– А как Ева… откуда она могла… узнать о существовании… этой пещеры?
– Когда пещеру обнаружили, в некоторых научных журналах появились статьи об этом.
Проводник подошел к краю впадины. Лед словно втекал ручьями внутрь и терялся во мгле. Марк ткнул пальцем в черную отметину на скале как раз над входом в пещеру, в нижней части пока еще закупоренную льдами.
– Видите эту линию? Это старый уровень высоты ледника. Гляциологи считают, что такого уровня ледник достигал менее полувека назад. То есть пятьдесят лет назад пещера, в которую мы с вами сейчас войдем, была полностью накрыта льдом, а значит – недоступна.
– Потрясающе!
– Ну, я бы сказал, катастрофично! Ледники – это термометры нашей планеты, и нашу планету лихорадит.
Марк снял со своей спутницы связывавшую их веревку, свернул ее кольцом и положил в рюкзак. Люси со страхом глядела на вершину. Прямо перед собой она видела не имевшие ни начала, ни конца бороздки в камне, снега́, до которых рукой подать, синеву неба, спорившую яркостью с ослепительной белизной ледника. Молодой человек покашлял, чтобы привлечь ее внимание:
– Понимаю, что все здесь не похоже на Париж или на ваш север, но нам надо идти.
– В нагромождении социальных домов тоже есть своя прелесть.
Марк потянул спутницу за собой к самому краю черной пасти.
– Тут невысоко, всего метр, мы прыгнем вниз и окажемся под нынешним уровнем ледника. Потом нам придется пройти немножко, буквально несколько шагов, по льду, и мы достигнем ровного места. И войдем внутрь скалы. Предупреждаю, там очень холодно. Конечно, когда все было закупорено льдом и туда не проникал ни один солнечный луч, было еще хуже, но и сейчас… Чтобы вам было понятно: кромешная тьма в этом гроте царила в течение тридцати тысяч лет.
– Тридцать тысяч лет? Впечатляет!
– Очень скоро доступ в эту пещеру будет регламентирован, если не запрещен вообще, так что, пока местные политики дерутся между собой за обладание ею, мы воспользуемся тем, что она еще не принадлежит никому, и осмотрим ее.
Он стал спускаться первым: сел на ледяную ступеньку и съехал вниз к зловещей черной пасти. Одежда терлась об лед, шуршала. Затем, став напротив молодой женщины, он протянул ей руку:
– Ну, вперед!
Люси, в свою очередь, запрыгнула в машину времени. Синеватые слои льда позади нее, пласты, скопившиеся здесь за века и спрессованные временем, напоминали торт «наполеон» в разрезе. Сразу же прихватило морозом лицо, шею, все участки незащищенной кожи. Пар, который шел не только изо рта, но и от тела, образовывал в лучах резкого света причудливые спирали. Марк снял очки. Оказалось, что глаза у него голубые, еще более светлые, чем у самой Люси. Здесь, в этом пространстве вне времени, их взгляды встретились в первый раз.
– Мне всегда казалось, что женщина-полицейский должна быть… ммм… здоровенной такой уродиной.
– А мне всегда казалось, что у горного проводника должны быть голубые глаза. Так что вы не отступаете от правил.
– Зато вы, к счастью, составляете исключение! Только вот зачем настолько красивые женщины идут работать в полицию?
– Только ради того, чтобы заполучить при случае бесплатного проводника и отправиться с ним на прогулку по нехоженым дорожкам.
Он широко улыбнулся.
– Ладно, вернемся к нашим баранам. Сейчас мы находимся в святилище, появившемся еще до возникновения самого ледника. В месте, куда не ступала нога современного человека.
Несмотря на теплую одежду, Люси дрожала как осиновый лист, ей казалось, что лицо у нее окаменело.
– Тем не менее мы-то сюда ступили, – отозвалась она. – И теперь ничто не помешает нам приступить к завоеванию этого мира.
Марк кивнул и указал в глубь пещеры:
– Пещера довольно большая, метров тридцать в глубину. И именно там, в самой глубине, итальянские археологи обнаружили людей изо льда.
Люси вытаращила глаза. Может, она ослышалась?
– Людей изо льда? Скольких?
– Четверых. Они совершенно невероятным образом мумифицировались и отлично сохранились при низкой температуре. Мне рассказывали, что выглядели эти четверо так, будто их продержали тридцать тысяч лет в морозилке.
– Тридцать тысяч лет… всего лишь…
– Да пустяк, если представить себе путь эволюции!
– Тем не менее…
Марк глотнул воды из бутылки. Люси искоса его рассматривала. В этого типа, не слезающего со своей горы, запросто можно влюбиться… А он, вытерев губы, продолжил объяснения:
– Воздух тут сухой, и вода из тел мгновенно испарилась, глаза тоже исчезли, но мышцы лишь высохли и почернели. Поскольку кислорода в атмосфере ничтожно мало, тела не разложились, и все осталось, как было: волосы, лоскутья меха, орудия, лежавшие рядом с телами. Они просто высохли, как… как виноград, когда он превращается в изюм.
– Если я правильно помню школьный курс истории, это должны были быть кроманьонцы?
На ледяном полу пещеры лежал тонкий слой свежего сухого снега. Пляшущие в свете горящего факела снежинки превращались в золотые искорки, и зрелище было каким-то нереальным. Марк медленно двинулся вперед, Люси за ним. Проход сужался, потолок становился ниже, и им приходилось двигаться к цели согнувшись. Пробираться в глубину горы, сквозь тесное, зловещее ее горло.
– Здесь все несколько сложнее. Конечно, я не специалист, и меня не было рядом, когда нашли эту четверку, но палеонтологи, приезжавшие сюда, говорили почти с полной уверенностью, что только один мужчина кроманьонец, а трое остальных – мужчина, женщина и ребенок – неандертальцы. К сожалению, больше я ничего не знаю. Ученые действовали быстро, соблюдали полную секретность и старательно охраняли место работы, чтобы, не дай бог, не повредить мумии. Все, что мне известно: и сами мумии, и остатки их одежды, и их орудия – все было тщательно упаковано и загружено на вертолет при строгом соблюдении температурных условий и требований гигиены. Да, вот еще что: находку отвезли в Лион, в палеонтологическую лабораторию Высшей школы, чтобы там хорошенько исследовать.
– Лион отсюда не так уж близко. Почему туда? Почему не в Шамбери или Гренобль?
– Думаю, потому, что в Лионе исследования такого рода ведутся на более высоком уровне, и у них есть новейшее оборудование для самых разных анализов. Ученые, которые прилетали сюда, все сфотографировали, так что, поехав в Лион, вы сможете узнать подробности.
Голос Марка порождал под сводами пещеры странные отзвуки, и Люси мерещилось, будто они движутся к тесному склепу, чтобы, взломав его, добраться до древней тайны, похороненной во льдах, в самом сердце горы. Желтоватые лучи плясали по складчатым стенам, почва перестала быть скользкой, зубья кошек при контакте с ней зловеще позвякивали. Уверенность, с которой Люси прилетела сюда, словно испарилась. Куда ее понесло, к каким чертям, в какую преисподнюю? Может быть, если заговорить, обстановка станет менее гнетущей?
