или крикни «человек за бортом» — что угодно, лишь бы отвлечь их внимание на несколько минут.
— Попробую…
— Постарайся. Надо, чтобы они все в панике забегали туда-сюда… Они там все из КГБ?
— Да.
— Так, ладно, теперь…
Дверь радиорубки распахнулась. Суза рывком переключила рычаг на передачу, и голос Дикштейна затих. Вошел Ростов.
— А где Александр? — спросил он.
Суза попыталась улыбнуться.
— Вышел за кофе, меня оставил за главного.
— Вот придурок! — Перейдя на бурный русский, он выскочил из рубки.
Суза передвинула рычаг на прием.
— Я все слышал, — сказал Дикштейн. — Тебе бы лучше спрятаться где-нибудь…
— Погоди! — крикнула она. — Что ты собираешься делать?
— Что собираюсь делать? — переспросил он. — Я приду за тобой.
— Спасибо…
— Люблю тебя.
Едва она отключилась, из соседнего приемника донеслась азбука Морзе. Разумеется, Тюрин слышал каждое слово и теперь пытается предупредить Ростова. Как же она забыла рассказать Нату о нем!
Можно, конечно, попробовать связаться с Натом еще раз, но это очень рискованно. Пока они обыщут «Копарелли», найдут Тюрина и сломают его рацию, он успеет передать сообщение Ростову, и тогда тот узнает, что Нат идет сюда, и приготовится.
Нужно как-то блокировать это сообщение.
Но ведь пора бежать…
Надо вывести из строя радиостанцию.
Как? Все провода проходят за панелями, значит, надо раздобыть отвертку и снять панель. Скорее, скорее, пока Ростов не вернулся!.. Суза отыскала в углу ящик с инструментами и достала оттуда маленькую отвертку. Открутив два винтика по углам, она потеряла терпение и выломала панель руками. Внутри оказалась масса переплетенных проводов, похожая на безумные спагетти. Она захватила их в горсть и дернула. Ничего не произошло: проводов было слишком много. Она принялась яростно дергать провода один за другим, но азбука Морзе продолжала пищать. Тогда она плеснула во внутренности остатки водки: писк затих, и все лампочки на панели погасли.
Послышался глухой стук — похоже, Александр пришел в себя. Ну, теперь уже все равно — они и так догадаются, когда увидят радиостанцию.
Суза вышла, прикрыв за собой дверь, и спустилась по трапу на палубу, прикидывая, где можно спрятаться и как устроить диверсию. Смысла кричать «Человек за бортом» уже нет — ей просто не поверят. Опустить якорь? А как?
Что сейчас будет делать Ростов? Поищет радиста на камбузе, в столовой и в каюте. Не найдя, вернется в радиорубку и примется искать уже ее саму — методично и тщательно: начнет с носа, прочешет главную палубу, затем пошлет одну команду наверх, а вторую — вниз. Что находится в самом низу судна? Машинное отделение. Значит, там она и спрячется. Суза уже поставила ногу на ступеньку, как вдруг увидела Ростова.
А он увидел ее.
Слова вылетели сами собой:
— Александр вернулся. Я отлучусь ненадолго.
Ростов хмуро кивнул и направился в сторону радиорубки.
Миновав две палубы, Суза спустилась в машинное отделение. Дежурный механик удивленно уставился на нее.
— А тут у вас тепленько, — весело сказала она. — Можно я составлю вам компанию?
— Я не говорить… английский… пожалуйста… — медленно произнес он.
— Вы не говорите по-английски?
Он покачал головой.
— Мне холодно. — Суза изобразила дрожь и протянула руки к двигателю. — О’кей?
Механик несказанно обрадовался обществу красивой девушки и энергично закивал.
— О’кей!
Некоторое время он завороженно пялился на нее. Наконец ему пришло в голову, что нужно проявить гостеприимство. Оглядевшись по сторонам, механик вытащил из кармана пачку сигарет и предложил ей.
