– Дай мне свой телефон, Франк. Он у меня не сохранился.

Шарко молча написал на обороте снимка номер, наглухо застегнул плащ и вдруг, неожиданно для самого себя, но ведь неожиданной была и встреча с Люси, тихо спросил:

– Скажи мне, что говорит тебе Жюльетта, Люси. Она рассказала тебе, что было с ней в те тринадцать дней плена? Она прибегает к тебе ночью, будит? И чего от тебя хочет? Она тебя слушается?

Люси помедлила, прежде чем ответить.

– Жюльетта – просто ангел. Что бы она ни сделала и что бы ни сказала, мне всегда только приятно.

Шарко уже злился на себя, сожалел о том, что втянул Люси в свое расследование. Ей надо вернуться домой, отдохнуть. Он хотел было забрать у нее бумажку с названием горной деревни, но Люси быстро прикрыла листок ладонью.

– Почему, Франк?

Шарко не ответил, только кивнул, прощаясь. Надо же было поддаться слабости! Как он был сам себе противен в эту минуту!

– Позвони мне только в том случае, если что-то узнаешь. И после этого сразу домой.

Он решительно двинулся к двери и вышел под ливень. Снаружи гремело, молнии рассекали темное небо, комиссару чудилось, будто он слился с природой.

А оказавшись наконец в машине, он прошептал:

– Почему? Потому что мы оба прокляты, Люси.

14

Едешь, едешь, а ощущение, что вокруг – безвоздушное пространство…

С тех пор как ближе к полуночи она миновала Шамбери, ориентироваться приходилось только по навигатору. И если верить ему, пути оставалось еще километров пятьдесят.

Одна, никому не известная, смертельно уставшая от дороги с бесконечными поворотами, Люси чувствовала себя затерявшейся в звездной пустыне, но боялась только одного: как бы чего не случилось с машиной здесь, в этом апокалиптическом пейзаже, где вокруг ни души и ни огонька, даже небесного. Может быть, днем горы и прекрасны, но ночью они кажутся разгневанными великанами, застывшими чудовищами с обледенелыми телами, рвущими горизонт и заглатывающими любой светлый лучик. Люси представляла себе Еву Лутц в той же ситуации и пыталась понять, какая неведомая сила вынудила девушку преодолеть немалое расстояние в самый разгар работы над диссертацией, понять, что влекло ее во тьму.

Нотр-Дам-де-Крюэ, селение-призрак, затерянное в горах, она проехала за несколько минут. Казалось, все тут вымерли, не шелохнулась ни одна тень. Легко было представить, что все местные жители покоятся в своих могилах. Люси часто думала, чем люди могут заниматься в такой глуши, где ближайшая больница километрах в пятидесяти, а самая большая площадь размером с парижскую однокомнатную квартиру.

Четверть часа спустя Люси наконец добралась до Монтемона. Глаза уже не видели, челюсти ныли, затылок разламывался. Перед ней на приборном щитке была фотография Евы Лутц. Хорошенькая улыбающаяся девушка, брызжущая молодостью и силой. Рядом с фотографией – пустая бутылочка от воды, упаковка от сандвича, листок бумаги с телефоном Шарко. Люси вновь увидела его в полутемном кафе. Он выглядит как наширканный под завязку неизлечимый наркоман. Тигр превратился в котенка, стал слабым и уязвимым. Как только ему удается каждое утро поднимать себя с постели и выискивать в себе мотивировку для очередного рабочего дня? Я хочу найти говнюка, который отправил ее на тот свет. Я заставлю его расплатиться! Он сказал это таким холодным, таким бесстрастным тоном. Она успела разглядеть крупные купюры в его бумажнике – там, наверное, не меньше двух тысяч наличными. Люси знала, что после смерти жены и дочери Франку выплатили громадную страховую сумму. Он мог бы обеспечить себе прекрасный отдых, жить где-нибудь на солнышке, но он предпочел снова выйти «на землю» и топать по грязным улицам. Почему он обрек себя на ежедневное страдание?

Дорога опять стала узкой. Около полутысячи душ рассеяно по этой чаше среди гор. Желтоватые пятна усталых уличных фонарей, облупившиеся фасады, немногочисленные спящие автомобили по обочинам. Городок, отрезанный от мира, горсточка домов, брошенная Господней рукой с неба в самое сердце Альп.