– То ли я не помню, то ли скорее не знала, что кроманьонцы и неандертальцы жили вместе…
– Да, жили вместе несколько тысяч лет. Потом неандертальцы с лица Земли исчезли, а Homo sapiens продолжал развиваться. Из-за чего конкретно вымерли неандертальцы, неизвестно, хотя несколько версий существует. Особенно популярна гипотеза о том, что все дело в похолодании, к которому неандертальцы так и не смогли приспособиться. Но у Евы были на этот счет свои идеи, она считала, что неандертальцев извели кроманьонцы.
– Как это «извели»? Речь о чем-то типа геноцида?
– Вот именно.
Геноцид… Опять этот термин, обозначающий человеческое безумие! Расследование новое, а сталкивается она с тем же, с чем и год назад. Люси постаралась отогнать нахлынувшие на нее воспоминания и сосредоточиться на сегодняшнем дне.
– Доисторический геноцид… Неужели такое могло быть?
– Гипотеза, которая имеет право на существование наравне с другими. Ева считала, что кроманьонец был крупнее, сильнее, агрессивнее неандертальца. А те, кто сильнее, намного лучше воспроизводятся, потому как при любом удобном случае убирают со своего пути соперников.
Люси не ответила. Она вспомнила о детенышах песчаных акул, пожирающих своих более слабых братьев, об этом внутриутробном состязании, конечная цель которого – распространить свои гены для умножения себе подобных. Потом ей вспомнился свойственный большинству людей врожденный страх перед змеями, пауками. Откуда берутся могучие инстинкты, делающие одних хищниками, других – хранителями, собирателями? Неужели они записаны в наших генах и передаются по наследству от прежних поколений?
Они осторожно обогнули кучку черной золы, готовую, казалось, разлететься во все стороны от малейшего ветерка. Следы древнего как мир огня. Люси представила себе почти обезьяньи лица в рыжеватых отблесках, закутанные в шкуры тела с острым запахом зверя. Вот они собрались вместе, вот сели поближе к огню… Она будто слышала их гортанные крики, видела капли пота на крепких кряжистых телах, уродливые тени, протянувшиеся по стенам пещеры. Ей стало жутко, она оглянулась, замерла на месте. Полупрозрачная ледяная стена исчезла, равно как и малейшие признаки дневного света. Прыжок в доисторические времена. Тут все по-настоящему. Ее воображение работало на полную катушку, подсказывая самые невероятные ходы. А если вдруг громадная лавина, и они с Марком окажутся засыпанными здесь, в пещере? А если ей не суждено больше никогда увидеть свою девочку? А если…
Люси бросилась вперед, нагоняя спутника, который ушел уже довольно далеко. Ей необходимо было заговорить, ей необходимо было снять напряжение.
– Марк, простите, ведь эти люди изо льда… они ведь больше не здесь?
– Разумеется, нет.
– Тогда зачем мы сюда пришли? И зачем Ева Лутц поднималась в горы, зная заранее, что тут ничего нет?
Проводник оглянулся и посмотрел ей прямо в глаза. Изо рта у него вылетали маленькие облачка пара.
– Затем, что кое-что здесь все-таки имеется.
Люси почувствовала, как сжимается горло, как стынет в жилах кровь. Голова у нее слегка закружилась. Такие усилия, такая высота, замкнутое пространство… Еще минут десять, и страх перед этим замкнутым пространством убьет ее. В ушах звучали крики Клары. Клара, Клара, Клара… Мамы там не было, мамы не было рядом. Она судорожно вздохнула, оперлась на стену. У нее оставалось единственное желание: увидеть Жюльетту, прижать ее к себе. Марк заметил, что со спутницей творится неладное.
– Вы как?
– Ничего-ничего… все в порядке… пойдемте дальше…
Наконец они добрались до самого конца пещеры. Круглое помещение, завершающееся подобием купола. Проводник поднес факел к стене.
Глаза Люси едва не выскочили из орбит.
Она увидела десятки рук, изображений рук – грубых, толстых, ужасных, обведенных красной краской или охрой. Марк подошел к одному из изображений и наложил на него собственную ладонь.
– Вот что сделала Ева, как только сюда попала.
– Ага… все руки – правые, да? Много-много правых рук…
– Вот именно. Доисторические люди прислоняли свою правую руку к стене и выдували краску из трубки, которую держали в левой, ведущей, направляющей руке. То есть они были левшами…
Люси, обхватив себя руками, чтобы согреться, и стараясь дышать через шарф, рассматривала рисунки на стене. Она представила себе этих людей каменного века – первобытных, диких, но уже стремившихся запечатлеть свои умения, показать культуру своего племени, оставить следы своего существования. Коллективная память, которой десятки тысяч лет.
– Ева сделала несколько снимков, и это открытие было для нее… ну, как закуска, если можно так сказать. То, что ее заинтересовало по-настоящему, находится позади вас. На другой стене.
Люси быстро обернулась и увидела нечто невообразимое.
На многоцветной фреске было изображено стадо туров. Дюжина скачущих животных, красных, желтых, черных, – казалось, они убегают от невидимого охотника. Четкие, точные линии, проработанная композиция, ничего общего с той примитивностью, часто приписываемой искусству доисторического человека.
Вот только все туры были нарисованы вверх ногами.
Как пейзаж в камере Грегори Царно.
Потрясенная увиденным, Люси подошла поближе, провела пальцами по гладкой поверхности стены. Эти первобытные существа показались ей вдруг совсем близкими. Как будто шепнули ей что-то на ухо.
– Когда, вы сказали, была открыта эта пещера?
– В разгар лыжного сезона. В январе нынешнего года. А забавные эти рисунки вверх ногами, да? Не понимаю, откуда у кроманьонца или неандертальца – под и пойми, кто тут рисовал, – могла взяться подобная ясность сознания? И главное, с чего он вдруг нарисовал все вверх тормашками? С какой целью?
Люси напряженно думала. Пещеру открыли в январе 2010 года. Грегори Царно посадили за решетку в сентябре 2009-го. И если верить психиатру, он уже тогда рисовал эти свои картинки шиворот-навыворот. Стало быть, он никак не мог знать о существовании этой фрески.
Надо признать очевидное. У двух человек, живших с разницей в тридцать тысяч лет, имелись одинаковые симптомы. И оба, по-видимому, были левшами.
Необычный случай, ничего подобного в литературе по неврологии не описано, сказал тюремный психиатр. А Люси столкнулась с этим дважды за два дня. Два случая, разделенные тысячами и тысячами лет.
У Люси возникло ощущение, будто они с Марком осквернили могилу. Что тут произошло, в этой пещере? Эти люди изо льда, они были застигнуты бурей, погибли от холода или им не хватало пищи? Зачем один кроманьонец и целая семья неандертальцев забрались сюда, в глубь горы? Эти существа разной породы жили бок о бок, что бы там ни утверждали ученые сторонники первобытного геноцида? Могли ли у них рождаться общие дети, несмотря на генетические расхождения? Если могли, то нормальные дети или чудовища? Может быть, в наших клетках еще живет капелька неандертальца?
«Вполне возможно, Ева Лутц, увидев эту фреску в каком-нибудь научном журнале, решила посмотреть на нее собственными глазами», – подумала Люси. Вполне возможно, исследовательнице захотелось почувствовать этих существ из другой эры. Понять, как они жили, как действовали, что означали их рисунки.
Какую цепную реакцию в ней включило это открытие? К каким выводам она пришла? И имеет ли все это отношение к ее убийству?
Столько вопросов – и ни одного ответа. Люси обернулась к Марку:
– Больше Ева Лутц ничего вам не рассказывала?
– Нет. Сфотографировала эти рисунки, и мы спустились. Внизу она расплатилась со мной и уехала. Больше я ее не видел.