— Обычно я не курю, но сейчас, пожалуй, не откажусь, — сказала она, взяв сигарету. Механик любезно помог ей прикурить. Суза покосилась на дверь, ожидая, что вот-вот появится Ростов, затем глянула на часы. Господи, уже пять двадцать пять! Даже подумать времени нет! Так, устроить заваруху… Крикнуть, бросить якорь, устроить пожар…
Устроить пожар.
Но как?
Бензин… Где-то тут должен быть бензин.
Она осмотрела двигатель. Куда поступает топливо? Какая-то куча трубок… Сосредоточься! Надо было лучше разбираться в моторе своей машины. Может, судовые двигатели действуют по тому же принципу? Иногда в них используется дизельное топливо. А этот какой? Судно быстроходное — значит, скорее всего, используют бензин: Суза смутно припомнила, что бензиновые двигатели дороже, но позволяют ехать быстрее. Значит, он такой же, как автомобильный. Как-то раз она меняла свечу зажигания.
Да, похоже. Шесть свечей, от них провода ведут в круглую коробку типа распределителя. Где-то еще должен быть карбюратор. Бензин проходит через карбюратор — такую маленькую штучку, она еще засоряется иногда…
Из переговорного устройства что-то рявкнули на русском, и механик поспешил ответить, повернувшись к ней спиной.
Всё, больше медлить нельзя.
Суза заметила нечто похожее на кофейную банку с крышкой, прикрепленную в центре гайкой. Может, это и есть карбюратор? Она протянула руку и попыталась отвинтить ее пальцами… Тщетно. К «банке» вела толстая пластиковая трубка, Суза ухватилась за нее и дернула, но ничего не вышло. Тут она вспомнила про отвертку в кармане штормовки и ткнула острым концом в трубку, однако пластик оказался толстым и твердым. Тогда Суза размахнулась и что есть силы вонзила отвертку в шланг. На этот раз ей повезло: в пластике появилась глубокая царапина. Она вставила в нее отвертку и принялась крутить и давить.
Тем временем механик добрался до переговорного устройства и ответил что-то на русском.
Из возникшего в трубке отверстия вырвалась струя прозрачной жидкости, в воздухе запахло бензином. Суза бросила отвертку и побежала к трапу.
Добежав до подножия лестницы, она оглянулась: улыбающееся лицо механика трансформировалось в злобную маску, и он метнулся за ней.
Русский уже занес ногу на ступеньку; по полу растекалась лужица бензина. В руке у Сузы все еще оставалась зажженная сигарета; она бросила ее в лужу и побежала вверх по трапу.
Раздался громкий хлопок, снизу полыхнуло ярким пламенем, и девушку обдала волна жара: загорелись брюки. Визжа от боли, Суза рывком бросилась на палубу, пытаясь сбить пламя. Кое-как выпутавшись из штормовки, она обернула ею ноги. Огонь погас, но боль была невыносимой.
Ей захотелось упасть в обморок. Если лежать неподвижно, то можно отключиться, и боль уйдет… Глянув вниз, Суза увидела, что с нее падают какие-то обгорелые кусочки, и не смогла разобрать, джинсы это или ее собственная плоть.
Она сделала шаг.
Идти можно.
Шатаясь, она побрела по коридору. Наверх… Надо идти наверх…
Подняв одну ногу, Суза поставила ее на ступеньку и начала самый долгий подъем в своей жизни.
Глава 18
Во второй раз за последние сутки Нат Дикштейн пустился в плавание на маленькой шлюпке, чтобы пробраться на борт судна, кишевшего врагами. Как и прежде, он надел спасательный жилет и штормовку, как и прежде, вооружился автоматом, пистолетом и гранатами. Только сейчас он остался совсем один и ему было страшно.
После радиообмена на борту «Копарелли» разгорелся спор. За разговором следили Иш, Файнберг и капитан. Увидев восторг на лице Дикштейна, они решили, что тот неспособен рассуждать здраво из-за личных мотивов.
— Это ловушка! — утверждал Файнберг. — Им нас не догнать, вот они и хотят, чтобы мы сами вернулись и подставились.
— Я знаю Ростова, — горячо возразил Дикштейн. — На него это похоже: дождаться, пока ты расслабишься, и атаковать. Идея с тараном — его почерк.