Навигатор показал, что Люси прибыла на центральную улицу, где находился банкомат. Свет фар выхватил несколько жалких витрин. Должно быть, Лутц, как и она сама, припозднилась, приехала сюда ночью, и ей понадобились деньги, чтобы оплатить ночлег. После десятиминутного кружения по ближайшим к банкомату улицам внимание Люси привлекла светящаяся вывеска, на которой красовался довольно-таки аляповатый сурок. Здравствуй, безвкусица!

Гостиница «Десять сурков» стояла чуть в стороне от дороги, на другом конце деревни. Обычный, ничем не примечательный дом с выбеленным фасадом, деревянными балкончиками и воротами в ограде. Сколько тут может быть номеров? Максимум десять. Люси припарковалась на посыпанной гравием стоянке, вылезла из машины и долго с наслаждением потягивалась. Правда, воздух оказался прохладным, ветерок пронизывающим, и она вынуждена была натянуть на себя куртку. Достала из машины сумку, где, кроме джинсов, двух футболок и белья, ничего не было…

Было около двух часов ночи, когда она поздоровалась с портье, дядькой лет шестидесяти в нижнем белье, с обычной для горца здоровенной бородой, седыми волосами и черными глазами. Он смотрел на первом итальянском канале передачу о животных, если, конечно, это можно назвать «смотрел».

– Добрый вечер! Найдется у вас номер?

Портье взглянул на новоприбывшую сонными глазами, затем перевел взгляд на доску, заполненную ключами больше чем на три четверти. Очереди из клиентов здесь явно не наблюдалось.

– Si, signora[10]. Восьмой свободен. Ваше имя?

Итальянец с ярко выраженным акцентом, долгое раскатистое «р». Люси с ходу сочинила:

– Амели Куртуа.

Портье записал имя и фамилию в журнал.

– Сколько вы у нас пробудете?

– День или два, как получится.

– Туристка?

Люси показала ему фотографию Евы Лутц:

– Эта девушка, возможно, побывала здесь дней десять назад. Если точно, то двадцать восьмого августа. Вы ее видели, узнаёте?

Горец посмотрел на фотографию, потом на Люси, потом снова на фотографию, вид у него при этом был встревоженный, и Люси читала в его угрюмом взгляде: человек устал и меньше всего хочет лишних забот на свою голову.

– Вы из полиции?

– Нет. Ева – моя единоутробная сестра. Она уехала за границу, не оставив нам адреса. Я делаю все возможное, чтобы ее найти. Мне говорили, что вроде бы она заезжала сюда и останавливалась в вашей гостинице. Вы тут один работаете?

Портье недоверчиво взглянул на нее, нацепил на нос очки, изучил фотографию как следует, открыл свой журнал, перевернул пару страниц и указал пальцем на строку с какими-то каракулями:

– Да. Вот. Ева Лутц.

Люси сжала кулаки – вот и закончился первый этап. А портье молчал и, похоже, старался что-то припомнить. Затем он снова вгляделся в фотографию, и глаза его слегка блеснули. Люси поняла: вспомнил! Вспомнил, она уверена. Но заговорила просительным, неуверенным тоном:

– Подумайте, пожалуйста… Ева стояла там, где стою сейчас я. Попытайтесь вспомнить!

Портье так сжал губы, что его рот совсем исчез в бороде, и показал на номер телефона, записанный в журнале как раз под именем молодой женщины.

– Это телефон моей сестры? – спросила Люси.

Бородач, почесывая в седой шевелюре, вытащил из кармана мобильник.

– Pazienza, pazienza![11] Мне кажется, этот номер… он есть в адресной книжке моего собственного телефона. Curioso![12]

В секунду Люси забыла об усталости, обо всех своих проблемах: она напала на след девушки, с которой даже не была знакома, в ней проснулся охотничий азарт, она ощутила прилив адреналина. Охота – лучший из наркотиков, помогающий забыть самые страшные беды.

– Ну да. Вот он. Это номер его мобильного.

На экранчике телефона портье высветились имя и фамилия: Марк Кастель. Люси почувствовала, что в горле у нее сохнет.

– Кто это?

