– Сюда, сюда подходите. Так, чтобы я мог как следует рассмотреть фотографию.

Люси, ни секунды не раздумывая, повиновалась и, отойдя от своих проводников, приблизилась к антропологу на расстояние примерно трех метров. Шимо протянул руку, взял снимок, знáком приказал Люси больше не двигаться, прищурил глаза, вгляделся.

– Да, допустим, это она, Ева Лутц. Ну а еще, дамочка? Что еще вы мне расскажете? Разве у вас за душой нет ничего, что возбудило бы мое любопытство?

– Что возбудило бы ваше любопытство? Да пожалуйста! Вы ждали Еву Лутц, но она никогда к вам не вернется. Ее убили.

Люси угодила в яблочко. На лице антрополога изумление сменилось яростью.

– Каким же образом?

– Ее убили и изуродовали в клетке шимпанзе. А потом убили Стефана Тернэ, выпустив ему всю кровь через дыру в левой подвздошной артерии. Вам это напоминает о чем-нибудь? Я знаю о матерях, которые умирали в родах от кровопотери, знаю о человеческом мозге, который чахнет, и человек становится бешеным. Я видела первую кассету «Феникса». Я знаю, что, когда Ева Лутц пришла к вам, она сумела вас удивить, и вы ее приняли. А удивила она вас тем, что ей были известны некоторые подробности об уруру – левшах и людях крайне жестоких. Ей удалось нащупать связь, о которой никто из ее предшественников даже не подозревал. И вы решили допустить девушку в свой мир. Больше того, вы прониклись к ней доверием и отправили во Францию с миссией: привезти вам список заключенных – левшей, отличавшихся крайней жестокостью. Вы хотели найти Богом проклятых младенцев, выросших в убийц, которым мотив для убийства не нужен. Так, месье Шимо? Но почему вы решили их найти? Зачем? Потому что они – конечный продукт программы «Феникс», а по воле убийцы вы не можете выйти из джунглей и посмотреть им в лицо? Вот я здесь, перед вами, и жду окончательного ответа. Завершите со мной то, что начали с Евой.

Шимо склонил голову направо, потом налево, глаза его расширились, будто он пытался разглядеть, что у Люси внутри. При этом он был похож на странное животное, внезапно увидевшее собственное отражение.

Насмотревшись, он издал хриплый крик, и в ту же секунду от деревьев отделились несколько десятков голых индейцев. Размахивая топорами и вопя, они устремились к Люси. Ее словно парализовало, но она в любом случае не успела бы хоть как-то отреагировать. Жуткое существо, вдвое тяжелее ее самой, схватило ее за руки. Другое сдуло со своей громадной ладони ей в лицо белый порошок, от которого стало жечь в ноздрях и горле. В мгновение ока ноги отказали ей, но чужие руки не дали упасть, чужая влажная кожа соприкоснулась с ее кожей, ее взяли в кольцо. Она чувствовала запах чужого пота, грязи, запах неизвестных ей растений. Потом все, включая деревья, стало кружиться, ей почудилось, что лица вокруг нее расплываются, растекаются, как расплавленный воск, что она отрывается от земли – по-прежнему не в силах пошевелить пальцем. А когда у нее в голове начали летать черные мухи, затылок ее обожгло горячее дыхание Наполеона Шимо.

– Вам хотелось знать, что есть «Феникс»? Этой ночью мы ожидаем родов, и вы будете в первом ряду. А потом я приду по вашу душу…

Они повели Люси в джунгли.

Листья пальм сомкнулись за ними, как театральный занавес. Хрустнули ветки. А потом все стихло. Дальше – тишина.

56

Вирус, который передается из поколения в поколение, передается ребенку от отца или матери… Чудовище, ловко прячущееся в ДНК, чудовище, связанное с геном леворукости, чудовище, которое только и ждет своего часа, чтобы пробудиться, начать с бешеной скоростью размножаться в мозгу своего хозяина и в конце концов уничтожить его. Шарко ничего не знал о вирусах, но в результате десяти дней расследования у него появилась совершенно безумная гипотеза, и теперь ему необходимо было гипотезу эту проверить.

Дверь квартиры на четвертом этаже типично османовского дома, куда он уже приходил с Люси допросить сестру Феликса Ламбера, открыл худощавый мужчина с усталым лицом. Комиссар представился, но не стал предъявлять уже недействительное служебное удостоверение. Достаточно будет твердого тона и безразличного взгляда, решил он.

– Парижский уголовный розыск. Впрочем, мы с вами однажды уже виделись. Мне хотелось бы поговорить с Корали Ламбер.

– Массон… Корали Массон: мы женаты больше года.

Мужу Корали, Патрику Массону, было на вид не больше тридцати. Он, ни о чем не спрашивая, провел комиссара в квартиру – просторную и удобную. Молодая женщина лежала на диване: под головой подушка, ладони – на круглом животе. Она хотела было подняться, но Шарко, быстро подойдя, протянул руку:

– Нет-нет, лежите, я ненадолго.

И попросил Патрика оставить их на несколько минут одних.

– Пойду покурю, – сказал хозяин дома жене и взял с журнального столика айфон последней модели. – Если что – сразу звони, ладно?

Шарко подвинул к дивану стул, сел на него так, чтобы хорошо видеть лицо Корали, но первым делом взглянул на большой живот, из которого так скоро появится на свет новая жизнь. Потер руки, подумал: надо действовать поосторожнее и, не дай бог, не проговориться об открытиях микробиологов!

– Вам ведь скоро рожать? – улыбнулся он.

Корали потянулась за пультом, выключила телевизор. Двигалась она медленно, почти лениво. «Экий у нее цвет лица, прямо-таки перламутровый, – подумал Шарко. – И круги под глазами… И какая молоденькая…»

А она спросила:

– Наверное, вы не затем пришли, чтобы поинтересоваться, когда мне рожать?

Шарко откашлялся.

– В общем, нет, мадам Массон. Вопрос, который я сейчас задам, может показаться вам странным, но ответьте, пожалуйста, страдаете ли вы непереносимостью к лактозе, как и ваш брат?

– Да, а при чем тут это?

– При том, что, как я уже говорил в прошлый раз, наше расследование вывело нас на кое-какие медицинские проблемы, не связанные непосредственно с Феликсом. Это куда шире, я, к сожалению, не могу сейчас рассказать вам всего, но что могу, постараюсь объяснить. А какие отношения с лактозой у вашего отца и какие были у вашей матери?

– Отец может выпить сколько угодно молока, а вот мама… мама тоже не переносила лактозы.

– Вы знаете, что в Европе непереносимость лактозы характерна главным образом для иммигрантов и их потомков?

– Нет, до сих пор не знала. Но все-таки, что именно вам от меня нужно?

– Я предполагаю, что когда-то – давно или, скорее, сравнительно недавно – в вашу семью влилась кровь иностранца… кровь, которая несла в себе эту непереносимость и… ммм… и кое-что похуже. Да, мне кажется, это случилось сравнительно недавно.

Корали, похоже, обозлилась. Она нахмурилась, облизала пересохшие губы, с трудом встала и подошла к комоду, из ящика которого достала альбом. Вернулась и отдала этот альбом Шарко.

– Вот смотрите. Мы никакие не иммигранты, мы французы бог знает во скольких поколениях. Многие члены моей семьи заказывали себе генеалогическое древо, и выяснилось, что можно проследить нашу родословную до начала XVIII века. Копии вы найдете на первых страницах.

Шарко открыл альбом. Действительно, к первым страницам были приклеены сложенные в несколько раз большие листы бумаги, на каждом из которых тянулись в разные стороны ветви генеалогического древа.

– Нисколько не сомневаюсь в достоверности этих документов, – сказал комиссар. – Только ведь ребенок мог родиться от случайной связи, от внебрачной, так что это не отразилось ни на какой из ветвей… Был, скажем, некий обманутый муж…

Корали, поджав губы, молчала. Шарко довольно быстро нашел ответвление, на котором были написаны имена Корали и Феликса Ламбер. А вот их мать, Жанна, умершая на родильном столе, – она была в семье единственной дочерью. Вот бабушка и дедушка… Даты, имена – и впрямь все чисто французские… Жанна Ламбер, мать Корали и Феликса, родилась в Париже в 1968 году… в 1968-м… При виде этой даты в голове полицейского мгновенно вспыхнул огонек: фильм на кассете с надписью «Феникс № 1» снимали в 1966 году… Пробирками Амазония с Францией обменивалась в 1967-м…

Словно по волшебству, разрозненные пазлы стали складываться в картинку. Похоже, его гипотеза верна. Комиссар заглянул молодой женщине в глаза.