— Дикштейн, это тебе не игрушки! — рассердился Файнберг.
— Нат, послушай, — вмешался Иш, — надо просто готовиться к бою. Чего мы добьемся, если вышлем группу захвата?
— Никакой группы — я поплыву один.
— Не дури! Если ты поплывешь, то и мы тоже — один ты не справишься.
— Ребята, смотрите, расклад такой: если у меня все получится, «Карла» до вас не доберется. Если нет, то вам так и так придется с ними схватиться. А если это и правда ловушка, то я попаду в нее один. Все продумано!
— Плохая идея, — покачал головой Файнберг.
— Я тоже так думаю, — кивнул Иш.
Дикштейн улыбнулся.
— Ну а я — нет. Моя жизнь — мне решать. И вообще, я здесь старший по званию, так что идите к черту!
Итак, он снова оделся и экипировался должным образом; капитан показал ему, как обращаться с рацией, как держать курс на «Карлу»; затем спустили шлюпку на воду, он забрался в нее и отчалил.
И тут ему стало страшно.
Невозможно в одиночку справиться с целой командой врагов. Он вообще не планировал сталкиваться с ними в открытую. Задача была проста: пробраться на борт, спрятаться, дождаться, пока Суза устроит суматоху, найти ее и вместе сбежать. Дикштейн взял с собой небольшую магнитную мину, которую собирался прикрепить к корпусу «Карлы». Удастся ему убежать или нет, ловушка это или правда, дыра в боку помешает врагам догнать «Копарелли».
Дикштейн сердцем чувствовал, что это не ловушка; что Суза каким-то образом оказалась в их власти; что она рисковала жизнью ради его спасения; наконец, что она любит его.
Именно поэтому ему было страшно.
Внезапно ему захотелось жить. Пропало желание убивать врагов, одерживать верх над Ростовым, срывать планы фидаев или дурить египетскую разведку. Хотелось лишь найти Сузу, забрать ее домой и провести с ней остаток жизни.
Дикштейн сосредоточился на управлении шлюпкой. Отыскать «Карлу» в ночи не так-то просто. Придерживаясь заданного курса, нужно делать поправку на ветер и волны, сносившие его в сторону. Прошло пятнадцать минут — по времени «Карла» уже должна была показаться. Он принялся выписывать зигзаги, пытаясь понять, насколько шлюпка отклонилась от курса.
Отчаявшись, Дикштейн уже собрался радировать на «Копарелли», чтобы запросить текущее местоположение, как вдруг из темноты вынырнула «Карла». Он направил шлюпку вперед. Веревка была заблаговременно обвязана вокруг пояса. Вот и трап… Дикштейн выключил мотор, встал одной ногой на борт и прыгнул. Как раз в момент приземления судно снова накренилось, и нос стал погружаться. Он вцепился в трап мертвой хваткой. Вода быстро дошла до пояса… до плеч… Дикштейн едва успел набрать воздуха, как его накрыло с головой.
Казалось, это длится целую вечность… «Карла» продолжала зарываться носом. Когда ему почудилось, что легкие сейчас лопнут, судно замерло и будто нехотя начало возвращаться в исходное положение. Наконец Дикштейн вынырнул, судорожно хватая ртом воздух. Поднявшись на несколько ступенек, он отвязал веревку от пояса и прикрепил к трапу, пришвартовывая шлюпку. Магнитная мина висела на веревке, переброшенной через плечо, он снял ее и прилепил к корпусу.
Теперь уран в безопасности.
Дикштейн сбросил штормовку и вскарабкался по трапу.
Свист ветра, шум моря и двигателей «Карлы» должны были заглушить мотор шлюпки, но, видимо, что-то все же привлекло внимание человека, выглянувшего за борт как раз в тот момент, когда Дикштейн достиг уровня палубы. Он удивленно уставился на пришельца. Дикштейн протянул руку, чтобы ухватиться за леер, и тот на чистом рефлексе моряка уцепился за нее, помогая забраться наверх. Перекинув ногу через леер, Дикштейн схватил протянутую руку второй свободной рукой и рывком выбросил его за борт. Крик падающего потонул в завывании ветра. Дикштейн перекинул вторую ногу через леер, спрыгнул на палубу и присел на корточки.