– Марк… проводник по высокогорью. Я часто рекомендую его туристам, которые намереваются полазить по скалам или подняться в горы. Наверное, я записал его номер в журнал, чтобы девушка списала, но точно не помню.

Люси нахмурилась.

– А куда Ева собиралась с этим проводником? Зачем он ей понадобился?

– Понятия не имею. Все, что я могу вам о ней сказать, это то, что номер она взяла на две ночи и в понедельник с утра уехала совсем… Вам бы лучше у самого Марка спросить. Он живет в Валь-Торансе. Могу объяснить, как туда добраться.

– Замечательно.

– Только предупреждаю: выехать надо рано-рано, чтобы добраться до места максимум… да, максимум к семи. Потому что потом Марк уйдет в горы, и ищи-свищи его до вечера.

Портье нарисовал приблизительную схему пути до Валь-Торанс, протянул бумажку Люси, она поблагодарила и протянула ему только что полученный ключ от номера.

– А можно мне поселиться в шестом? Если верить вашему журналу регистрации, Ева останавливалась именно в нем.



Шестой номер оказался уютным, но совсем крохотным. Туалет с душем, где спина упирается в стенку, односпальная кровать, телевизор размером с книжку. Единственное окошко выходило на что-то черное и бесконечное – наверное, как раз на гору. При слабом свете ночника Люси опустилась на кровать, со вздохом облегчения скинула обувь и, задумавшись, долго-долго растирала ноги. Перед глазами мелькали лица: Шарко, Лутц, Царно… Что их связывает? На первый взгляд ничего. Но что-то же есть? Что? Цепь случайностей, простое совпадение, судьба? Или что-то более существенное?

Она осторожно вытащила из кармана джинсов и засунула под перину маленький прозрачный медальон – овальную пластиковую рамочку с крючком, в которую была заключена фотография двойняшек. Последний совместный снимок ее девочек. Живая слева, погибшая справа. Люси сделала больше десятка таких медальонов и прикрепляла их, где только могла – в машине, дома, цепляла к одежде. Куда бы она ни направлялась, дети были с ней.

Они будут с ней до ее последнего вздоха.

Целых десять минут она писала эсэмэску дочери. Завтра утром Жюльетта получит ее и прочтет за завтраком – перед тем, как положить телефон в новенький ранец.

Раздевшись, помывшись и настроив будильник мобильного телефона, она села на кровать, взвесила в руке свой «манн 6,35», погладила рукоятку, со вздохом дотронулась до спускового крючка. Пистолет словно возвращал ей запахи бригады: крепчайшего кофе, только что распечатанных на принтере документов, сигарет, которые курили коллеги. Сколько уже времени она не думала об этом отрезке жизни? Оружие было заряжено, достаточно снять его с предохранителя и… Раз уж она снова влезла в шкуру полицейского, надо играть роль до конца. И все-таки она надеялась, что пистолет никогда ей больше не понадобится. Потому что из него убивают.

Вещь из прошлого…

Люси положила пистолет на тумбочку, откинулась на матрас, заложила руки за голову и уставилась в потолок. Этот номер нагоняет депрессию, внушает желание покончить с собой. Ни звука, только вода иногда побулькивает в трубах. Так тихо, что кажется, слышишь дыхание гор. Мрачные черные легкие, гранитные альвеолы… Она повернулась на бок, погасила свет и свернулась клубочком.

Кромешная тьма.

Вдруг ей вспомнилась Ева Лутц. Люси же ничего не знает об этой несчастной девушке! Встретилась ли жертва глазами со своим убийцей? Поняла ли в последние мгновения, за что ее убивают? Вот Клара не поняла… Она ушла из этого мира, крича: «Мама! Мама! Мама!»

А мамы не было. Мамы никогда не было там, где нужно.

Но она отдаст Жюльетте время, которое недодала Кларе. Она все наверстает с Жюльеттой.

– Что тебя привело в эту крысиную нору, Ева? Что ты хотела найти в горах?

Люси, не вытирая слез, закрыла глаза, готовая отдаться постоянно возвращавшемуся, преследовавшему ее со дня трагедии кошмару.

Все эти обгорелые тела в ряд – как могилы на кладбище.