– У вас непереносимость лактозы. У вашей матери, Жанны, тоже была непереносимость лактозы, а у отца ее нет. Стало быть, непереносимость лактозы вы с Феликсом унаследовали по женской линии. – Он указал пальцем на два прямоугольничка с именами Женевьева Нолан и Жорж Нолан. – Тогда я вот что спрошу… А у ваших бабушки и дедушки со стороны матери, у них была – или есть – непереносимость лактозы?

Корали несколько секунд подумала и ответила:

– Дедушка пьет кофе с молоком, несколько дней назад пил у нас тут, прямо на том месте, где вы сейчас сидите. С бабушкой он развелся много лет назад, но она… да, она тоже пила кофе с молоком, я помню. То есть у них… у них нет никакой непереносимости. – Теперь помолчали оба. – И это значит…

Шарко не мог усидеть на месте – нашел! Он нашел то звено, где случилась генетическая «поломка» в линии, которая вела к Феликсу Ламберу. Комиссар провел рукой по лицу, он понимал, насколько важное сейчас сделал открытие, но понимал и то, какой ужас оно в себе содержит.

– Есть ли у вас фотографии вашей мамы и ее родителей, Жоржа и Женевьевы?

Корали взяла у него альбом, перелистала несколько страниц и вернула комиссару:

– Вот мама и бабушка. А тут мама и дедушка. Втроем их увидеть негде, потому что, как я уже сказала, бабушка с дедушкой давно в разводе. На этой фотографии маме лет, наверное, пятнадцать… Какая она была красивая… Маме было девятнадцать, когда родилась я, двадцать, когда родился Феликс.

Шарко внимательно всматривался в цветные снимки. Мать Корали, Жанна, темноволосая девочка-подросток, черноглазая, местами очень похожая на собственную мать: такой же нос, такая же улыбка… Корали сказала вслух то, о чем комиссар подумал:

– Мама совсем не похожа на дедушку, да? Вы это заметили? Но это же непостижимо, это невероятно!

Шарко молчал. Ребенок родился не от деда Корали, теперь полицейский был в этом уверен. И единственной гипотезой, которая вырисовывалась в его сознании, была гипотеза о связи с амазонскими уруру, о перевозках пробирок, об этих самых вирусах, об Эволюции… Какой бы безумной ни выглядела мысль, все-таки вероятнее всего, бабушке Корали и Феликса каким-то образом, при полном ее неведении на этот счет, ввели семенную жидкость индейца. Гиганта, свирепого дикаря с непереносимостью лактозы. Ей ввели сперматозоиды с вирусом. С кошмаром, который теперь так и будет передаваться от поколения к поколению.

Растерянный, удрученный тем, что увидел и услышал, комиссар закрыл альбом и медленным жестом чуть приподнял его, показывая, что готов отдать, – так, чтобы Корали надо было за альбомом тянуться. Надо посмотреть, какой рукой возьмет.

Левой! Она протянула левую руку!

ГАТАЦА выдал свое присутствие.

Сердце у него сжалось. Он сделал глубокий вдох, чтобы усмирить гнев и подавить желание заорать в полный голос, и, с трудом выговаривая слова, спросил:

– Скажите, у вас будет девочка?

Корали как-то странно на него посмотрела и, покачав головой, ответила:

– Нет. Мальчик.

Шарко теперь прикладывал все силы, чтобы сохранять хотя бы внешнее спокойствие, внутри у него все рвалось в клочья.

– А… а врачи за вами наблюдают?

– Конечно, но я…

– Вам делали УЗИ? Все нормально?

Молодая женщина совсем растерялась: чудной какой-то полицейский, вопросы у него один другого непонятнее…

– Да, разумеется, все нормально! Прекрасный мальчик, очень крупный. (Она улыбнулась.) И он… он все время шевелится. А еще, вы знаете, я никогда столько не ела, сколько сейчас, просто зверский аппетит – ем и никак не могу остановиться, видимо, мой мальчик – обжора! Да-да, все совершенно нормально, только с плацентой небольшие проблемы, но остальное…

– С плацентой? Гиперваскуляризация?

– Откуда вы знаете? И вообще – что все это значит, в конце-то концов?

Последние сомнения Шарко рассеялись. Корали носит в себе спящий ГАТАЦА. Убив свою мать, ее ребенок родится, вырастет и – до того, как мозг его разрушится и станет мозгом безумца, – возможно, успеет передать ретровирус своему ребенку… Проклятый цикл, который станет повторяться до тех пор, пока в этой семье будут рождаться дети. Он был потрясен, раздавлен тем, что ему открылось в этой семье.

Комиссар присел на корточки у дивана, где лежала будущая мать.

– А ваша бабушка по материнской линии, она жива?

– Господи, конечно жива! Что происходит, скажете вы наконец?!

Шарко еще не совсем разобрался в тонкостях работы вируса: получается, женщины, выносившие зараженных им мальчиков, погибают в родах, а те, у кого девочки, – нет. Почему? Как в этом случае действует ГАТАЦА? Столько вопросов крутится в голове…

– Мне известны некоторые факты, о которых я пока не могу говорить, потому что нам тут не хватает уверенности. Могу сказать только одно: дело именно в ваших бабушке и дедушке по материнской линии. Дело в генах, унаследованных вашей мамой. Отсюда и дефект… да, скажем, дефект, который передался вашему брату Феликсу… – Он замолчал, не решаясь сказать Корали, что «дефект» этот передался и ей самой, что чудовище, похожее на медузу, живет в ее собственной ДНК и в ДНК ее ребенка. – Мне надо поговорить с вашим дедушкой и с вашей бабушкой. Мне надо узнать, как протекала бабушкина беременность, были ли какие-то особенности, какие специалисты ее наблюдали…

– Дефект? Что еще за дефект? Мы никогда не слышали о том, что в нашей семье хотя бы что-то не в порядке с наследственностью! Если б было такое, дедушка наверняка хоть словом да обмолвился бы: он сам генетик и репродуктолог. И конечно же он сам наблюдал бабушку во время беременности! Неужели не заметил бы дефекта? Не представляю! Это его работа, и вряд ли в этом деле есть специалисты лучше него.

Комиссару показалось, что ему заехали кулаком в лицо.

– Ге… генетик, вы сказали?

– Ну да. Крупный ученый в этой области. Крупнейший даже. Сама я не очень-то в этом смыслю, но вроде бы когда-то давно он открыл какие-то сильно важные гены, и именно это открытие обеспечило ему всеобщее признание. Дедушка много лет руководит лабораторией инсеминации – это искусственное оплодотворение, к нему приходят пары, у которых из-за гормональной недостаточности проблемы с зачатием, и он консультирует их, помогает им завести ребенка. Чего вам от него надо? Повторяю: что происходит?

Шарко, боясь, что рухнет, встал. Теперь все было так ясно… Инсеминация – вот как это называется…

С покушением на Люси в Сан-Габриеле-да-Кашуэйра тоже стало все ясно. Жорж Нолан присутствовал при разговоре Люси с его внучкой. Комиссар вспомнил свой вопрос, нет ли у кого-нибудь из членов семьи америндских корней, и то, как оборвал его седоусый. Именно в этот момент ученый-генетик понял, насколько серьезно их расследование, и именно в этот момент заподозрил, что кто-то из них наверняка доберется до Бразилии. А Люси оставила ему свою карточку с номером мобильника. Сама того не зная, она доверила свою жизнь монстру, который, должно быть, сразу же связался с военными там, на границе джунглей, и попытался убрать любопытную, инсценировав несчастный случай.

Шарко с ужасом смотрел на молодую женщину. Пусть даже комиссар еще не был способен до конца понять ни важности сделанных им только что открытий, ни степени извращенности Жоржа Нолана, одно было ему совершенно ясно: этот «ученый» ввел вирус в организм собственной жены, сделав таким образом несчастными все грядущие поколения. Это он убил Еву Лутц, это он пытал Тернэ. В тиши своей лаборатории, он – возможно, день за днем – оплодотворял женщин с гормональной недостаточностью, встраивая в их ДНК смертельно опасный вирус. Но как человек, если он человек, может делать такие вещи?!

Дрожащей рукой Шарко вынул из кармана ручку и листок бумаги.

– Мне хотелось бы поговорить с месье Ноланом. Можете дать мне его адрес?

Корали долго молчала, вздыхала и поглаживала себя по животу, чтобы успокоиться.