Люси некоторое время простояла в задумчивости, пытаясь поставить себя на место Евы. Куда Лутц отсюда поехала? Прямо домой, в Париж? Ей хватило того, что она побывала в пещере и сделала несколько снимков? Или любопытство повело ее дальше – в палеонтологическую лабораторию, чтобы встретиться там с доисторическими существами? Кроме всего прочего, Лион ей по пути.
Сомнений нет только в одном: свидание с четырьмя существами из другого времени, которые хранили свои тайны во тьме пещеры, оказалось для Евы роковым, потому что тайны эти не должны были быть открыты.
18
Пятый округ Парижа. Поляна в Ботаническом саду в такие утра волшебно хороша: оранжевый, этот особенный свет, какой увидишь только в конце лета, падает по косой на кроны толстенных столетних кедров и осыпает каплями листву. В конце еще влажных от вчерашнего дождя аллей затерялись те, кто пришел сюда, чтобы побегать, садовники в преддверии холодов начали подстригать кусты. Время, когда здесь появляются толпы парижских школьников, еще не наступило, и потому все вокруг, и в самом парке, и в музеях, спокойно, все склоняет к отдыху.
Шарко и Леваллуа вошли в вестибюль Большой галереи эволюции, расположенной в приземистом старомодном строении. Через стеклянный потолок над ними сюда проникал, заливая три яруса экспозиции вокруг центрального зала, все тот же оранжевый свет. Отсюда, даже не заходя в экспозиционные помещения, можно было увидеть странные скелеты, головы превращенных в чучела жирафов, сотни стендов, на которых нашли приют сотни родов животных. Жизнь, какая она есть, обнаженная, без покровов.
Мадам Жаспар с большой картонной папкой в руках ждала их в приемной. На Клементине были коричневые брюки с застроченными складками и рубашка цвета хаки с карманами – в таком наряде приматолога легко было принять за экскурсовода или за любительницу походов, заблудившуюся в шумной столице.
Полицейские подошли, поздоровались, Шарко от души улыбался.
– Как поживает Шери?
– Ей все еще трудно дается общение, и это понятно: в таком преклонном возрасте нужно много времени, чтобы прийти в себя. Ведь психологов для шимпанзе не существует, – вздохнула Клементина и быстро сменила тему: – А как дела у вас – вы продвинулись?
– Да, немного. Сейчас мы стараемся собрать побольше данных, чтобы, пользуясь выводами, которые напрашиваются сами собой, построить убедительную версию. – Комиссар глянул на папку в руках собеседницы. – И на самом деле я сильно рассчитываю на ваш рассказ о научной работе Евы.
Жак Леваллуа, не принимавший участия в разговоре, похлопал комиссара по плечу:
– Я попробую найти директора или кого-нибудь еще, кто просветит меня насчет ископаемых. Пока!
Жаспар посмотрела вслед молодому полицейскому, перевела взгляд на турникеты.
– Если не возражаете, поговорим в галерее – мне кажется, нет на свете лучшего места, чтобы рассказывать о том, о чем я собираюсь вам рассказать.
Шарко достал было бумажник с намерением идти в кассу, но Клементина протянула ему билет:
– У меня тут кое-какие льготы, галерея в каком-то смысле мой второй дом.
Комиссар поблагодарил. Он больше тридцати лет прожил в Париже и близ Парижа, но ни разу не посетил галереи, как, впрочем, и большинства парижских музеев. Суд, тюрьма, психиатрическая больница – вот его места. Ритм его жизни задает мрачный ряд этих учреждений.
Они миновали барьер и оказались в центральном зале, прошли между представленными в натуральную величину обитателями океанских глубин: акулами, морскими слонами, гигантскими скатами. Самым впечатляющим экспонатом здесь был подвешенный к потолку огромный скелет кита – при взгляде на него становилось ясно, что природа еще хранит великое множество тайн. С помощью какого колдовства были созданы невероятные, размером почти со взрослого человека и весящие не меньше взрослого человека позвонки? Была ли какая-то конечная цель у этой идеально выполненной работы?
Комиссар вслед за Жаспар поднялся по лестнице на второй этаж, целиком отданный обитателям суши. В центре размещались сотни животных, обитающих в джунглях, и казалось, что все они устремились в разные стороны от воображаемого огня – застывшие на бегу буйволы, львы, гиены, антилопы. Пройдя мимо нескольких длинных витрин, Клементина остановилась у стенда с чешуекрылыми бабочками, и Шарко увидел сотни насекомых вроде бы в полете, а на самом деле приколотых к пробковой доске, пронумерованных и предельно точно описанных в этикетке: тип, класс, отряд, подотряд, семейство, вид, род. Рядом с этим стендом стояла банкетка, на которую Жаспар села сама и пригласила сесть спутника, после чего открыла наконец-то свою большую зеленую папку.
– Я хочу отдать вам копию диссертации Евы. Там, на полях, вы найдете мои комментарии.
Каждое слово приматолога казалось взвешенным, речь ее звучала очень серьезно, а лицо было усталым, осунувшимся. Шарко голову бы дал на отсечение, что Клементина ночь напролет читала диссертацию и не спала ни минуты. Рядом с ними стали устраиваться студенты с альбомами в руках, расселись по-турецки и затихли, шурша фломастерами по бумаге. Художники… Наверное, у них сейчас курс рисования с натуры…
Шарко отвернулся от студентов и сосредоточился на разговоре с Жаспар.
– Расскажете, что за открытие сделала Ева Лутц?
Клементина задумалась. Казалось, она ищет слова, наиболее подходящие для такой сложной темы.
– Лутц обнаружила связь между леворукостью и склонностью к насилию.
Насилие.
Слово взорвалось в мозгу комиссара как петарда. Потому что именно это слово было ключевым в его прошлогоднем расследовании, и вот теперь вернулось – как гром среди ясного неба. Потому что он, едва услышав это слово, вспомнил Грегори Царно. Потому что он сразу же подумал и о Сьюдад-Хуаресе, городе крови и огня, городе, где насилие принимало самые ужасные, самые грубые формы. Существует ли связь между этим мексиканским городом и Царно? Что их связывает? Насилие?
Насилие, насилие везде, насилие в любой форме, как странно оно преследует комиссара, приклеилось к нему, будто заразная болезнь.
Клементина вернула его к реальности:
– Для того чтобы вам стала понятна суть ее работы, мне надо сначала познакомить вас с несколькими главными – и необыкновенно интересными – принципами Эволюции. Только постарайтесь слушать меня внимательно.
– Изо всех сил постараюсь, – пообещал Шарко.
Жаспар обвела рукой окружавшее их пространство фантастического музея, кем только не населенное: рыбы, жесткокрылые насекомые, ракообразные, млекопитающие…
– Если все эти виды животных встречаются сейчас на нашей планете, если вот такая маленькая хрупкая стрекозка существует, то существует она только потому, что оказалась лучше приспособлена к жизни на Земле, чем огромный динозавр. Посмотрите на экспонаты галереи, всмотритесь в наросты на коже животных, на форму раковин, на хвосты, на окраску. Все, что вы видите, буквально кричит об одном: это средства адаптации, которые нужны либо для нападения, либо для защиты, либо для маскировки.
Она указала на отдельно стоящую витрину:
– Видите вон там, напротив, двух бабочек? На самом деле это два вида одной и той же бабочки, которая называется березовой пяденицей. Вглядитесь в них как следует. Что-нибудь заметили?