Несмотря на вопли, не умолкавшие в мозгу, несмотря на то, что Люси очень боялась заснуть, сон окутал ее, как толстое теплое одеяло.

15

Пейзаж поразил Люси. От шале Марка Кастеля, построенного на той же высоте, что Валь-Торанс, открывалась великолепная панорама национального парка Вануаз: сколько видит глаз, заснеженные вершины, могучие, торжественные, как будто берущие штурмом хрустальное небо. Ближе – кажется, протяни руку и дотронешься, – рыжие, зеленые, желтые горы, играющие всеми красками рассвета. Этим ранним утром природа щедро делилась своей красотой, но при этом отнюдь не одаряла теплом. На высоте более двух тысяч метров Люси в своей тоненькой курточке и черных шерстяных перчатках уже промерзла до мозга костей.

Внешность мужчины, открывшего ей дверь, могла соперничать с красотой пейзажа. Волнующий взгляд зеленых глаз, короткие темные волосы, ангельское лицо делали его похожим на Индиану Джонса. Он был выше Люси на голову и обладал развитой, как у всех альпинистов, мускулатурой. И не пытался скрыть, что гостья разбудила его.

– Простите, что побеспокоила, но… но владелец гостиницы «Десять сурков» посоветовал мне приехать пораньше, чтобы застать вас, пока вы не ушли в горы.

Он смотрел на нее сверху вниз, как на инопланетянку:

– Вы знаете, который час, мадам? Семи нет! Кто вы такая?

Люси поступила так же, как в гостинице: протянула хозяину шале фотографию Евы Лутц. И заговорила властным, категоричным тоном: раз этот тип такой агрессивный, долой церемонии!

– Меня зовут Амели Куртуа, я из парижской уголовной полиции, и мне надо знать, зачем сюда приезжала эта девушка.

Он машинально, не сводя глаз с Люси, взял фотографию.

– Зайдите на минутку. Я себе все уже отморозил.

Люси прошла вслед за красавчиком в отделанное деревом жилище и закрыла за собой дверь. Ей очень нравились такие горные шале: медового цвета стены, гладкая – даже сквозь подошву чувствуется – поверхность полов, грубые балки. Вид через стеклянную стену гостиной – ни дать ни взять открытка. Как, наверное, приятно просыпаться под облаками, вдали от грязи больших городов, от неона реклам и гудков автомобилей.

Хозяин шале смотрел на нее, как экзаменатор на ученика:

– Из уголовной полиции? Ну и что же вам нужно от Марка?

– От Марка? Так вы – не Марк?

– Всего лишь его друг.

Люси скрипнула зубами: что, этот болван не мог раньше об этом сказать? Вздохнув, она стала рассматривать развешанные по стенам большие фотографии. Сурки, муфлоны, горы, теряющиеся за тучами. Вся красота и роскошь мира, доступного лишь избранным.

– Я хотела задать Марку несколько вопросов об одной из его клиенток. Где он сейчас?

Движением головы он указал на горы за стеклянной стеной:

– Там, наверху… Разве вы не видели вертолетов, когда ехали сюда?

– Видела, конечно. Они летают вверх и вниз, перетаскивая какие-то огромные рулоны.

– Да, летают с половины седьмого утра. И Марк в одном из этих вертолетов. Вот уже несколько дней он принимает участие в экспедиции по спасению самых уязвимых частей ледника Жебрулаз. Для этого поверх льда будут расстелены гигантские «одеяла», составленные из тех самых рулонов и отражающие солнечные лучи, они должны защитить его от таяния в летнюю жару.

– То есть вы укрываете ледники?

– Ничтожно малую часть. Из-за глобального потепления, начавшегося в последние годы, все ледники планеты, особенно альпийские, начинают подтаивать, а за столетие некоторые из них уже потеряли восемьдесят процентов площади. В нынешнем году проводится эксперимент по предотвращению таяния Жебрулаза – такой же, как недавно в Швейцарии, в Андерматте. Шесть тысяч квадратных метров льда предстоит упаковать в две разные пленки толщиной всего в четыре миллиметра, чтобы защитить их от ультрафиолетовых лучей, жары и дождя.

– Ну а эта девушка?

– А вот о ней надо спрашивать не у меня. Я здесь всего несколько дней.