– В это время он, скорее всего, в лаборатории – дедушка очень много работает. Его организация называется «Геномикс», она находится в Вильжюифе, рядом с Институтом по изучению рака.

Шарко, стиснув зубы, записывал. За его спиной появился муж Корали с зажигалкой в руке. Комиссар сложил листок, сунул его в карман и ласково пожал руку молодой женщины:

– Берегите себя, мадам Массон.

Оставив тем не менее свою собеседницу сильно взволнованной, он взял под руку ее мужа, вывел в прихожую и спросил там шепотом:

– Корали рассказывала вам, что ее мать умерла от катастрофического кровотечения во время родов? Тогда появился на свет Феликс Ламбер…

– Да, конечно, рассказывала.

– Тогда слушайте хорошенько: чтобы с вашей женой не произошло то же, что с ее матерью, вам надо немедленно отвезти Корали в больницу. Расскажите врачам все, что знаете о смерти Жанны Ламбер, втолкуйте им, что, если они ничего не предпримут, с Корали во время родов что-то может случиться. Что-то, отчего начинается катастрофическое кровотечение, от которого роженица умирает. Это генетический порок.

Молодой человек едва устоял на ногах. Шарко положил ему руку на плечо:

– Если вы сейчас же примете меры, возможно, найдется средство спасти жену. Только, прошу вас, ни слова ее деду. Все это – по его вине. Я еду в Вильжюиф.

По лестнице он слетел в секунду. В машине вынул из кобуры револьвер, зарядил под завязку и только тогда рванул с места.

57

Люси существовала вне времени. В глаза попал порошок, они налились кровью, стало трудно поднимать и опускать веки. Впереди пылал огромный костер, настолько огромный, что искры от него иногда разгоняли тьму. Люси сидела на земле по-турецки и не могла подняться, казалось, что ноги больше ей не принадлежат. Позади нее, вокруг нее под бой барабанов мужские голоса в унисон все громче выкрикивали какие-то слова, босые ноги отбивали ритм, комья земли летели из-под подошв… Буммм, буммм, буммм… В темноте мелькали руки, плечи, вырисовывались непонятные силуэты… Буммм, буммм, буммм… Люси чувствовала, что покачивается, что глазные яблоки вращаются в орбитах под воздействием летящих к ним фиолетовых стрел. Где она? Ей не удавалось поймать ни одной мысли, в голове все кружилось, как будто внутри черепа открылся туннель, ведущий в никуда, и в туннель этот стали вываливаться воспоминания… лица… Вот отец, вот мать, вот Шарко… Их лица кружатся, смешиваются, вытягиваются, их лица всасывает в себя чернильная глотка. Где-то в недрах ее черепа, в самой глубине, послышался детский смех – и сразу же перед глазами ме-е-едленно посыпался белый песок. Сначала неясные, туманные лица Клары и Жюльетты стали проявляться все четче. Люси протянула руку, чтобы дотронуться до девочек, но те сразу же растворились в ночи. Улыбки, потом слезы… Люси качалась взад-вперед, голова ее тоже качалась, только наоборот: сначала вперед, потом назад, а слезы заливали лицо. Потом она почувствовала, что падает, но чья-то рука, подставленная под затылок, ее удержала. Приласкала. Зернышки порошка из толченых грибов упали на раскаленные угли между ее расставленными ногами. Жгучим дымом обволокло голову. Люси на мгновение потеряла сознание, но тут же пришла в себя – уже в состоянии полубытия, раздвоения личности. Дым, запахи неведомых растений, корешков окутывали ее, раздражали.

Вдруг толпа раздвинулась, поднялся страшный гвалт, индейцы принялись размахивать топорами. По образовавшемуся проходу четверо мужчин принесли на носилках из ветвей и листьев женщину – совершенно голую, но всю разрисованную. Мужчины поставили носилки у костра. Рисунки словно бы обвивали огромный круглый живот.

К Люси подошел Шимо. Остановился рядом, вдохнул с ладони коричневатый порошок и сказал:

– Эти растения, которые мы вдыхаем, очень могущественны, они способны сделать многое, главное – исцелить больные тела и души. Вдыхайте, вдыхайте медленно и не противьтесь… Пусть вас унесет…

Он на несколько секунд закрыл глаза, а когда открыл – глаза его горели, как две головешки.



Шарко припарковался прямо под табличкой «Стоянка запрещена», вылез из машины и побежал, сунув «смит-вессон» за пояс. Он молнией пронесся мимо огромных корпусов Института Гюстава Русси и оказался у большого здания из стекла и стали с широкими, автоматически открывающимися дверями, над которыми светилась черно-красными буквами вывеска: «ГЕНОМИКС». Едва стали разъезжаться двери, он проскользнул в щель, кинулся к администраторше, помахал у нее перед глазами своим фальшивым служебным удостоверением и сообщил, что ему сию же минуту надо видеть Жоржа Нолана. Женщина потянулась к телефону, чтобы предупредить заведующего лабораторией о посетителе, но Шарко положил руку на трубку:

– Нет. Проводите меня прямо к нему.

– Видите ли, он работает сейчас в стерильном помещении на уровне «минус один», там, где собирают и исследуют образцы тканей, а нам туда вход воспрещен и…

Комиссар показал на лифт:

– На этом я к нему попаду?

– Только с беджиком и специальным ключом. Иначе никак.

– В таком случае позвоните ему и вызовите сюда. Только не говорите, что пришли из полиции, скажите, что его хочет видеть дочь.

Она повиновалась, а повесив трубку, сообщила, что месье Нолан сейчас поднимется сюда.

Шарко подошел к лифту, подождал, пока откроются двери, быстро вскочил внутрь, прижал Нолана к противоположной стенке, приставив к животу дуло револьвера, и прошептал:

– Спускаемся вместе.

Мгновение – и лифт остановился. Шарко увидел прямо перед собой стеклянную дверь, а за толстыми стеклами – большую комнату, уставленную сложной аппаратурой. Мужчины и женщины в масках и белых защитных костюмах сидели у компьютеров, нажимали на кнопки, запуская какие-то громадные машины – вроде бы криогенные установки.

– В кабинет! – приказал Шарко.

Пропустив Нолана и войдя сам, он сразу же запер дверь, снова прижал генетика к стене и хорошенько врезал ему по виску рукояткой «смит-вессона». Тот, согнувшись пополам, схватился обеими руками за голову. Полицейский вмазал ему еще раз – теперь по щеке.

– Даю вам десять секунд на звонок в Бразилию и расторжение контракта, имеющего отношение к Люси Энебель.

Жорж Нолан покачал головой:

– Не понимаю, о чем вы…

Шарко отшвырнул его в сторону, потом, приблизившись, сунул в рот генетика дуло. Поглубже.

– Пять, четыре, три…

Нолана сразу же затошнило, и он принялся кивать как китайский болванчик. Шарко вытащил дуло и, пока генетик, трясущийся всем телом от страха и нервного напряжения, отплевывался, быстренько подтолкнул его к телефону. Набор номера, ожидание… Потом – португальская речь. Шарко, ни слова не понимая, тем не менее догадался, что называются цифры, что говорят о деньгах. Наконец генетик повесил трубку и тяжело рухнул в стоявшее поблизости кресло на колесиках.

– Они на рассвете прошли по Рио-Негро в сторону уруру. Алваро Андрадес, который охраняет реку и держит там все под контролем, сказал, что пропустит их назад не задерживая.

Комиссар почувствовал громадное облегчение. Во всяком случае, Люси жива. Он подошел к Нолану, ухватился за воротник его сорочки и загнал генетика, вместе с креслом на колесиках, в угол.

– Я вас убью. Клянусь, что сделаю это. Но перед тем вы расскажете мне все, что знаете, о ретровирусе, похожем на медузу, о генетических профилях, о женщинах, умирающих в родах. Объясните, какие отношения вас связывали с Тернэ и связывают с Шимо. Мне нужна вся правда. Здесь и сейчас.



Наполеон Шимо кивнул в сторону будущей матери из племени уруру, мимо которой долгой процессией проходили другие женщины, старые и молодые, поочередно поглаживая роженицу по лбу. Рядом с антропологом, все так же покачиваясь – взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед, – сидела Люси. Слова, которые произносил Шимо, звучали в ее голове гулко, резонировали, расплывались, растекались…

– Вся магия уруру, главная их тайна и главное чудо – вот оно, перед вами. Самая фантастическая модель Эволюции, какую антрополог только и мечтает увидеть хоть однажды в жизни. Посмотрите, до чего эта беременная женщина спокойна, безмятежна. А ведь она точно знает, что умрет. В подобные минуты они все едины – совершенно удивительным образом. Разве вы замечаете в этом народе хоть какие-то признаки жестокости, а?