Шарко заинтересовался. Он встал, заложив руки за спину, и подошел к витрине поближе.
– Мне кажется, они совершенно одинаковые, вот только крылья у одной скорее белые с черным узором, а у другой – черные с белым.
– Точно. Так вот, комиссар, в девятнадцатом веке в Англии преобладали светлые пяденицы. Днем эти бабочки были незаметны на стволах берез, и это сохраняло им жизнь. Именно потому, что птицы не видели их, а стало быть, и не ели, бабочек с серо-белой окраской крыльев с темными пятнышками стало большинство. Скажете, черные пяденицы незаметны ночью? Да, так, только ведь ночью и светлые особи не очень заметны – в темноте!
– А что? Логично. То есть лучше было родиться на свет белой пяденицей, чем темной…
– Да. И если бы ничего не произошло, черные пяденицы так бы все и вымерли. Поскольку они оказались хуже приспособлены к окружающей среде, более уязвимы и генетически менее конкурентоспособны, естественный отбор по идее неизбежно отбраковал бы их, исключив из живущих на нашей планете видов.
– Ага, как тех самых хромых уток…
– Совершенно верно. Однако шло время, и энтомологи заметили, что светлые березовые пяденицы встречаются все реже и реже, зато темных становится все больше. И за сто лет картина полностью переменилась: в наши дни превалируют черные бабочки.
Жаспар тоже поднялась, подошла к Шарко, встала рядом с ним. Комиссар, глядя на ее отражение в витрине, заметил, как заблестели глаза приматолога.
– Ну, скажите теперь, почему же принципы естественного отбора так изменились?
– Надеюсь, вы мне это скажете.
– На естественный отбор повлиял человек! Индустриальная эра принесла в Англию проблемы, связанные с загрязнением воздуха. В лесах вокруг промышленных городов стволы берез чернели от копоти, с них исчезали лишайники. В подобных условиях светлым бабочкам было все труднее и труднее выживать, их окраска переставала быть покровительственной, а вот темная, черная такой становилась. Перед вами типичный пример влияния деятельности человека на естественный отбор: если сейчас темные пяденицы оказались лучше приспособленными к окружающей среде, если они могут свободно размножаться, и их стало неизмеримо больше, чем светлых, – «виноват» в этом только человек.
– Вы хотите сказать, что индустриализация, человек способны менять выбор природы? И даже, получается, имеют по сравнению с естественным отбором какие-то преимущества?
– Да, совершенно верно, причем добавлю: положение становится все хуже и хуже. Впервые со времен появления на Земле человека эволюция, основанная на том, что наследственная информация передается от одного поколения другому многими тысячами генов, уступает в скорости эволюции, которую определяют культура и индустриализация. Мы шагаем вперед быстрее, чем природа. Как вы думаете, почему сейчас так часто ставят диагноз «аллергия», хотя лет пятьдесят назад ни о чем таком и речи не было? Да потому только, что иммунитет, этот богатырь, защищавший нас десятками тысячелетий, ничего больше не может и сам еле дышит из-за обилия вакцин, антибиотиков и других лекарств, которыми нас пичкают ежедневно. Ну и если обозначить процесс схематически, очень грубо, потому что иммунитет ведь, не обладая разумом, ничего не может делать сознательно, – он создает аллергии. Просто для того, чтобы хоть как-то сработать, хоть как-то обозначить, что он есть, и сохранить свою эффективность на случай атаки какого-нибудь неизвестного доселе вируса.
Она кивнула в сторону демографической кривой, показывающей рост населения с течением времени. Ближе к началу – тысячи человек, спустя несколько веков – миллиарды и миллиарды. Человечество, казалось, распространяется по планете подобно вирусу. У Шарко холодок пробежал по спине.
– И еще одно очень важное положение, о котором вам надо помнить: всякое человеческое существо, живущее сегодня, есть продукт эволюции. В чистом виде. Вы сами – существо, до невероятной степени адаптированное к окружающей среде, так же как я, так же как африканец в своей хижине, в самой глуши, пусть даже он живет в самых что ни на есть первобытных условиях.
– Что-то мне кажется, я не так уж хорошо адаптирован…
– Тем не менее это так, уверяю вас. Если вы сегодня живете на земле, то только потому, что ни один из ваших предков не умер, прежде чем оставить потомство, и так – с начала времен. Больше двадцати тысяч поколений, комиссар, сеяли свои зернышки, пока дело дошло до вас.
Шарко смотрел на все это разнообразие форм, оттенков, размеров. Он оказался внутри круга, где матушка Природа проявляет свое могущество, и хочешь не хочешь, а смиришься, призна́ешь себя побежденным. Мало-помалу полицейскому становились яснее цели и задачи, с которыми сталкиваются некоторые биологи: им позарез надо понять все «как» и «почему» живой жизни – так же, как ему самому необходимо бывает проникнуть в сознание убийцы.
А Жаспар, чувствовавшая себя в своей теме как рыба в воде, продолжала уже с горячностью:
– Ваши предки переживали войны, голод, природные катаклизмы, чуму, наводнения, чтобы иметь возможность произвести на свет дитя, и дети эти, вырастая, сами начинали распространять свои уникальные гены, – так вот и шло до вас. Отдаете ли вы себе отчет в том, какую невидимую битву вели наши с вами минувшие поколения, чтобы мы с вами могли сегодня вот так вот спокойно беседовать? И так ведь – с каждым из семи миллиардов человек, населяющих нашу планету. Да, мы существа, адаптированные до невероятной степени!
Здесь, в Галерее эволюции, ее слова звучали по-особому. Полицейский чувствовал, что они растрогали его, взволновали. Он подумал о своей погибшей дочери Элоизе, сбитой автомобилем. Его кровь, его гены, все эти тысячелетние усилия его предков в одну минуту оказались сведены на нет, его линия внезапно оборвалась. Он умрет, и после него никого не останется, река его жизни остановится, не потечет дальше. Неужели он – ошибка природы, ее оплошность, неприспособленное существо, результат ее бессилия или истощения, тот, кого она сама, или случай, или совпадение сочли нужным выбросить на помойку?
Повода для этого не было, но он попытался придраться к словам Клементины, чтобы вернуться к расследованию. Только вкус крови, запах охоты и могли его успокоить, вынудить забыть об остальном.
– Ну и зачем вы все это рассказываете, Клементина? К чему ведете?
– К научной работе Евы. Если существует леворукость, этому должна быть причина, точно так же, как есть причина, по которой пяденицы бывают светлые и темные. И студентка нашла эту причину. То, что навело девочку на след, было с самого начала на фотографии, висевшей на стене ее комнаты. Речь о виде спорта, которым она сильно увлекалась, – о фехтовании. Мы часто не замечаем очевидного, того, что прямо перед глазами.
Комиссар вспомнил снимок в рамке, который снял со стены во время обыска у Лутц. Две вооруженные фурии, обменивающиеся уколами рапир. Рапиры у обеих в левой руке. Левши… Жаспар тем временем двинулась вперед – в направлении арктического раздела экспозиции. Животные с белым мехом, спасающим их от мороза и позволяющим оставаться незаметными на льду, млекопитающие с толстым слоем жира под кожей… Любой экспонат свидетельствует об адаптации к окружающей среде.