Похоже, никто ничего не заметил.
«Карла» оказалась маленьким судном, гораздо меньше «Копарелли». На палубе находилась лишь одна двухъярусная надстройка в средней части. Люк на палубе вел в носовой трюм, кормовой трюм отсутствовал: судя по всему, машинное отделение и жилые помещения занимали все пространство ниже уровня палубы до самой кормы.
Взгляд на часы подсказал время: пять двадцать пять. Если у Сузы получится, с минуты на минуту начнется переполох.
Дикштейн двинулся вдоль палубы. В неверном свете фонарей экипажу пришлось бы долго вглядываться в него, чтобы отличить от своих. Он вытащил нож: пистолет лучше пока не использовать без необходимости — звук выстрела привлечет внимание.
Едва Дикштейн поравнялся с надстройкой, как дверь открылась, и на залитую дождем палубу упал желтоватый клинышек света. Он отпрянул за угол, вжимаясь в переборку. Послышались голоса, разговаривавшие на русском, затем дверь захлопнулась, и голоса стали удаляться в сторону кормы.
Крадясь вдоль надстройки, Дикштейн перебрался к левому борту и осторожно выглянул из-за угла: двое подошли к третьему и заговорили с ним. У него возник соблазн уложить всех троих автоматной очередью — пожалуй, это была бы пятая часть от всех, находящихся на судне, — но он передумал: слишком рано, суматоха еще не началась, к тому же неизвестно, где Суза.
Закончив разговор, двое двинулись обратно вдоль правого борта. Дикштейн подошел к оставшемуся на корме, тот заговорил с ним по-русски. Дикштейн буркнул что-то неразборчиво. Часовой задал какой-то вопрос, но Дикштейн уже прыгнул на него и в мгновение ока перерезал ему горло.
Выбросив тело за борт, он вернулся назад тем же путем. Уже двое убитых, а его еще не обнаружили. Светящиеся стрелки часов показали пять тридцать. Пора идти внутрь.
Открыв дверь, Дикштейн увидел пустой коридор и трап, ведущий наверх — скорее всего, на мостик. Он поднялся по трапу и, попав на мостик, увидел троих: судя по всему, это были капитан, старпом и второй помощник. Старпом что-то кричал в переговорное устройство, откуда-то доносился странный шум. Дикштейн вскинул автомат. В этот момент капитан дернул за рычаг: завыла сирена, и Дикштейн нажал на курок. Вой пожарной сирены частично заглушил треск автоматной очереди: все трое умерли на месте.
Дикштейн поспешно сбежал вниз по трапу. Похоже, Сузе все-таки удалось устроить диверсию, надо лишь продержаться в живых и найти ее.
У подножия трапа коридор раздваивался: одна часть уходила вбок, вторая шла вдоль всей надстройки. И там и там отворялись двери, и наружу выбегали люди, встревоженные сиреной. Оружия никто не захватил, поскольку тревога была пожарной, а не боевой. Дикштейн решился на блеф: он влился в толпу и поспешил вперед, расталкивая всех и крича на немецком: «С дороги!» На него удивленно оглядывались: никто не понимал, кто он такой и что тут делает. Один или двое попытались с ним заговорить — он демонстративно не слушал. Потом раздался отрывистый приказ, и люди стали двигаться целенаправленней. Дикштейн добежал до конца коридора и уже хотел спуститься, как вдруг выскочивший откуда-то офицер ткнул в него пальцем, что-то вопросительно крикнув.
Дикштейн скатился по трапу вниз.
На нижней палубе все было организовано лучше: люди бежали в направлении кормы, а трое матросов под надзором боцмана распечатывали противопожарный инвентарь. Там, на пятачке возле брандспойтов, Дикштейн внезапно увидел зрелище, от которого глаза заволокло красным туманом ненависти.
На полу сидела Суза, прислонившись к переборке и вытянув ноги перед собой. Сквозь рваные лохмотья джинсов проглядывала почерневшая, обожженная кожа.