Глаза антрополога закатились, зрачки совсем исчезли из виду, потом появились снова, еще расширившиеся. На шее набухли черно-синие вены.

– Уруру точно знают, каким будет пол новорожденного. Если ожидается мальчик, мать гораздо больше ест, живот у нее вырастает огромный, и в последние четыре недели беременности она ощущает страшную усталость. Плод мужского пола вытягивает из матери всю энергию. Он хочет во что бы то ни стало явиться в мир и иметь в этом мире наилучшие шансы на выживание. Плацента, опутанная громадным количеством более толстых, чем обычно, сосудов, способна снабдить этот плод куда бóльшим, чем если бы предполагалось рождение девочки, количеством кислорода и пищи. И ребенок появляется на свет крупным, сильным, здоровым – на редкость здоровым…

Песни сменяли одна другую, ритм шагов становился все быстрее, лица кружились. Люси уже не утирала пот, соленые ручьи катились по щекам и жгли глаза. Ей не удавалось различить хоть кого-нибудь, хоть что-нибудь, кроме мутных силуэтов. Память тоже застилал туман, сквозь который еле пробивались река, катер… Люси видела себя: как она лежит на листьях, а к ней склоняется лицо Шимо. Лицо Шимо совсем рядом. Она слышит, как что-то ему рассказывает, как плачет… Что они с ней сделали? Когда они это с ней сделали?

Внезапно от толпы отделился мужчина, вооруженный обтесанным камнем с острым, как у скальпеля, краем. Индеец присел на корточки рядом с беременной женщиной.



Нолан молча вытирал сбегавшую струйкой с виска кровь. Губы его, до тех пор сжатые, злые, вдруг приоткрылись, и он произнес с презрением:

– Науку не продвинешь, изготовляя кресла на колесиках! Наука всегда требует жертв. Но вам этого не понять. Вам не понять того, что для нас ценно.

– Я уже сталкивался с психами вроде вас, уже слышал такие речи и уже видел таких, кто считает, что ему все позволено, а на других наплевать, других как бы и не существует. Не беспокойтесь о том, пойму я или нет, я хочу знать правду.

Генетик пристально посмотрел в глаза полицейскому, и в его взгляде, как и в тоне, тоже не было ничего, кроме презрения.

– Сейчас я размажу ее по вашей физиономии, правду, которой вы так добиваетесь. Только уверены ли вы, что вам на самом деле этого хочется?

– Я готов выслушать все что угодно. Начинайте с самого начала. С шестидесятых годов…

Молчание… Две пары глаз, пожирающих друг друга… В конце концов Нолан уступает:

– Когда Наполеон Шимо открыл в джунглях уруру, он обратился в мою лабораторию с просьбой сделать анализ нескольких проб крови индейцев этого племени, чтобы – для начала – разобраться в состоянии их здоровья. В действиях его не было ни малейшего дурного намерения, так поступают всегда: открыли новый народ – надо проверить, здоров ли он. Шел 1965 год, Наполеон начинал писать свою книгу и обходил тогда все антропологические институты, демонстрируя привезенные им кости индейцев. Но только я один был удостоен привилегии работать с ним, потому что он ценил мои труды и разделял мои идеи.

– Какие именно идеи?

– Например, о том, что не надо рассчитывать на увеличение продолжительности жизни. Рост числа стариков в обществе противоречит законам природы, ее изначальному выбору. «Геронтократия» приводит… она только создает лишние проблемы, она связана с ростом заболеваемости и заводит нашу планету в тупик. Старость, позднее потомство, любые лекарства, которые служат продолжению жизни, – это насилие над естественным отбором… – Генетик говорил с горечью, подчеркивая каждое слово. – Мы – это вирусы Земли, мы плодимся и не умираем. Когда Наполеон Шимо убедился, что среди мужчин племени Уруру, как и среди мужчин в доисторических племенах, нет стариков, убедился, что это племя само регулирует свою численность с помощью смертей и трагически заканчивающихся родов, он решил узнать, а что я об этом думаю как ученый. Исполняют ли уруру свои ритуалы потому, что так диктует их культура, что такова коллективная память, традиция, передающаяся из поколения в поколение, или это происходит лишь потому, что генетика не оставляет им выбора? Выяснилось, что взгляды у нас сходные, благодаря все возраставшему родству душ мы подружились, и Шимо привез меня туда, где до тех пор не ступала нога человека из цивилизованного мира, – чтобы я своими глазами увидел этих высоких светлокожих индейцев.



Наполеон Шимо сидел по-турецки, руки его спокойно лежали на коленях, пламя костра отражалось в его расширенных зрачках. Люси смотрела на костер, ей едва удавалось слушать антрополога: мешали собственные мысли, которые мелькали в мозгу наподобие молний, извергались из мозга кипящей лавой и разлетались камнепадом в ритме пляски высокого огня. Она видела раздавленные шарики мороженого на молу… летящую по шоссе машину… обугленное детское тело на прозекторском столе… Люси дернулась, будто от пощечины, и отвернулась. Она бредила, она пыталась расслышать сквозь вопли и завывания в собственной голове то, что говорил Шимо. Ей так хотелось понять.

– Вот этот человек напротив вас – он биологический отец ребенка, ему хочется помочь ребенку родиться на свет, прежде чем он убьет его мать.

Молодой индеец, разрисованный с головы до пят, встал на колени рядом с роженицей и стал что-то тихонько говорить, поглаживая жену по щекам. Люси не слышала, что он говорит, она слышала только голос Шимо – сразу и близкий, и далекий. И такой одурманивающий.

– Этот муж своей жены воспроизвел себя в ребенке, обеспечил своим генам будущее, ибо младенец родится крупным, сильным, здоровым и станет хорошим охотником. Этому молодому человеку всего восемнадцать лет. Скоро он найдет себе в племени других женщин, будет сеять свое семя еще и еще… Потом, несколько лет спустя, он покончит с собой во время другой церемонии, ибо он унаследовал от предков умение убивать себя быстро, без страданий, с уважением к традициям… Только представьте себе мое изумление, когда я открыл… образ жизни уруру – это было так давно. Они убивают женщин, давших жизнь мальчикам, но не трогают тех, у кого родилась девочка. Они убивают мужчин, не достигших тридцатилетия, но совершивших все, для чего их предназначила природа: эти юноши бились тогда, когда это требовалось, они произвели на свет потомство и продолжили таким образом существование своего племени в постоянном численном составе. Но почему, почему эта, такая особенная, такая жестокая культура дожила до наших дней в единственном племени? Какова тут была роль естественного отбора? Когда и как вмешивалась Эволюция? – Шимо глотнул темной жидкости, поморщился, сплюнул в сторону и продолжил: – Думаю, вы читали мою книгу? Ну и зря, ерунда – все, что там написано. Никакой особой жестокости уруру не существует просто потому, что она не успевает проявиться: при первом же признаке ее возникновения, едва только взрослый индеец увидит мир перевернутым, он приносит себя в жертву. Это племя должно быть для людей настолько же привлекательным, насколько пугающим, понимаете? Пусть люди боятся сюда ехать, пусть они боятся оказаться лицом к лицу с этими могучими гигантами-охотниками. Весь мир считает меня сумасшедшим, убийцей, кровожадным дегенератом, но мне от этого только лучше. Мне нужно, чтобы нас боялись. Этот народ – мой, и я никогда его не оставлю.