– Ева Лутц составила очень точные статистические таблицы. В ее работе можно найти множество ссылок на разные источники информации, все датировано. Оказывается, в тех видах спорта, где состязание сводится к единоборству в том или ином виде, почти пятьдесят процентов спортсменов – левши. Будь то бокс, фехтование или дзюдо. При этом чем дальше по условиям соревнования находятся друг от друга противники, тем этот процент меньше. Соотношение остается верным, скажем, для пинг-понга, а вот для тенниса или командных игр оно уже совсем другое.
Жаспар открыла папку, перевернула несколько страниц и остановилась на той, где была фотография отпечатков рук на стене пещеры.
– Опираясь на эти данные, Ева попыталась проследить, как было с леворукостью в течение веков. И обнаружила при этом, что бо́льшая часть наскальных рисунков и фресок, датированных палеолитом или неолитом, выполнена левшами. Из этого следует, что среди первобытных людей левшей было куда больше, чем сейчас, и что с ходом эволюции левши должны были постепенно исчезнуть, как чуть не исчезла черная березовая пяденица.
Клементина продолжала листать диссертацию Лутц, пока не добралась до следующих снимков.
– Затем Ева обратилась в музеи и арх ивы и сделала там копии большого количества документов, датированных отдаленными от нас эпохами. Особенно она интересовалась готами, викингами и монголами, то есть народами, славившимися своей жестокостью. И вот – посмотрите на фотографии их оружия, их орудий. Лутц обращала внимание главным образом на форму этих предметов, на направление вращения сверла в материале, на следы зубов, оставленные, например, на деревянных ложках: они будут разными у едока, который держит ложку в правой руке, и у того, кто в левой. – Она показала пальцем на характерные следы. – Изучая музейные и архивные коллекции, девушка сумела выяснить соотношение левшей и правшей у этих свирепых народов, причем оказалось, что среди них левшей больше, чем у других племен и народов, живших в ту же эпоху. Ева проделала титаническую работу, она перелопатила кучу документов, встретилась с множеством людей, она была неутомима в поиске и очень умна. Кто кроме нее мог увидеть подобное и кто бы стал рыть сразу в стольких направлениях? Наверное, у нее не оставалось времени на сон, и я теперь понимаю, почему она почти порвала отношения со своим научным руководителем. Она стояла на пороге выдающегося, грандиознейшего открытия в эволюционной биологии.
Шарко протянул руку, и Жаспар передала ему несколько ксерокопий. Он всматривался в графики, цифры, фотографии, а Клементина, по мере того как он переворачивал страницы, комментировала:
– Сейчас вы смотрите большой раздел диссертации Евы, относящийся к нашим дням. То, как эта совсем юная девочка рассматривает современное общество, тоже необычайно интересно. Она обнаружила место, где за последние пятьдесят лет произошло огромное количество убийств, и ее выводы основаны на материале, полученном из мексиканского города, который считается одним из самых опасных в мире. Это Сьюдад-Хуарес. Не знаю, каким образом она добыла оттуда информацию, но впечатление такое, будто она добралась непосредственно до протоколов мексиканской полиции.
Шарко ахнул и невольно прикрыл рот рукой: завеса над одной из тайн приоткрывалась, путешествие Лутц в Мексику, кажется, нашло свое объяснение.
– Да, так, наверное, и было, потому что Ева летала туда за неделю до прихода в ваш центр, – сказал он приматологу. – Мы нашли ее имя в списках пассажиров.
Пораженная Жаспар несколько секунд не находила слов.
– Господи, лететь в такую даль, чтобы получить информацию! Нет, Ева была совершенно необыкновенной!
– А что она искала в протоколах полиции? Наверное, тоже левшей?
– Вот именно! Она хотела узнать, каков процент левшей среди крайне жестоких преступников, проживавших в столь опасном для жизни месте. Соизмерима ли пропорция с той, что наблюдалась во времена варваров? Соответствует ли она той, которая характерна для нашей цивилизации в целом, предполагающей, что на десять правшей приходится один левша?
Шарко просматривал страницу за страницей, окидывая вопросительным взглядом колонки цифр, потом вдруг остановил собеседницу, когда та собралась было продолжить объяснения:
– Сначала скажите мне, пожалуйста, вот что. Эти спортсмены, эти доисторические люди, эти варвары… Допустим, левшей среди них намного больше, чем правшей, допустим, пропорция выше средней, ну и что? Вы говорили о связи леворукости со склонностью к насилию. Где и каким образом она проявляется, эта связь?
В одной из витрин, мимо которых они шли, под стеклом лежали книги – научные труды Ламарка и Дарвина. «Происхождение видов» было раскрыто. Первое или одно из первых изданий. Пожелтевшая бумага, старинный шрифт, Жаспар застыла в восхищении, но, погладив витрину, все-таки обернулась к собеседнику:
– Ева обнаружила и доказала, что левше в тех сообществах людей, где все решалось борьбой, приходилось легче, чем правше, то есть леворукость там была завидным преимуществом и помогала выжить.
Жаспар помолчала, чтобы комиссар успел переварить информацию, затем продолжила:
– По ее высказанному в диссертации мнению, левши и существуют-то сейчас только потому, что лучше сражаются, и потому, что, умея нападать с неожиданной стороны, обладают стратегическим преимуществом в битве. Представьте себе поединок между правшой и левшой. Левша привык иметь дело с правшами, а правшу, как правило, выбивает из равновесия уже сама возможность противника использовать левую руку или левую ногу в качестве ведущей, правша не ждет удара с той стороны, с которой левша наносит ему этот удар, и именно благодаря тому, что удары слева не так многочисленны и не так известны, как удары справа, левша и побеждает.
Жаспар показала комиссару рисунок, на котором двое мужчин стояли лицом к лицу, и у каждого в руке была шпага.
– Вот, например, эта репродукция средневековой гравюры. Или возьмем восемнадцатый век: герцог Ришелье, узнав накануне дуэли, что один из его противников левша, заволновался: «Черт побери, первым будет левша, у меня очень мало шансов!»
Она перелистнула несколько страниц и остановилась на странице с изображением злобной физиономии викинга.
– Поскольку левши побеждали своих соперников, у них появлялось больше возможностей подняться вверх по иерархической лестнице, им было легче завоевывать женщин, они быстрее обзаводились потомством и распространяли таким образом свои гены. Основываясь на всем этом, эволюция начнет благоприятствовать удачной асимметрии, и в конце концов «леворукий» характер станет передаваться по наследству.
– Вы имеете в виду – посредством ДНК?
– Ну да, конечно. Это может показаться чересчур простым, но ведь именно так действует природа: она отбирает то, что благоприятно для распространения генов, и передает дальше, а оставшееся невостребованным уничтожает. Разумеется, это не происходит за несколько лет: для того чтобы информация оказалась вписана в ДНК, требуются чаще всего века.
Шарко попытался обобщить услышанное:
– То есть, по-вашему, выходит, чем больше левшей в некоем сообществе, тем большей жестокостью оно отличается?
– Да, Ева предположила – и доказала – существование именно такого эволюционного феномена. «Леворукий» характер распространяется с помощью ДНК в сообществах, где проявляется максимум насилия, и постепенно исчезает в других, уступая место «праворукому».
– У меня были знакомые левши. Они не занимались спортивными единоборствами, не были жестокими и не имели ни малейшей склонности к насилию. Так почему же, если природа, как вы говорите, исключает все бесполезное, они не родились правшами, как большинство людей?