– Ладно, а когда Марк вернется?

– Не раньше вечера. А днем он будет на леднике. Сожалею, но что поделаешь…

Люси сунула обратно в карман фотографию, подумала и поняла, что у нее всего два варианта: сидеть здесь смирно и ждать или…

– Проводите меня к вертолетной станции, – сказала она.

16

Войдя в лифт своего дома, Шарко повернул в замочной скважине ключ и нажал на кнопку «-1», чтобы попасть на частную подземную стоянку. Ночью он глаз не сомкнул – все время думал о Люси. И, не в силах совладать с беспокойством, в десять минут четвертого отправил ей эсэмэску: «Как дела?» Около шести пришел лапидарный ответ: «Все в порядке».

В лифте он смотрел в зеркало. Впервые за целую вечность Франк зачесал назад отросшие волосы с проседью и слегка намазал их гелем, который пролежал так долго, что даже затвердел. А еще, повинуясь непонятному порыву, он надел утром свой старый темно-серый костюм – один из тех, в которых вел свои самые серьезные дела. У каждого сыщика найдется свой талисман – у кого трубка, у кого пуля, у кого медаль, а у него почему-то вот эти тряпки. Брюки с него спадали, и, чтобы проделать в черном ремне еще одну дырочку, он воспользовался машинкой, выбивающей косточки из вишен. Пиджак тоже висел на нем как на вешалке. Словом, выглядел он как Лорел в одежде Харди[13], но какая разница! В костюме хорошего покроя он лучше себя чувствует, да и выглядит более здоровым.

Приблизившись к своему старенькому «Рено-21» и заметив тень, внезапно вынырнувшую из угла, где лежало старое барахло на выброс, в частности километры тоненьких рельсов и килограммы полиуретановых украшений для игрушечной железной дороги, он вздрогнул:

– Черт возьми, ты меня напугал!

Тень оказалась не кем иным, как Бертраном Маньяном. Хмурое лицо, черные крысиные глазки. Маньян уже сунул в рот сигарету и сейчас крутил колесико зажигалки, чтобы прикурить. Щелчок отозвался эхом в бетонных стенах подвала, желтым огоньком высветилась вырубленная из кремня физиономия. Из всех капитанов уголовной полиции Маньян обладал самым темным и неоднозначным прошлым. Он успел поработать везде – от полиции нравов до Управления по борьбе с наркотиками, он, как никто, знал дно Парижа. Он знал тайные бордели, садомазохистские клубы, знал все гнусные, все подозрительные злачные места, и кое-кто сталкивался с ним там в неслужебное время. Не говоря уже о его продолжительной деятельности на ниве борьбы с торговлей людьми и с эксплуатацией проституции третьими лицами. В подразделении, прославившемся жесткостью действий, в том числе и по отношению к несовершеннолетним.

Впрочем, сам Бертран Маньян гордился своими «подвигами», как гордятся списком заслуг и почестей.

– Неплохой костюмчик! И волосы уложил. Что-то переменилось в твоей жизни, Шарко? Бабу наконец завел?

– Чего тебе от меня надо?

– Еду вот от Фредерика Юро. Бедняга ведь обитал всего-то километрах в трех отсюда, вы были почти соседями. Ну и решил заглянуть сюда.

Сколько времени Маньян здесь торчит? Как проник в подвал? Почему он один? И что еще за намек на присутствие женщины в его, Шарко, жизни? Комиссар хотел было отпереть дверцу машины, но Маньян, опередив его, положил руку на капот:

– Минутку. Почему ты всегда так спешишь?

У Шарко перехватило дыхание: пока Маньян караулил здесь, кто-то другой вполне мог следить за ним вчера, когда он ездил в вивоннскую тюрьму, или забраться к нему в квартиру и всё там перерыть. Нет никого продажнее и изворотливее, чем полицейский, преследующий другого полицейского.

– Чего тебе от меня надо?

– Хорошенькое у тебя тут местечко, комиссар, – и для такой дрянной тачки! Я и не знал, что «Рено-21» еще существует! А почему ты не оставляешь машину на улице?

– Потому что есть эта подземная стоянка, и эта подземная стоянка принадлежит мне.

Маньян выдержал паузу, пристально глядя на Шарко, потом обошел автомобиль, рассматривая его так, будто собирался разобрать на части.