– Врожденное, приобретенное… Культура, гены… Ну и к чему пришли во всех этих дискуссиях? Культура индейцев – она зависит от ДНК, определяется наследственностью или сама влияет на ДНК, заставляет гены мутировать? Шимо был яростным приверженцем второй позиции. Он выстроил собственную теорию образа жизни этого племени, и теория эта целиком основана на принципах дарвинизма: дескать, все уруру – левши, потому что именно леворукость позволяла им побеждать противников, и эта особенность прописана в их генах, потому что с точки зрения Эволюции давала им бóльшие преимущества. Рождение мальчиков приводит к смерти роженицы, потому что это помогает мальчикам выжить, а выживают они в том числе и затем, чтобы завоевать впоследствии женщин и оплодотворить их. Девочки при рождении не убивают своих матерей, потому что, с одной стороны, выросши, они не станут ни охотиться, ни сражаться с врагом, значит, им не нужно быть сильными, а с другой стороны, матери девочки лучше уцелеть, чтобы она могла потом произвести на свет еще и мальчика. Мужчины уруру умирают молодыми, потому что еще в юности успевают обеспечить себе потомство – точно так же, как делали это кроманьонцы, и природа в них больше не нуждается. Что же до матерей, то они умирают в более зрелом возрасте только потому, что до того им следует позаботиться о воспроизведении рода и вырастить свое потомство… По мнению Шимо, именно культура уруру реально изменяла их генетику и создавала этот потрясающий образец Эволюции. Но я, я, напротив, убежден, что дело прежде всего в генетике и только в генетике. Я убежден, что именно гены вызвали к жизни эту культуру, основанную на человеческих жертвах. Я убежден, что уруру никогда не стояли перед выбором, а просто знали отроду: если они не хотят, чтобы матери мальчиков истекли кровью и умерли в ужасных страданиях, надо убить их раньше, до начала кровотечения. Я убежден, что необъяснимая жестокость, свойственная уруру, когда они вырастают, и означающая, что им пора покончить с собой, – чисто генетического происхождения, что она таится в глубине их клеток и совершенно не зависит ни от окружающей среды, ни от культуры. Обряды, ритуалы – это всего лишь суеверия и грим.

– И, когда стало ясно, что убеждения ваши противоположны, вы с Шимо решили на деле проверить, кто прав. У вас зародилась чудовищная идея противопоставить ваши теории… Тогда-то вы и стали практиковать искусственное оплодотворение, инсеминацию?

Нолан поиграл желваками.

– У Шимо немереное эго, он хочет всегда быть правым, не терпит ничьего превосходства, но при этом не способен принимать решения. Это не общая идея – моя. Только моя. Только я делал выбор в самых сложных, самых важных ситуациях. И мое имя, вовсе не его, следует запомнить!

– Запомним-запомним, уж по этому-то поводу можете не волноваться.

Генетик пожевал губу.

– Единственное, что удалось сделать Шимо, – заполучить власть над уруру. Благодаря этому, собственно, и возникла идея кори… МОЯ идея! И это я, не он, снимал на пленку свежих покойничков. Я выполнил всю грязную работу, чтобы он мог присвоить себе племя.

На губах у генетика выступила пузырьками пена. Шарко понимал, что здесь и сейчас проявляет себя одна из самых извращенных форм, в каких только может выражаться страсть человека: люди расточают сокровища своего разума с единственным намерением – умножать зло. Понимал, что перед ним воплощение архетипа ученого-безумца в чистом виде.

– Потом… потом я действительно занимался искусственным оплодотворением женщин неизвестной им спермой. Им, но не мне! Криогеника зародилась еще в тридцатых годах, и было проще простого организовать перевозку сюда, за тысячи километров от джунглей, за мороженных сперматозоидов уруру в маленьких криоконтейнерах. Ко мне часто приходили (да и приходят) добропорядочные семейные пары, которым не удается зачать ребенка. Слабые, неактивные сперматозоиды, дисфункции яичников… Некоторые женщины после осмотра требовали применить метод искусственного оплодотворения и ввести им сперму мужа. А для меня не было ничего легче, чем примешать к ней сперму уруру. Никто ничего не смог бы заметить – ни сразу, ни впоследствии: эти индейцы белокожие, черты лица у них как у белых, детей с генами уруру по внешнему виду от европейцев не отличишь. Единственное из полученного ими в наследство от уруру, что способно меня выдать, – это непереносимость лактозы. Ну и тот факт, что ребенок ничуть не похож на отца. Но даже в таких случаях семьи всегда находят оправдание и тому и другому. Да и сходство с кем-нибудь из родных тоже в конце концов находят.

Шарко крепче сжал рукоятку револьвера, никогда в жизни ему так не хотелось выстрелить.

– Вы даже собственную жену оплодотворили индейской спермой!

– Для вашего сведения: я никогда нелюбил мою жену. Не судите меня и, главное, не судите так скоро. Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о моей жизни. Вы понятия не имеете о том, что такое амбиции и что такое навязчивая идея.

– И сколько же несчастных женщин вы подобным образом оплодотворили?

– Я бы хотел провести инсеминацию десяткам, сотням женщин, но слишком велик оказался процент неудач, что-то не срабатывало. То ли техника была еще несовершенной, давала сбои, то ли сперматозоиды индейцев плохо переносили замораживание и транспортировку… В общем, сработало только в трех случаях, то есть забеременели только три женщины.

– И ваша… и бабушка Грегори Царно среди них?

– Да. Каждая из этих женщин родила по ребенку. Но у всех родились девочки.

– Одну из этих девочек, жертв инсеминации, звали Аманда Потье, она и стала потом матерью Грегори Царно, другая, Жанна Ламбер, родила Корали и Феликса…

Генетик кивнул:

– Три девочки с генами уруру в ДНК, носительницы ретровируса. Три девочки, которые, в свою очередь, произвели на свет семерых детей. Трех мальчиков и четырех девочек.

«Вот оно, поколение детей с генетическими кодами из книги Тернэ», – подумал Шарко.

– И это поколение из семи человек стало для меня поколением истины, – продолжал Жорж Нолан. – Феликс Ламбер… Грегори Царно… и пятеро остальных. Семь внуков уруру, семь обладателей генов уруру. Они родились в хороших, как говорится, семьях, они росли окруженные любовью, но предназначены были воспроизводить и воспроизводить схему жизни своего племени. Их матери умирали, если у них рождался сын, и выживали, если рождалась дочь. Они росли как нормальные дети, но, выросши, становились буйными и жестокими… Началось все с год назад. У Грегори Царно первого проявилось наконец то, чего я так ждал долгие годы. Царно было двадцать четыре года, Феликсу Ламберу двадцать два… Похоже, в нашем, цивилизованном, обществе вирус дает о себе знать раньше, чем в джунглях: ближе к двадцати, чем к тридцати. Вероятно, повлияло соединение с генами европеоидной расы, которые… которые, надо думать, и изменили слегка поведение нашего вируса. – Нолан вздохнул. – Я был прав – культура тут ни при чем, все зависит исключительно от генетики. Хотя в данном случае даже не совсем или не только от генетики, потому что – об этом я узнал куда позже – дело не в генах, дело в ретровирусе с невероятно эффективной стратегией поведения, в ретро-вирусе, который сумел найти отличное прибежище в людях из почти доисторического амазонского племени.

Несмотря на напряженную атмосферу, глаза Нолана блестели. Фанатика не переделаешь, он на всю жизнь сохраняет одну веру, идет к одной цели до конца, и никакая тюрьма не способна его исправить.

– А что за роль во всем этом была у Тернэ? – спросил комиссар.

– В то время я понятия не имел о существовании вируса. И не мог понять, почему умирают роженицы, какова истинная причина кровотечения. Думал, что проблема тут чисто иммунологическая, что связана она с иммунной системой и с переносом материала между циркуляционными системами плода и матери во время беременности. Тернэ же… конечно, Тернэ был не просто фанатиком, но и параноиком, только ведь он был и настоящим гением. Он знал назубок ДНК и – одновременно – механизм зачатия. Это он помог мне разобраться во всем, и это он обнаружил ретровирус. Представьте себе мое состояние, когда я впервые увидел этот вирус под микроскопом…

Шарко сразу же вспомнил жуткую медузу-убийцу, плавающую в собственном соку.

– Мы дали этому ретровирусу то же имя, что всей нашей программе инсеминации: Феникс. Я знал, что Тернэ попался на удочку, что он не откажется от возможности вести как акушер-гинеколог во время беременности женщину, которая носит в себе чистейший продукт Эволюции. Я наблюдал Аманду Потье, мне было известно, что она забеременела. Аманда была материализованным смыслом жизни Тернэ, его научного поиска, его исследований… Грегори Артюр ТАнаэль ЦАрно, ГАТАЦА – он стал почти что его собственным ребенком… Обладая такой, какая была у Тернэ, репутацией и таким опытом, ему ничего не стоило собирать образцы крови семи младенцев со дня их появления на свет, делать анализы, помогать мне лучше разобраться в Фениксе.

– Расскажите мне о Фениксе. Как эта мерзость работает?



Молодой индеец сдул с ладони порошок на лицо жены – у той сразу же широко раскрылись и покраснели глаза, – после чего дал ей прикусить палочку. Шимо смотрел на мрачное зрелище как зачарованный.