– Из-за генетической памяти. Совершенно ясно, что каким-то их предкам в связи с какими-то обстоятельствами было выгоднее оставаться левшами. Может быть, им приходилось сражаться, они были рыцарями или завоевателями… «Леворукий» характер продолжает передаваться с генами, но в современном обществе левшей с каждым поколением становится меньше, поскольку теперь, если говорить о выживании, никаких преимуществ у них уже нет. И в конце концов, по-видимому, их не останется вовсе, как не осталось белых березовых пядениц…
Клементина глянула на папку с диссертацией.
– Именно по этой причине Ева и не обнаружила в криминальном мексиканском городе большего количества левшей, чем в других местах. Совершенно ясно, что она была страшно разочарована таким результатом, но что ж поделаешь, тут все подчинено строгой логике: в нашем мире, в котором, чтобы убить, достаточно нажать на спусковой крючок пистолета, нет нужды быть левшой. Поскольку речь не о единоборстве двух тел – преимущества леворукости сводятся на нет. Ну и, стало быть, наступит время, когда генофонд популяции левшей истощится и на Земле не останется ни одного левши, сколько бы на ней ни осталось жестокости.
Некоторое время Шарко молчал, размышляя над полученной информацией. Культура изменяет окружающую среду, а та, в свою очередь, влияет на естественный отбор, цель которого – обеспечить выживание самых жизнеспособных. Подумав, он снова перешел к вопросам:
– Через неделю после путешествия в Мексику Ева отправилась в Бразилию, конкретно – в Манаус, столицу штата Амазонас. Есть ли в ее диссертации хоть что-нибудь об этой поездке?
Жаспар удивилась:
– В Бразилию?! Нет, там даже намека нет на поездку в эту страну. Никаких данных, никакой статистики по Бразилии. А что, Манаус такой же криминальный город, как Сьюдад-Хуарес?
– Да нет, не более криминальный, чем любой другой. Но ведь после почти что неудачи в Мексике Ева должна была продолжать поиски и набирать, уточнять информацию. Скажите, а говорится ли в работе Лутц об исследованиях, которые она вела во французских тюрьмах? Или хотя бы об одном из заключенных, некоем Грегори Царно?
– И на это отвечу – нет. Там нет ничего ни о тюрьмах, ни о Царно.
Шарко положил листок к остальным. Ему не очень верилось, что в диссертации не говорится ни о полете в Бразилию, ни о Царно, ни о посещениях тюрем: если так, получается, что после Манауса Лутц совсем отошла от темы диссертации, а почему? Комиссар попробовал копнуть глубже:
– В тюрьмы Ева ездила днем – в то самое время, когда по распорядку дня в центре должна была работать там. Именно по этой причине она и попросила разрешения приходить к семнадцати часам: так легче было скрыть разъезды по пенитенциарным учреждениям, где она расспрашивала арестантов, откуда привозила их фотографии. Скажите, мадам Жаспар, вы ведь хорошо знали Еву, вы прочитали материалы диссертации, может быть, вам понятно, почему из всех заключенных она встречалась только с молодыми крепкими левшами, совершившими убийства с особой жестокостью?
Клементина на минутку задумалась.
– Хм… Думаю, на этот раз ее поступки были продиктованы прямо противоположным, если сравнивать с полетом в Мексику, желанием. В Сьюдад-Хуаресе она хотела найти за преступлениями левшей, в тюрьмах искала преступления, на которые людей толкнула леворукость. Видимо, она рассуждала примерно так. Первое: не может ли оказаться, что у отдельно взятой личности, живущей в цивилизованных условиях, леворукость и жестокость связаны между собой? Второе: есть ли у жестоких левшей какие-то общие черты? И третье: был ли у этих левшей, затерянных в праворуком мире, хоть какой-то смысл жизни, а если был, то в чем? Простите, но больше никаких стимулов для поездок девочки в тюрьмы я не вижу.
«Да уж, не особенно она меня просветила», – подумал Шарко. Заметив в этот самый момент Леваллуа, поспешно поднимавшегося по лестнице, он задал приматологу последний вопрос:
– Есть еще что-нибудь, что мне обязательно надо знать о диссертации Евы?
– Не думаю. Но вы могли бы прочесть ее работу, как в интересах дела, так и для расширения кругозора – за исключением математических моделей и нескольких сложных формул, там все должно быть понятно. Ева написала истинно новаторскую диссертацию. Диссертацию, которая, безусловно, наделала бы шуму в научных кругах. Да и наделает, если все-таки выйдет в свет.
На верхней ступеньке молодой полицейский остановился, чтобы перевести дыхание, огляделся, увидел комиссара, помахал ему рукой, после чего уставился на огромный плакат, где разъяснялись способы воздействия вирусов на организм.
Шарко тепло простился с Клементиной, но сказал напоследок:
– Надеюсь, вы понимаете, что, пока идет следствие, надо держать язык за зубами?
– Можете не беспокоиться. Пожалуйста, держите меня в курсе вашего расследования, комиссар. Вы можете звонить как угодно поздно, даже ночью – я очень мало сплю. Мне хотелось бы и самой получше во всем разобраться, и вам помочь по мере возможности. Всего хорошего, а я поброжу тут еще немножко.
– Всего хорошего. Обязательно вам позвоню.
Жаспар мягко улыбнулась комиссару, пожала ему руку и ушла. Шарко, проводив ее взглядом, двинулся к коллеге.
– Ну и что там с ископаемыми?
– Я до них не добрался по той простой причине, что в этой коллекции нет ископаемых шимпанзе нужной нам эпохи.
– То есть мы остались ни с чем?
– Наоборот, у нас появился отличный след. Директор галереи сказал, что завтра в аукционном доме Друо открывается выставка, посвященная минералам и окаменелостям, и что эта выставка закроется только через неделю. И что на следующий четверг назначены торги: будут продаваться скелеты млекопитающих, живших много тысяч лет назад. И что среди лотов обязательно будут обезьяны. Больше того, мне известно даже, какой аукционер займется четверговыми торгами. Его можно будет найти сегодня в девять вечера на авеню Монтеня, где состоятся другие торги.
– А прямо сейчас мы можем с ним встретиться?
– Сколько ни звоню в аукционный дом, никто не берет трубку. Говорят, этот аукционер приходит перед началом торгов – как минимум за полчаса.
Шарко направился к лестнице.
– В таком случае – кто знает, чем для нас обернется сегодняшний вечер.
– М-да… у меня было что-то вроде предчувствия…
– Ты у же на этой неделе много чего напредчувствовал, может, не стоит этим злоупотреблять, а?
Когда они вышли из галереи, Шарко сунул папку с диссертацией студентки в руки спутника:
– Можешь положить ко мне на стол? Хочу все-таки и сам глянуть, что там написано.
Он свернул влево и пошел по направлению к садам.
– Скутер с другой стороны, Франк, – напомнил Леваллуа.
Комиссар обернулся:
– Я помню, но хочу пройтись пешком и заодно завернуть к парикмахеру. Ну и потом, я вроде бы хорошо разобрался в принципах эволюции. Ноги, они, скорее всего, созданы для того, чтобы мы ходили. Так что, постоянно передвигаясь в машине или другом транспорте, мы рискуем в конце концов остаться без них.
19
Люси снова отправилась в путь после полудня. Симпатичный итальянец, владелец «Десяти сурков», приготовил для нее на прощание замечательно вкусное ризотто, и теперь ей казалось, что продержаться до вечера она сумеет. Ее ничуть не тяготило длительное сидение за рулем. А вот спуск с ледника сопровождался дикими болями, икры свело такой судорогой, что добрых пять минут она просто не могла двинуться с места, но при этом чувствовала, что не зря туда поднималась, ведь именно там она напала на след чего-то, какой-то доисторической странности, и от этого внутри сладко задрожало и дрожит до сих пор.