– Можешь мне сказать, где был в пятницу вечером?

Шарко поклонился появившемуся рядом соседу, дал тому отойти в сторону и ответил, стараясь говорить потише:

– Ты продолжаешь свои происки. Я нашел тебя здесь, на своей стоянке, одного, в восемь утра. Ты решил сам заняться расследованием. Так почему бы тебе не допросить шлюх и сутенеров, которые болтались поблизости от места преступления той ночью? Почему ты не выполняешь своих обязанностей как положено?

– Наоборот, выполняю: я все время при деле и делаю именно то, что предписывает долг. И потому спрашиваю: надо полагать, в ту самую пятницу около полуночи ты был у себя дома?

– От тебя ничего не скроешь.

– Вот только никто не может этого подтвердить?

– От тебя ничего не скроешь.

Маньян, лукаво улыбаясь, достал блокнот, показал его Шарко:

– Знаешь, что тут?

– Откуда? Конечно нет. Там адрес твоей последней возлюбленной? Ну и кто на этот раз? Румынка восемнадцати лет?

– Не надо так вести себя, комиссар! Знаешь, когда ты загадил место преступления, я погрузился в одну забавную игру. Я подумал: а что, если разобраться, кто он на самом деле, этот комиссар с таким тяжелым прошлым? Дело Юро, согласись, замечательно подходящий повод тобой поинтересоваться.

– Как грустно, что тебе совсем нечего делать…

– Опять мимо. Просто я все это принял слишком близко к сердцу. Ну и побеседовал немножко со сторожем твоего дома. И он мне сообщил кое-что интересное.

Маньян снова взял паузу, рассчитывая, что в Шарко проснется любопытство и его слабая сторона станет очевидна. Но комиссар и бровью не повел. Сцена напоминала поединок двух кобр: вот они встали на хвосты и молча смотрят одна на другую перед решающей схваткой. Маньяну ничего не оставалось, как продолжить объяснения:

– За то время, что этот сторож тебя знает, ты почти всегда оставлял машину на ближайшей к дому стоянке. В нескольких метрах от его служебного помещения. Если б ты завел себе БМВ, я бы понял твое внезапное желание укрыть ее от ненастья и возможных преступников. Но эту груду ржавого железа… – Маньян наклонился, провел тыльной стороной ладони по чистому бетонному полу. – Тут все как новенькое. Твой сосед по стоянке заверил меня, что это место всегда пустовало, а поскольку стоянка узкая, он парковался наискосок, занимая часть принадлежащей тебе площадки. Но вдруг, на прошлой неделе, ты сообщил ему, что намерен сам парковаться в подвале, поэтому он больше не должен посягать на твое пространство…

Голос резонировал, возвращался от стен эхом. Слышался шорох шин: люди уезжали на работу. Шарко снова почувствовал, как в нем растет напряжение.

– И что? – спросил он. – Хочешь посмотреть мои последние анализы? Мое нынешнее физическое состояние не позволяет носить тяжести, а коробки с водой, с молоком, они, знаешь ли, тяжелые. Оглянись и увидишь: там, за твоей спиной – дверь лифта, который доставляет меня прямо в квартиру. А если я паркуюсь снаружи, мне, чтобы попасть домой, нужно пройти не меньше двухсот метров и подниматься по ступенькам. Признаюсь, мне трудно понять твои намерения, трудно понять, почему ты любой мой поступок расцениваешь как повод меня на чем-то поймать.

Клуб дыма, выпущенный Маньяном, вполне мог запустить датчики противопожарной охраны. Он совершенный псих, он опасен, Шарко видел его в действии, видел, как он одним пинком посылал подозреваемых в нокаут.

– Сторож официально засвидетельствовал, что в ночь убийства твоя машина стояла на месте.

– Естественно, раз я был дома.

– Ты сфабриковал себе отличное алиби, комиссар. Более того, и в последующие дни ты продолжаешь парковаться здесь же. Блестяще, просто блестяще! Так изменить свои привычки! Открывать пультом гараж, маневрировать в этой тесноте на твоей-то колымаге… Когда ты перестанешь играть в прятки и снова начнешь парковаться на улице?