– Новорожденного сразу после появления на свет и смерти его матери доверят той женщине из деревни, которая впоследствии его вырастит, воспитает. Вот так вот уруру и обеспечивают себе бессмертие. Обычаи их жестоки, но племя пронесло их через тысячелетия. И если племя уруру еще существует, то именно потому, что ему удалось создать способ поддерживать природное равновесие, именно такое, какое угодно Эволюции. Племени уруру неизвестны периоды упадка, которые свойственны загнивающему обществу западного мира. Ему незнакомо это совершенно необходимое в цивилизованном обществе требование начинать размножаться все позднее, продолжать жизнь без какой-либо реальной пользы, существовать в той модели семьи, которая характерна для нас. Посмотрите только, до чего ущербен Запад, вспомните, какие болезни вот уже лет сорок просто-таки преследуют обитателей западного мира. Ни дать ни взять цепная реакция… Вы думаете, Альцгеймер – это что-то новое? А если я скажу вам, что нет, что этот синдром был всегда, но никогда не проявлялся исключительно из-за того, что люди умирали более молодыми? Болезнь дремала внутри нас и ждала своего часа: караулила, сидя в клетках. Сегодня любой человек может узнать, каков его геном, к каким заболеваниям он предрасположен – например, к раку. Наше будущее изобилует гнусными возможностями и ориентировано на них… Да мы уже сейчас становимся безумцами и ипохондриками. И Эволюция больше ничего не решает.

К Люси на мгновение вернулось сознание, и она прошептала: «А почему Ева Лутц…»

– Лутц заявилась сюда с потрясающей гипотезой, и гипотеза эта могла бы быть моей лет двадцать назад: культура битвы в обществе, которая «впечатывает» в ДНК черты, свойственные левшам, вынуждает и следующие поколения быть леворукими, потому что так они могут куда лучше сражаться… Причина изменений ДНК – коллективная память… Ева выдвигала МОЮ гипотезу, Ева была в точности как я. – Он распустил пояс на своей военной форме и показал широкий рубец в паху. – Пять лет назад я чуть не погиб. Нолан хотел тогда пойти дальше – чересчур далеко. Когда они с Тернэ обнаружили этот вирус и уточнили способ его действия, Нолан заговорил о проекте громадного масштаба, а если вы его знаете, то должны понимать, что означают такие слова в его устах. Речь в этом случае пошла бы уже не о нескольких смертях, а о внедрении живого вируса в генофонд человечества. Представьте себе удесятеренный с точки зрения могущества ВИЧ, который делает генеральную уборку мира! Я намеревался противостоять, и тогда он решил меня убить. С тех пор я и не высовываю носа из джунглей.

Он привел в порядок одежду, снова выпил. Люси старалась запомнить то, что он говорил… хотя бы отдельные слова: вирус… Нолан… Ей приходилось бороться с туманом, который ее обволакивал, пожирал мысли, стирал воспоминания.

– Когда Лутц добилась встречи со мной, у меня появилась идея. Мне захотелось узнать… узнать, проявились ли уже первые симптомы вируса у молодых людей мужского пола. То есть выросли ли некоторые юноши жестокими сверх всякой меры, подтвердились ли таким образом гипотезы Тернэ и Нолана. Ну и я подумал, что студентку можно использовать. И попросил ее, побывав в тюрьмах, составить списки очень молодых заключенных – левшей, страдающих приступами неуравновешенности и совершивших преступление с особой жестокостью. Ей просто надо было привезти мне список с именами и фотографиями. Тогда я понимал, что встречу в этом списке внуков уруру и что в таком случае все теории Нолана оправдались, а когда девушка не вернулась, понял, что она зашла дальше намеченного и что одержимость в научном поиске стоила ей жизни. Нолан убил ее…

Люси барахталась в тумане. Образы продолжали роиться в ее голове. Все там мешалось, и, когда послышались женские вопли, Люси показалось, что исходят они из самого центра костра… В шуме и гаме настоящего можно было различить голоса из прошлого… Закричали, идя в наступление, полицейские, и дрожащая, вся взмокшая Люси вдруг ясно увидела себя в рядах борцов за правопорядок. Вот они взламывают дверь, Люси идет за всеми, вот Царно – на полу… Она взлетает по лестнице, пахнет горелым… Вот дверь, вот комната… Вот другое тело – с открытыми глазами…

Это Жюльетта лежит здесь мертвая, лежит прямо перед ней, и глаза ее широко открыты.

Люси рухнула куда-то вбок, закрыв руками лицо, и пронзительно закричала.

Она царапала ногтями землю, слезы ее смешивались с этой древней землей, а там, впереди, окровавленные руки предъявляли небесам младенца, вырванного из утробы его матери. В последнем проблеске сознания она увидела, как Шимо склоняется над ней и шепчет, обдавая ледяным дыханием:

– А теперь я выпью вашу душу…



Нолан говорил спокойно, мелкими точными движениями стирая иногда со лба капли пота:

– Феникс вышел из утробы Эволюции и заразил тридцать тысяч лет назад целые поколения кроманьонцев. Думаю, исчезновение неандертальцев было каким-то образом связано с геноцидом со стороны кроманьонцев, подцепивших вирус, но это уже другая история, и мне нет до нее дела. Есть вот до чего: когда началась «гонка вооружений» между вирусом и человеком, таким, каков он был в зарождающихся западных обществах, преимущества были на стороне человека, и с течением веков вирус стал бессильным, превратился в «мусор», в ископаемое внутри ДНК. Зато на территории уруру он продолжал существовать, лишь слегка мутируя в ритме медленной эволюции этого изолированного племени, сохранившегося с доисторических времен почти в полной неприкосновенности. В западных странах культура развивалась слишком быстро, она вела за собой гены, ориентировала их, она брала верх над природой. Там – да, но не в джунглях же! В джунглях гены всегда сохраняли превосходство по отношению к культуре.

– Как он работает, этот вирус?

– Для того чтобы ребенок оказался заражен, достаточно, чтобы носителем вируса был один из родителей, все равно – мужчина или женщина. Феникс укрывается в хромосоме номер два, рядом с геном, который отвечает за леворукость: его наличием и обусловливается то, что человек рождается левшой. Однако для того чтобы пробудиться и начать размножаться, Феникс нуждается в ключе. Этот ключ… вернее, держатель такого ключа – любой самец с этой планеты, имеющий половую хромосому Y, ибо в ней ключ и хранится.

Шарко вспомнил, что книга Тернэ так и называется «Ключ к замку». Никаких больше сомнений: в названии содержится намек на вирус по имени Феникс. Еще один его ловкий трюк.

– Когда я инсеминировал больше сорока лет назад здоровых женщин, – продолжал между тем генетик, – они производили на свет зараженных детей. Это было поколение G1. Первое поколение – потому что вирус они получили от сперматозоида уруру, а стало быть, первыми должны были передавать его в наследство своему потомству. Предположим, что ребенок из поколения G1 родился не девочкой, как на самом деле случилось трижды, и обратим особое внимание на… на Жанну, мать Корали. – Он говорил о той, кого все считали его дочерью, хотя она не получила в наследство ни единого «отцовского» гена, как о чужой для него девочке, как о результате научного эксперимента, не более. – Жанна – носительница вируса. Когда, двадцать лет спустя после рождения Жанны, ее яйцеклетка при оплодотворении соединилась со сперматозоидом мужчины-европейца, будет ли эмбрион мужского пола или женского, решил случай. И Жанна родила сначала девочку, Корали, и только потом – мальчика, Феликса. Двое детей, зараженных вирусом, второе поколение, G2. В случае Корали отец-европеец передал будущему ребенку половую хромосому Х, и замок остался запертым, потому что Жанна не смогла его открыть. Но это не помешало Фениксу угнездиться в хромосоме номер два плода, обеспечив дальнейшую генетическую передачу вируса… Иное – с Феликсом. Тут-то как раз отец передал для оплодотворения свою хромосому Y, и эта хромосома, попав к Жанне и приняв участие в строительстве плаценты, сильно повлияла на весь ее организм. С момента проникновения отцовской хромосомы в матку замок, запиравший вирус, открылся, отчего спавший до тех пор в теле матери вирус стал активно производить белки и множиться с единственной целью: обеспечить себе выживание, а потом и размножение в другом теле. Экспансия вируса выразилась прежде всего в гиперваскуляризации плаценты, сопровождавшейся – в противовес – резким ослаблением других жизненных функций и ресурсов матери.