Горная дорога, выходя из ущелий, становилась шире, потом Альпы отодвинулись на задний план, уступив место долинам, полям, разбитым на склонах, бурным речкам. А на закате показался Лион – черной скалой среди искрящихся вод. Город вечного кипения, необузданный, порывистый. Рабочие и служащие возвращались домой, шоссе было забито машинами. Жизнь тут строго расписана, у каждого, когда он наконец-то окажется дома, будет пара часов на жену, детей, Интернет, прежде чем он отправится в постель, думая уже о завтрашнем дне.
Люси набралась терпения: ждать, пока вереница автомобилей сдвинется с места, судя по всему, предстояло долго, и, воспользовавшись вынужденной паузой, она позвонила матери. Жюльетта в это время должна была находиться на уроке музыки, девочка уже второй год занималась сольфеджио, и Люси попросила мать, чтобы та поцеловала за нее дочку и передала, что мама ее очень любит. А все ли в порядке с Кларком? О себе она сказала лишь, что надо было разобраться со старыми проблемами, и быстро отключилась. Пробка рассосалась только через полчаса, и Люси добралась наконец до седьмого округа Лиона.
Когда она подъезжала, снова запищал мобильник – опять эсэмэска от Шарко и опять с вопросом о том, как у нее дела. По меньшей мере четвертый раз за время пути. Слегка раздражившись, она быстро ответила, что все-в-порядке-поиски-продолжаются.
Обогнув знаменитый «Стад де Жерлан», где уже собирались болельщики, размахивавшие флажками с логотипами любимых команд, Люси сообразила, что сегодня среда, а значит, предстоит матч между командами первой лиги, и что ближайшие бары, равно как и улицы, будут брать приступом. Она отыскала местечко на авеню Тони Гарнье, неподалеку от лионской Высшей школы, и поставила там машину. Слева от нее в месте слияния Роны с Соной высился Прескиль. Убегающие в перспективу улицы с красивыми зданиями кишели студентами.
Еще из машины Люси дозвонилась до секретариата Европейского института функциональной геномики и, снова представившись сотрудником уголовного розыска, договорилась о встрече с Арно Фекампом, одним из специалистов НЦНИ
[15], исследовавших найденные в альпийских льдах мумии. Ученый работал на единственном в Европе палеонтологическом испытательном стенде «Пальжен», специализировавшемся на анализах ДНК ископаемых объектов. Когда ему передали трубку, он подтвердил то, о чем Люси догадывалась и сама: Ева Лутц приходила в лабораторию десять дней назад. Дальше Люси двинулась пешком и довольно скоро оказалась у цели. Внушительное четырехэтажное здание из бетона и стекла населяли ученые, специализировавшиеся в науках о живом: биологии, молекулярном филогенезе, проблемах постнатального развития… Скульптура справа от входа – двойная красно-синяя спираль высотой в несколько метров – символизировала структуру ДНК. Люси сразу вспомнила уроки биологии в выпускном классе и даже названия четырех ступенек этой гигантской винтовой лестницы, обозначаемых буквами Г, А, Т и Ц: гуанин, аденин, тимин, цитозин. Четыре ступеньки, общие для всех живых существ, четыре нуклеотида, запутанные комбинации которых образуют гены и хромосомы, а те передают нам пол, цвет глаз, наследственные заболевания. На постаменте странной конструкции Люси прочитала надпись: «Миллионы лет ДНК скрывается в наших клетках. Мы сейчас ее разматываем».
Все здесь было чистенькое, новенькое, в идеальном состоянии, и Люси подумала, что так могла бы выглядеть декорация научно-фантастического фильма, в котором все персонажи – роботы. Арно Фекамп, к счастью, оказался вполне живым, вполне упитанным (во всяком случае, халат на нем выглядел тесным), ростом поменьше Люси, с огненно-рыжими, очень коротко подстриженными волосами. Круглое гладкое лицо, только на лбу морщинки. Пухлые руки в рыжих веснушках. Сколько ему лет, понять было трудно, но Люси решила, что где-то в районе сорока.
– Амели Куртуа?
– Да, это я.
Ученый пожал Люси руку.
– Моя начальница на совещании, так что я сам с вами поговорю. Если я правильно понял, вы собираете сведения о студентке, которая недавно к нам приезжала?
Пока они поднимались на ультрасовременном лифте, где этажи объявлял приятный женский голос, Люси объяснила Фекампу, зачем приехала, подробнее. Рассказала об убийстве Евы Лутц, о том, что прежде чем появиться здесь, девушка поднималась на ледник… Фекамп разволновался. Его толстые красные щеки подрагивали в такт движению лифта.
– Всей душой надеюсь, что вы найдете убийцу. Я почти не знал эту девушку, но никто не имеет права делать такое!
– Да, мы тоже на это надеемся.
– Я часто смотрю сериалы по телевизору – старые, знаете, про Мегрэ и все такое. Если этим делом занимаются на набережной Орфевр, значит, дело очень серьезное.
– Да, так и есть.
Люси сознательно держалась строго, отвечала уклончиво: ей не хотелось говорить лишнего, впрочем, она и сама знала немногое, но главное – на сегодняшний день она была таким же полицейским, как ее собеседник.
– Расскажите мне о Еве Лутц.
– Как и большинство исследователей и студентов, изучающих эволюцию жизни, она приехала сюда, чтобы увидеть знаменитых людей изо льда, сфотографировать их и кое-что записать.
– Она назвала тему своей работы?
– Точно – нет, но думаю, она занималась неандертальцами. Классическая тема. Боюсь, не смогу вам ничего больше рассказать об этой девушке. К сожалению.
Похоже, и здесь, скрывая истинную цель своего визита, Ева прикрылась интересом к неандертальскому человеку. «Осторожная девушка, – подумала Люси, – и умевшая не привлекать к себе внимания». Открылась дверь в длинный коридор с синеватым линолеумом на полу, запахло дезинфекцией.
– Если хотите, мы можем пройти в кабинет моей начальницы – там удобнее будет разговаривать.
– Было бы обидно побывать здесь и хотя бы одним глазком не посмотреть на людей изо льда. Нет, правда, мне бы очень хотелось знать, как выглядят те, кого можно считать нашими предками.
Фекамп несколько секунд поколебался, потом на лице его мелькнула мимолетная улыбка. Зубы у толстячка были необычайно белые и широкие.
– Да, вы правы, грех не воспользоваться такой возможностью. Не каждый ведь день выпадает шанс очутиться лицом к лицу с теми, кто жил тридцать тысяч лет назад.
Они зашли в гардеробную, где были сложены стопками упаковки со стерильными костюмами. Фекамп выбрал одну и протянул Люси:
– Наденьте, думаю, размер вам подойдет. Мы сейчас отправимся в отдел с белыми залами и стеклянными перегородками. Площадь отдела – больше ста квадратных метров, воздух у нас постоянно прогоняют через пять фильтров, температуру поддерживают круглосуточно на уровне двадцати двух градусов, а все помещение несколько раз в день моют хлоркой.
Люси повиновалась. Желая окончательно убедить ученого, что перед ним полицейский, она вынула из кармана куртки пистолет.
– Я могу взять его с собой? Нам не надо будет проходить через рамки с металлоискателем или еще какие-то в этом роде?