— Что ты ему сказала?! — орал на нее Ростов, пытаясь перекричать рев сирены.
Дикштейн спрыгнул с трапа на палубу. Перед ним оказался какой-то матрос — он сбил его с ног ударом локтя в лицо и кинулся на Ростова.
Даже в приступе бешеной ярости он понимал, что в таком ограниченном пространстве стрелять нельзя: Ростов слишком близко к Сузе. Кроме того, он жаждал убить его голыми руками.
Дикштейн ухватил Ростова за плечо и развернул.
— Ты! — воскликнул тот.
Дикштейн с размаху ударил его в живот, заставив согнуться пополам, тут же выбросил колено вверх, круша нижнюю челюсть, и со всей силы пнул ногой по горлу. Не дожидаясь, пока тело упадет, Дикштейн развернулся спиной к Сузе, упал на колено, скидывая автомат с плеча, и открыл огонь по матросам, оставшимся в коридоре.
Обернувшись, он поднял Сузу и осторожно закинул на плечи, стараясь не касаться ожогов. Теперь нужно подумать… Судя по всему, пожар разгорелся на корме, раз все кинулись туда. Значит, надо идти на нос, чтобы не привлекать внимание.
На палубе царила суматоха. Одни бежали на корму, другие — в обратном направлении. Кто-то остался на носу.
Дикштейн подбежал к бортовому трапу. Закинув автомат на плечо, он немного передвинул Сузу на другое и шагнул через леер.
Оглянувшись на палубу, он понял, что его заметили.
Одно дело — приметить незнакомое лицо и отложить все расспросы на потом, другое — увидеть, как кто-то покидает судно с чьим-то телом на плечах.
Пуля со звоном отскочила от корпуса в сантиметре от уха. Дикштейн поднял голову: на него сверху смотрели трое, двое были вооружены. Держась за трап левой рукой, правой он достал пистолет и выстрелил вверх. Те отпрянули назад.
Нос судна задрался, и его качнуло влево. Бросив пистолет в море, он схватился за лестницу правой рукой. Нога соскользнула со ступеньки, и Дикштейн с ужасом почувствовал, что Суза съезжает с плеча.
— Держись за меня! — крикнул он, даже не зная, слышит она или нет. — Не-е-ет!
В этот момент ее руки разжались, и она камнем полетела вниз.
Дикштейн обернулся, нашел глазами шлюпку и прыгнул, приземлившись на дно с грохотом.
Кидаясь от борта к борту, он звал ее в кромешной тьме…
И тут сквозь шум ветра донесся крик. Обернувшись, он увидел над водой ее голову между шлюпкой и корпусом «Карлы».
Он не мог до нее дотянуться — слишком далеко…
Она снова закричала.
Шлюпка была привязана к судну веревкой, большая часть которой валялась на дне. Перерезав ее ножом, Дикштейн бросил конец Сузе.
Она протянула руку — и с головой ушла под волну.
Хотя сверху опять стреляли, Дикштейн не обращал внимания, напряженно вглядываясь во тьму. Из-за сильной качки шлюпку и судно болтало в разные стороны, и шансы попасть в него были невелики.
Через несколько секунд, показавшихся ему часами, Суза вновь всплыла на поверхность и ухватилась за веревку. Он потянул веревку на себя, быстро перебирая, затем перегнулся за борт и схватил девушку за руки.
Наконец-то они вместе! Он больше никогда ее не отпустит…
Сверху раздалась очередь: теперь стреляли из пулемета. Дикштейн рывком завел мотор и упал на Сузу, прикрывая ее своим телом. Шлюпка рванула прочь, в никуда, прыгая по волнам, как заблудившийся серфер.
Внезапно стрельба прекратилась. Дикштейн оглянулся: «Карла» скрылась из виду.
Он взялся за штурвал, глянул на компас и проложил примерный курс. Включив рацию, вызвал «Копарелли».
Дожидаясь ответа, он взял Сузу на руки, словно ребенка.
По воде донесся приглушенный звук взрыва: сработала магнитная мина.
Радист «Копарелли» вышел на связь.