У вир уса бы ли, так сказать, на руках все козыри: убивая свою носительницу, он размножался при посредстве плода и гарантировал себе таким образом дальнейшую жизнь… Продолжение вам известно. Феликс вырос, стал взрослым мужчиной, возможно, имел с кем-то сексуальные отношения. А значит, он мог, в свою очередь, передать вирус будущим детям. Потом с ним произошло то же, что в принципе произошло с его матерью из поколения G1: в организме Феликса – на этот раз в определенных зонах мозга – вирус размножился и в конце концов убил своего носителя. Схема воспроизводится в любом случае одинаково. Зараженные мать или отец, новорожденные мальчик или девочка – и Феникс, который применяет свою стратегию точно так же, как это делает любой вирус или паразит. Стратегию, выражающуюся в трех словах: выжить, размножиться, убить. То, что Фениксу удалось выжить в племени уруру, объясняется довольно просто – тем, что здесь и человеку, и вирусу было куда легче преодолевать помехи и избегать нежелательных последствий. Племя, состоящее из молодых крепких людей, эволюция замедленная, величина племени регулируется сама собой, и все нужды уруру сводятся к тому, чтобы выжить и произвести на свет себе подобных. Остальное – особенно старение… это просто… просто излишки.

Он вздохнул, возведя глаза к потолку. Мог бы Шарко – своими бы руками прямо сейчас его придушил.

– Я все фиксировал в документах – с мельчайшими подробностями и с анализом. Последовательности мутировавшего Феникса, затем – немутировавшего, того, возраст которого тридцать тысяч лет. Вы и представить себе не можете, насколько важным было это открытие: когда год назад нашли в пещере кроманьонца. Человек, который в одиночку истребил целую семью неандертальцев… Да еще этот рисунок вверх тормашками… Я получил благодаря этому запись оригинальной формы вируса, о существовании которого знали в мире только трое, вируса, над которым мы корпели долгие годы. Стефан Тернэ постарался сделать все, чтобы половчее слямзить мумию кроманьонца и его геном…

– Но почему было не ограничиться записью генома? Зачем вам понадобилась мумия?

– Мы не хотели оставлять мумию в руках ученых, потому что в этом случае они наверняка снова извлекли бы из нее ДНК и восстановили бы геном кроманьонца. Изучили бы его как следует, обнаружили бы в конце концов разницу между древними геномами и современными, а стало быть, могли бы во всем разобраться и «переоткрыть» то, что открыли мы. – Он поцокал языком. – Тернэ жаждал непременно выставить мумию в своем домашнем музее, ну и пришлось малость повыкручивать доктору руки, чтобы от нее отделаться. Потом мы приступили к изучению генома, работа сразу же двинулась быстро и в верном направлении – генетика к тому времени настолько продвинулась вперед, что знаний для этого хватало. И все шло нормально, пока где-то с месяц назад Тернэ не позвонил мне в жуткой панике с сообщением о том, что есть одна студентка, которая сует свой нос в нашу тему – выискивает все связи леворукости с насилием… Девушку звали Ева Лутц… Я навел справки и выяснил, что эта самая Ева Лутц успела уже смотаться в Амазонию, а значит – наверняка вышла на Наполеона Шимо. Пора было вмешаться: ситуация становилась слишком опасной, к тому же Стефан Тернэ – что возьмешь с параноика! – слишком уж сильно запаниковал… Выхода не было, я прикончил их обоих, сжег кассеты с видеозаписями ритуалов уруру, уничтожил образцы и материалы по инсеминации, словом, ликвидировал все следы нашей работы… Но сделал при этом единственную ошибку, которая оказалась роковой: разрешил Тернэ в свое время сфотографировать мумию, а фотографий со стены его библиотеки не убрал… Только ведь мне никогда, никогда даже и в голову бы не пришло, что вы сумеете что-то с чем-то сопоставить!

Он сжал кулаки.

– Я хотел… я хотел дать жизнь настоящему Фениксу, хотел посмотреть, на что он способен – в сравнении со своим родственником уруру, мутировавшим и ставшим похожим на медузу, но мне не хватило времени. Вы даже не представляете объема работы, которую я проделал, не представляете, чем и скольким я во имя этой работы пожертвовал. Вы, простой полицейский «с земли», явились и все испортили. Вы не поняли, что Эволюция есть исключение из правила, а правило – угасание, пресечение рода. Вымирание. Нам всем суждено вымереть. И вам первому.

Шарко подошел ближе и вдавил дуло прямо в нос Нолана.

– Ваша внучка Корали вот-вот погибнет на ваших глазах, причем вы это знали заранее.

– Она не погибнет – она сыграет до конца отведенную ей природой роль. Должна решать природа – не мы с вами.

– Ваш фанатизм неизлечим, и – хотя бы из-за этого – я сейчас выстрелю.

Нолану хватило сил растянуть губы в ледяной улыбке.

– Ну и стреляйте. Стреляйте – и вы никогда не узнаете, кто остальные четверо, чьи генетические профили упрятаны в книге Тернэ. В крайнем случае вы сможете найти их слишком поздно – когда самое худшее уже свершится. А вы-то знаете, каково оно на вкус и цвет, самое худшее, комиссар.

Шарко стиснул зубы. Он боролся в эту минуту с самыми страшными демонами своей жизни за право не нажимать на спусковой крючок. И выиграл битву. Опустил оружие.

– Та, кого я люблю, должна вернуться живой, слышишь, мразь? Иначе я приду за тобой в самый глухой уголок тюрьмы, куда тебя упрячут до конца твоих дней и где ты столкнешься с мерзейшими образчиками вашей сраной Эволюции. Клянусь: я приду и разделаюсь с тобой!



Люси резко открыла глаза. Пейзаж колыхался, будто всё вокруг поставили на воздушные подушки. Урчал мотор. Пахло тиной. Внизу ощущалась дрожь. Она встала, поднесла руку к голове и внезапно осознала, что находится на палубе «Марии из Назарета». Теперь, похоже, кораблик плыл по течению.

Все вернулось на круги своя…

А что было?

Смертельно побледнев, Люси кинулась к леерам, там ее вывернуло наизнанку. Ее тошнило и тошнило, потому что ей открылась жуткая правда: одновременно с пейзажем и так же ясно, как пейзаж, она видела комнату близнецов с игрушками в фабричной упаковке… себя у школьной ограды в первый день учебы – одинокую фигурку, перекликающуюся с пустотой… мобильный телефон в углу детской… свои прогулки с Кларком вдоль стен Крепости… озабоченный взгляд матери, ее вздохи, намеки… Одна, одна, всегда одна – и не с кем поговорить, кроме собаки. Кроме стен. Кроме пустоты.

Желудок Люси опять свело. В джунглях, перекормленной наркотиками, ей открылось, что обеих ее маленьких дочек нет в живых. Что больше года она прожила бок о бок с призраком, с галлюцинацией, с созданием из дыма, которое явилось, чтобы поддержать ее, чтобы помочь ей пережить трагедию.

О господи…

Люси сделала несколько неуверенных шагов и подняла глаза на Педро, который, привалившись к перилам носовой части, жевал табак. Прямо перед ними виднелся пост Национального фонда индейцев. Вот они подошли ближе, вот прошли мимо – и те даже не попробовали их остановить, человек со шрамом, наоборот, сделал знак – давайте быстрее, быстрее… Он не пошевелился, увидев Люси, только смерил ее холодным своим взглядом, повернулся и ушел в будку.

Улыбающийся проводник подошел к Люси:

– Вот вы и снова с нами.

Люси с болью вдохнула, отерла слезы с лица. Ей казалось, что она вернулась из потустороннего мира.

– Что произошло? Я помню, как мы плыли по реке. Помню какой-то дым… и дальше – провал, черная дыра. Только картинки в голове – чисто личные образы… А где… где Шимо? Почему мы вернулись с полпути? Я хочу туда, в джунгли, я хочу…

Педро положил ей руку на плечо:

– Вы там были. Вы видели Шимо и его дикарей. Они и привели вас на катер… трое суток спустя.

– Трое суток?! Но…

– Шимо сказал ясно: он не желает больше никого у себя видеть. Никогда. Ни вас, ни меня. Но просил передать вам одну фразу… кое-что просил передать…

– Какую, скажите, – печально прошептала она.

– Он сказал: «Мертвые могут быть вечно живыми. Достаточно просто в это верить, и они возвращаются».

Договорив, проводник прошел к рулю, с важным видом прогудел в туманный горн и прибавил ходу.

Несколько часов спустя кораблик приблизился к пристани Сан-Габриела. На набережной, в толпе местных жителей, выделялась фигура европейца в темных очках и красивой серой рубашке.

Одна из дужек его очков была кое-как склеена и обмотана скотчем.