Ученый сглотнул слюну, не спуская глаз с оружия.
– Нет-нет, пойдемте. Скажите, ваш пистолет заряжен?
– А вы как думаете?
Люси сунула оружие в задний карман джинсов, отправила следом за ним мобильник.
– Идеальное изобретение для вашей работы, – вздохнул Фекамп. – А я ненавижу мобильные телефоны: нам неизбежно придется расплачиваться за то, что не ждем милостей от природы, а берем их, и меняем свое поведение в угоду таким вот дьявольским штучкам.
«Вот тебе еще один урок!» – подумала Люси. Не ответив, она принялась облачаться в костюм, бахилы, резиновые перчатки, маску, шапочку, в каких оперируют хирурги.
– Что такое палеогенетика? Чем конкретно вы занимаетесь?
Фекампу, похоже, до чертиков надоели эти переодевания, но движения его были точны, выверенны – еще бы, когда каждый день по многу раз делаешь одно и то же, заметила про себя Люси.
– Мы исследуем геномы биоразнообразия минувших времен, то есть занимаемся детальной картографией генов древней ДНК, добытой из ископаемых, возраст которых иногда составляет сотни миллионов лет. Благодаря тому что органические части костей и зубов сохраняются многие века, мы можем перескочить через время и разобраться в происхождении родов и видов, в их связи между собой, в их преемственности. Хотите конкретный пример? Всегда считалось, что причиной смерти египетского фараона Тутанхамона был несчастный случай, и только палеогенетикам удалось установить, что он был инфицирован паразитом plasmodium falciparum, вызывающим смертельные формы малярии, а попутно выяснить, что у фараона было несколько генетических отклонений, выражавшихся в болезни костей и косолапости. Мало того, ДНК Тутанхамона пролила свет и на его происхождение: он оказался вовсе не сыном Нефертити, а сыном родной сестры своего отца, Эхнатона, то есть продуктом инцеста.
– Думаю, эта информация порадовала бы «Вуаси»… Если я правильно поняла, ваша техника и ваши методы вскоре способны будут возродить динозавров, верно? Извлечь эту пресловутую ДНК из костей или скорлупок окаменевших яиц, клонировать и – готово?
– Ох, нет! Мы еще чрезвычайно далеки от подобного, ведь чаще всего ДНК поступает к нам в крайне малых количествах и в очень плохом состоянии. А как можно сложить пазл из тысячи кусочков, если недостает девятисот девяноста? И всякий раз, как мы приступаем к новому исследованию, нам приходится преодолевать длинную полосу препятствий. Правда, с людьми изо льда нам невероятно повезло: все тела прекрасно сохранились, куда лучше, чем египетские мумии или знаменитый Эци, найденный в 1991 году в Тирольских Альпах. Поскольку пещера, в которой нашли наших людей, была закупорена, туда почти не поступал кислород, бактерии не могли размножаться, ну и от непогоды и климатических изменений они тоже были защищены. Разумеется, ДНК – вещь стабильная, но ведь не вечная. Ее разрушение начинается сразу же после смерти особи. Она распадается на фрагменты, и некоторые из букв, несущих в себе генетическую информацию, мало-помалу перестают читаться.
– Те самые Г, А, Т и Ц?
– Да-да, те самые. Ступеньки лестницы рушатся. Скажем, последовательность ТГААЦА, расположенная на одном из витков спирали ДНК, может из-за повреждения быстро превратиться в ТГГАЦА, что меняет и сам генетический код, и его интерпретацию. В языке ведь точно так же: поменяйте местами буквы – и перед вами окажется совершенно другое слово, например, вместо «ласка» – «скала», а вместо «верность» – «ревность». В неблагоприятных условиях десяти тысяч лет достаточно, чтобы полностью разрушилась последняя молекула ДНК. Но в нашем случае все оказалось иначе. Великолепное состояние мумий позволило нам извлечь из них первоклассную ДНК, а стало быть, мы смогли восстановить геном практически в его целостности.
Переодевшись, они направились к лаборатории.
– У вас сейчас появится неприятное ощущение в ушах: в лаборатории повышенное атмосферное давление, это делается для того, чтобы туда не могла проникнуть чужеродная ДНК ни в какой форме и загрязнить наш объект. Представляете, какой ужас: изучаешь неделя за неделей ДНК, а потом убеждаешься, что она – твоя собственная! Потому и приходится надевать такие костюмы. У вас не пропало желание зайти?
– Наоборот!
Ученый приставил к детектору свой беджик, и они вошли. У Люси тут же заболели уши, потом послышался свист, как будто скоростной поезд промчался через туннель. Попривыкнув к обстановке, она увидела четырех лаборантов. Те сидели, склонившись к мощным микроскопам и пробиркам с реагентами для выделения ДНК из биопроб, и были так сосредоточенны, что не обратили на новоприбывших ни малейшего внимания. На лабораторных столах стояли и лежали накрытые защитными колпаками объекты, каждый с этикеткой: клык пещерного медведя, осколок кости мадагаскарской птицы-слона. А подойдя к морозильнику со стеклянными стенками, Люси так и замерла…
– Детеныш мамонта?
– Конечно. Малышку зовут Люба, ее нашел в вечной мерзлоте Сибири один оленевод.
– Так выглядит, будто умерла вчера…
– Она замечательно сохранилась.
Люси стояла с открытым ртом перед животным, которое видела до сих пор только на картинках, и никак не могла оторваться от него. Эта лаборатория – просто какая-то пещера Али-Бабы с древними сокровищами. Потом они с Фекампом прошли вперед, и ученый продолжил объяснять ей, в чем заключается процесс получения ДНК из костей, зубов или тканей.
– Наша лаборатория – одна из лучших в Европе, – объявил он в заключение.
– Вы не любите мобильные телефоны, а при этом у вас здесь стоит самая что ни на есть современная аппаратура. Не очень-то все это экологично…
Фекамп, казалось, улыбнулся под маской, потом направился к большой железной двери.
– Живые существа – результат трех с половиной миллиардов лет поисков и развития, которым мы обязаны матушке Природе, иными словами – результат долгого процесса эволюции, которая устраняла все несовершенное и, наоборот, благоприятствовала всему, что работало. Геном пришел к нам через века, он представляет собой общее наследие человечества, которое мы должны завещать потомству. А мобильный телефон – всего лишь игрушка-однодневка.
Он открыл дверь.
На Люси дохнуло морозом.
Холодная комната.
Глаза Люси изумленно раскрылись, ее охватило какое-то странное чувство. Она и представить себе не могла, что мумификация с помощью холода способна создать настолько впечатляющее зрелище. Трое неандертальцев, члены одной семьи, совершенно голые, завернутые в прозрачную пленку, лежали рядышком, слегка подтянув к груди ноги, малыш – между отцом и матерью. Глазные орбиты у ребенка были пустыми, челюсти, лишенные мышц, обвисли, казалось, он плачет. Сильнее всего поражали у всех троих мощные надбровные дуги, скошенные так, что казалось, лоб плавно переходит в затылок. Лица, смахивавшие на звериные морды, кости тяжелые даже на взгляд, руки и ноги короткие, все трое плотные, коренастые. Зубы крупные, одни явно стерты, другие сломаны, почернели. Люси, преодолевая дрожь, подошла поближе, наклонилась, прищурилась. На высохших животах мертвых людей она заметила линии, похожие на глубокие надрезы, даже не линии – почти провалы, напоминавшие искаженные яростью рты. У всех, в том числе и у ребенка.