— На «Карле» пожар, — сообщил Дикштейн. — Возвращайтесь и заберите меня. Подготовьте лазарет для девушки — у нее сильные ожоги. — Дождавшись подтверждения, он выключил рацию и вгляделся в безжизненное лицо Сузы. — Не умирай, прошу тебя… только не умирай…
Открыв глаза, она взглянула на него. Ее губы шевельнулись. Он склонился над ней, чтобы лучше слышать.
— Это правда ты? — прошептала она.
— Я, — ответил он.
Уголки ее рта приподнялись в слабой улыбке.
— Я постараюсь.
И тут раздался страшный взрыв — огонь добрался до топливных баков. Небо озарилось языками пламени, воздух наполнился жутким грохотом. Вскоре свет и шум исчезли, и вместе с ними исчезла «Карла».
— Все, пошла на дно, — сказал Дикштейн, взглянув на Сузу. Ее глаза снова закрылись: она потеряла сознание, но на губах так и застыла улыбка.
Эпилог
Натаниэль Дикштейн ушел из «Моссада», и его имя стало легендой. Он женился на Сузе и увез ее в кибуц: днем они ухаживали за виноградником, а ночью как одержимые занимались любовью. Дикштейн организовал политическую кампанию за изменение законов о гражданстве: он хотел, чтобы его дети считались евреями, а еще лучше — чтобы эту классификацию отменили вовсе.
С детьми они решили повременить: Суза была еще молода, да и спешить некуда. Ее ожоги так и не зажили целиком. Иногда в постели она жаловалась: «Боже, какие у меня жуткие ноги!» — в ответ он целовал ее колени и шептал: «Они прекрасны…»
Война Судного дня застала израильскую армию врасплох, за что Пьера Борга обвинили в непродуктивной деятельности разведки, и ему пришлось подать в отставку. На самом деле все обстояло несколько сложнее — отставке немало посодействовал офицер русской разведки Давид Ростов — пожилой мужчина с шейным корсетом, который ему пришлось носить до конца жизни. Он отправился в Каир и принялся раскапывать все события того года, начиная с допроса и гибели израильского агента Тофика в начале 1968-го. В результате всплыла истинная роль Каваша. Однако вместо того, чтобы судить последнего за шпионаж, Ростов предложил египтянам снабжать его дезинформацией, которую наивный Каваш своевременно передавал Боргу.
Как следствие, Нату Дикштейну пришлось вернуться и занять пост Борга. Восьмого октября 1973 года он присутствовал на чрезвычайном совещании кабинета министров. На третий день войны Израиль оказался в сложной ситуации. Египтяне пересекли Суэцкий канал и оттеснили израильтян за Синай с тяжелыми потерями. На Голанских высотах наступали сирийцы — опять же, нанося серьезный урон израильской армии. Кабинет обсуждал предложение сбросить атомные бомбы на Каир и Дамаск. Даже самые воинствующие министры были не в восторге от этой идеи; с другой стороны, положение было отчаянное, а американцы тянули с поставкой оружия, которая могла бы изменить ход военных действий.
Собрание уже склонялось к решению использовать ядерное оружие, как вдруг подал голос Нат Дикштейн:
— Можно сказать американцам, что мы сбросим бомбы — скажем, в среду, — если они не пришлют оружие немедленно…
Так и поступили.
Поставка оружия переломила ход войны. В Каире тоже созвали чрезвычайное совещание. И снова никому не хотелось ядерной войны на Ближнем Востоке; и снова политики начали убеждать друг друга, что другой альтернативы нет; и снова все решило неожиданное вмешательство.
Вмешались военные. Зная о выдвинутом предложении, они провели проверку боевой готовности ядерных сил и выяснили, что плутоний в бомбах был заменен металлическими опилками. Подозрение пало на русских, которые к тому же успели вывести из строя реактор в Каттаре, прежде чем их выгнали из Египта в 1972 году.
Той ночью один из президентов разговаривал со своей женой перед тем, как задремать в уютном кресле.
— Все кончено, — сказал он. — Израиль победил — раз и навсегда. У них есть бомба, а у нас нет, и этот факт определит ход истории региона до конца века.