Люси почувствовала, что сердце у нее замерло, а из глаз снова потекли слезы. Она вздохнула и стала молча смотреть на угрюмые темные волны, под которыми изобиловали живые существа. Печаль затопляла ее, но она думала, что даже на самом дне, даже в самой глухой черноте могут таиться жизнь и надежда.

Эпилог

Северное небо отбрасывало серебристый свет на могилы. Люси перекрестилась, подняла воротник куртки, взяла под руку Франка, и они отошли от склепа, где покоились ее девочки. Холодный ветер, прилетевший не иначе как с полюса, срывал листья с тополей, напоминая, что трудный месяц ноябрь на пороге. Говорят, зима будет суровой, но для Люси и Шарко она все равно окажется ласковее лета.

Они в полном одиночестве добрались по аллеям кладбища к выходу и решили идти до центра пешком. День клонился к вечеру, но большие магазины не пустели, бездомные приставали к прохожим, выпрашивая милостыню, или грелись у продухов, откуда сочился теплый воздух, трамваи и автобусы, как обычно, выпускали из себя служащих, студентов, тех, кто просто надумал прогуляться. Каждый двигался своим маршрутом, но одновременно, даже не отдавая себе в этом отчета, участвовал в великом походе Эволюции.

Франк и Люси заранее договорились посидеть в кафе «Гран-Палас» и поболтать, но комиссар вдруг передумал, взял подругу за руку и потянул ее в сторону Старого города. Там, на улице Солитер, они зашли в неказистый на вид кабачок под названием «Немо». Вывеска сияла новизной: заведение недавно перекупил какой-то бывший шофер-дальнобойщик, – но внутри все пока осталось по-старому, и Шарко с порога, вдохнув запахи старого кирпича и ноздреватого цемента, почувствовал, как у него сжимается сердце.

Они сели за едва освещенный столик под сводами. Франк оглядывался по сторонам, глаза его сияли.

– Здесь я встретил Сюзанну. Служил тогда в армии… А с тех пор ни разу не заходил сюда…

Он взял ладонь возлюбленной в свои. Пальцы у него уже не просвечивали – снова стали нормальными, руки – сильными, крепкими и надежными.

– И вот в этом месте, таком для меня важном, я хочу повторить, Люси: я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. Если бы ты знал…

– Я знаю.

Они посидели, молча глядя друг на друга, так бывало часто, потом заказали две чашки горячего шоколада, и чашки почти сразу же поставили на стол перед ними. Шарко принялся водить пальцем по обжигающему краю.

– Вчера я узнал, что ты ходила к своему бывшему начальнику. Спрашивала его, можно ли перевестись в Париж, на набережную Орфевр… в уголовку. Даже прошение о переводе подала. Кашмарек очень тебя любит, он из-за тебя станет из кожи вон лезть, и, вполне может быть, все получится. Скажи, а зачем ты это сделала?

Люси пожала плечами:

– Разве непонятно? Я хочу быть рядом с тобой. Хочу, чтобы мы всегда были вместе. И в одной команде.

– Люси…

– Благодаря тебе и твоим открытиям, у Маньяна провели хорошую чистку, появились вакантные места. В Лилле мне больше нечего делать… да и слишком тут много воспоминаний… – Она печально вздохнула и прибавила: – Если, конечно, ты не выйдешь в отставку. Если выйдешь, я сделаю то же.

– Я не могу просить об отставке. Пока, во всяком случае. Кто-то убил Фредерика Юро поблизости от Орфевр, причем убил специально для того, чтобы впутать меня в это дело. На одежде трупа нашли следы моей ДНК, хотя я почти уверен в том, что не мог даже по неосмотрительности там их оставить. Юро был отцом девочек-двойняшек, и я убежден: этот кто-то знал о Кларе и Жюльетте, и убийство было осуществлено для меня. Теперь, когда мой ум прояснился, я уверен, что мне, посредством этого трупа, оставили послание.

Люси покачала головой:

– Знаешь, конечно, твой ум прояснился, кто спорит, но все-таки ты, как и я, знаешь, насколько часты случайные совпадения. Это было совпадение, ничто иное. Никто тебя не преследует. А это преступление – такой же мерзкий факт уголовной хроники, как тысячи других.

– Может быть. Но теперь, когда меня вернули на прежнее место, я не уйду с работы, пока не покончу с этим, самым последним, делом.

Люси бросила в шоколад сахар и стала помешивать в чашке ложечкой.

– Ладно. Тогда и я поступлю так же. Я хочу работать с тобой. Только с тобой, с одним тобой.

Шарко в конце концов улыбнулся.

– Ага. Только подумать, что два месяца назад мы клялись, что ставим на этом точку, черт побери.

– Клялись. Но пейзаж из «Алисы в Стране чудес» снова понесся, и у нас нет выбора.

– У нас нет выбора, – эхом откликнулся комиссар.

Они обменялись улыбками и поцеловались.

– Думаешь, из нас получится славный тандем, а?

– Мы вроде бы это уже доказали, а?

Потом они молча пили шоколад, глаза их затуманились, каждый вспоминал последнее расследование, такое еще близкое… Жорж Нолан выдал наконец-то список из семи имен, соответствовавших семи генетическим профилям из книги Тернэ. Молодые мужчины и женщины проходили сейчас обследование, им делали анализы, проводилась ультразвуковая диагностика, МРТ, – и они совершенно не понимали, что все это означает. Конечно, Нолан заговорил и кое-что сказал, но кто мог поручиться, что он не ставил каких-нибудь еще опытов, что не занимался искусственным оплодотворением других женщин, не записывая их имен в свои кондуиты? И еще… Были ли у него сообщники? Насколько далеко он зашел в своем безумии? Рассказал ли полицейским всю правду или только ее часть, упрятав остальное в тайниках своего больного мозга?

Что до Наполеона Шимо, то он так и живет где-то далеко в джунглях. Добраться до него, вытащить оттуда и заставить признаться в содеянном – все это ох как непросто.

Корали спасти не удалось. В клинику она попала уже тогда, когда миллионы крохотных медуз наводнили ее тело, ГАТАЦА размножался с первого дня беременности, и это сделало смерть роженицы неизбежной. Ребенок родился абсолютно здоровым и крепким, но внутри него дремало то же чудовище. Оставалось надеяться, что генетикам, биологам и вирусологам удастся найти средство уничтожить ГАТАЦА, прежде чем невинный малыш преобразится в зверя, как это случилось с Грегори Царно и Феликсом Ламбером.

Шарко крепко сжал губы, дурные и сладостные воспоминания путались в его голове, не отпускали. Эволюция творила чудеса, но умела наряду с этим показать и звериный оскал. Полицейский часто думал о фразе, которую произнес Жорж Нолан во время их последнего разговора: «Эволюция есть исключение из правила, а правило – угасание, пресечение рода. Вымирание». Он был прав… Природа постоянно экспериментирует, делает бесконечные попытки, проверяет миллионы и миллиарды комбинаций, из которых лишь нескольким удается продолжиться на тысячелетия. И в этой алхимии находят себе место для развития ужасы типа СПИДа, рака, ГАТАЦА, стихийные бедствия, серийные убийства… Природа не умеет отличать добро от зла, она всего лишь пробует решить невероятно сложное уравнение со многими неизвестными. И единственное, в чем можно быть уверенным: она, природа, пошла на огромный риск, создав человека.

В кабачок, держась за руки, вошла юная пара, юноша и девушка, они сели за круглый столик и сидели, застенчиво посматривая друг на друга. Люси прочитала в их глазах нежность, свидетельствовавшую о зарождении любви. Может быть, однажды их гены встретятся, их хромосомы сольются… Его голубые глаза, ее светлые волосы… Горбинка на носу, овал лица, ямочка на щеке… Кто что передаст, решит случай, и ребенок получится в чем-то – душой и телом – похож на маму, в чем-то на папу. Их любовь приведет к появлению на свет мыслящего существа – разумного, способного творить прекрасное, и это докажет, что мы не просто машины, обеспечивающие себе выживание.

Люси задумчиво посмотрела на Франка и – впервые с того дня, как они познакомились, – поймала себя на том, что пытается представить, каким могло бы быть дитя их любви. Уверенная в том, что к этому будущему существу перейдет что-то и от Клары с Жюльеттой.

Да, Клара и Жюльетта живут в ней, в тайных глубинах ее ДНК, а вовсе не вне ее, в двух метрах под землей! Достаточно искорки, чтобы ее сокровища вновь ожили – пусть и частично.

Эту искорку зовут Франк Шарко.