— А как же палестинские беженцы? — спросила она.
Президент пожал плечами и принялся раскуривать последнюю трубку.
— Помню, я как-то читал статью в лондонской «Таймс»… пожалуй, лет пять назад… Так вот, там говорилось, что валлийская освободительная армия подложила бомбу в полицейский участок в Кардиффе.
— Валлийская? — переспросила жена. — А это где?
— Это часть Англии — в какой-то мере.
— А, да, помню. У них угольные рудники и еще хор.
— Верно. Как думаешь, давно англосаксы завоевали валлийцев?
— Без понятия.
— Я тоже, но полагаю, больше тысячи лет назад, поскольку норманны завоевали англосаксов девять столетий назад. Представляешь? Тысячу лет назад — и они по-прежнему взрывают полицейские участки! Вот и палестинцев ждет та же участь… Они будут бомбить Израиль еще десять веков, но всегда останутся в проигрыше.
Жена подняла глаза. Столько лет вместе — и он все еще способен ее удивлять. Чего-чего, а подобных речей она от него не ожидала.
— И вот еще что, — продолжил президент. — Рано или поздно настанет мир. Выиграть мы не можем, поэтому выбора у нас нет. Не сейчас и даже не в ближайшие лет пять-десять — однако придет время, и я поеду в Иерусалим и скажу: «Хватит воевать». Когда пыль осядет, мне, возможно, даже поставят это в заслугу. Я, конечно, не так планировал войти в историю, но тоже не самый плохой вариант: «Человек, который принес мир на Ближний Восток». Что ты на это скажешь?
Супруга встала с кресла, подошла к нему и взяла за руки; в глазах у нее стояли слезы.
— Я возблагодарю Господа, — сказала она.
Франц Альбрехт Педлер умер в 1974 году. В его жизни бывали взлеты и падения — как-никак, ему выпало стать свидетелем самого бесславного периода в истории своей страны, — но он выжил и окончил свои дни в мире и покое.
Педлер догадался, что случилось с ураном. Зимой 1969 года на имя его компании пришел чек на два миллиона долларов, подписанный А. Папагопулосом, с пометкой: «За утерянный груз» от «Сэвильской судоходной компании». На следующий день представитель израильской армии принес оплату первой партии чистящих средств. Уходя, он сказал:
— Кстати, по поводу утерянного груза: у нас к вам большая просьба — забудьте о нем.
И тут до Педлера начало доходить…
— А что я скажу, если начнет расспрашивать Евратом?
— Скажите как есть: груз утерян. А когда вы попытались выяснить, в чем дело, оказалось, что «Сэвильская судоходная компания» уже ликвидирована.
— Это правда?
— Да.
Именно так Педлер и заявил дознавателю из Евратома. История, поведанная им, была полностью правдивая, хотя сама по себе и не полная.
— Дело получит огласку? — спросил он дознавателя.
— Сомневаюсь, — ответил тот. — Это испортит нам репутацию. Мы не станем ничего разглашать, пока не соберем всю информацию.
Разумеется, всю информацию им собрать не удалось — по крайней мере при жизни Педлера.
В 1974 году на Йом-Киппур у Сузы Дикштейн начались схватки.
По обычаям кибуца, роды принимал отец, акушерка давала советы и подбадривала.
Ребенок оказался крошечным — в обоих родителей. Как только появилась головка, он открыл ротик и закричал. У Дикштейна затуманились глаза. Поддерживая головку, он проверил, нет ли обвития пуповины, и сказал:
— Ну, еще чуть-чуть!
Суза принялась тужиться. Вот показались плечики, и дальше все пошло как по маслу. Завязав пуповину в двух местах, Дикштейн разрезал ее и, опять же, согласно местным обычаям, передал ребенка матери.
— С ним все нормально? — спросила Суза.
— Здоровенький! — заверила акушерка.
— А кто у нас?
— А я и не посмотрел… Мальчик!
Чуть погодя Суза спросила:
— Как же мы его назовем, Натаниэль?
— Я бы хотел назвать его Тофиком, — сказал Дикштейн.
— Тофиком? Это ведь арабское имя?