Шарко удалось наконец открыть дверцу машины. Садясь за руль, он ответил спокойно и уверенно:

– Ты не расслышал того, что я тебе сказал, но это не так уж важно. Может быть, я ошибаюсь, может быть, я ни хрена не понимаю в профессии полицейского, только разве наличие неопровержимого алиби автоматически превращает его обладателя в подозреваемого?

Маньян не отступал, словно голодная собака, которая вцепилась в мозговую косточку:

– Венсенский лес отсюда далеко. Поскольку ты тогда оставил дома свою развалюху, ты был вынужден взять такси, сесть в автобус или – самое удобное – в метро. А в метро везде есть камеры видеонаблюдения.

– Разумеется. Валяй просматривай, что там накопилось на всех камерах города, тебя это надолго займет.

Затянувшись до упора крошечным остатком сигареты, Маньян отошел и щелчком отправил окурок точнехонько под заднее колесо машины комиссара.

– Не провожай меня, выберусь сам. И мы в любом случае увидимся на набережной Орфевр. Но тебе не стоит беспокоиться: это дело останется между нами. Я разгрузил Леблона, думаю, он через несколько дней переключится на ваше дело. Менее всего мне хотелось бы, чтобы мои предположения пошатнули твою и без того… как бы это сказать… неоднозначную репутацию.

В тишине шаги Маньяна по бетонному полу гулом отдавались в ушах. Шарко просидел не шевелясь довольно долго… ощущение было такое, будто его хорошенько двинули в солнечное сплетение.

Была среда, и, как всегда по средам, он отправился на кладбище к жене и дочери, но избавиться от мыслей о том, что произошло в гараже, не удалось и там.

А полчаса спустя он уже сидел с Жаком Леваллуа в двух шагах от набережной Орфевр – за столиком кафе на углу бульвара Пале и набережной Марше-Нёф. В такое время дня жизнь здесь обычно бурлит, бурлила и сейчас: пешеходы, автомобили, орды мотоциклов – люди шли и ехали на работу. Завсегдатаем этого места молодой лейтенант полиции стал еще до поступления на службу, и сейчас он, одетый в легкую бежевую куртку, устроившись на террасе, задумчиво размешивал сахар в чашке кофе и глядел на проплывавшие баржи. Его мощный скутер на 250 кубов с двумя передними колесами был припаркован у тротуара. Шарко тоже заказал кофе и сел лицом к напарнику, как-то странно на него посмотревшему.

– Слушай, где ты выкопал этот костюм? – спросил Жак, наглядевшись. – Тебе не кажется, что он тебе великоват?

Шарко не ответил, он глаз не сводил с полицейских машин, подъезжавших к зданию Дворца юстиции. Полицейские в мундирах, судьи в мантиях, подозреваемые в наручниках… Бесконечное кружение, тонны дел, находящихся в производстве, таких, которые еще только предстоит рассматривать, и таких, которые пора сдавать в архив. Тюрьмы набиты под завязку, преступность постоянно растет, а сами преступления становятся все более жестокими. Но где решение? Шарко пришел в себя, заметив перед глазами ладонь Леваллуа, привставшего и наклонившегося над столиком.

– Ты, похоже, не в форме, Шарко: восемь утра, а ты уже спишь на ходу! Робийяр сказал, что ты заходил к нему вчера вечером и тоже запрашивал список заключенных, особенно интересуясь теми, кто в конце. Достойное занятие для выходного дня!

Одним глотком Шарко осушил полчашки кофе: надо запустить внутренние механизмы, любой ценой раскочегарить топку.

– Мне надо знать, что было нужно от арестантов нашей жертве. Ладно, давай-ка рассказывай, что у нас нового по делу Лутц.

– Что нового… Наши компьютерщики, обследовав все машины центра, не обнаружили ничего интересного, зато из компа Лутц им удалось вытащить текст ее диссертации. Файл рассыпался на фрагменты по всему диску, но в результате все было собрано, ничего не потерялось: слава богу, убийца не догадался дефрагментировать диск. Полная копия документа уже отправлена Клементине Жаспар.

– Отлично. А сам-то ты успел просмотреть документ?

– Где там, разве что бегло: там больше пятисот страниц да еще с какими-то графиками и совершенно непонятными разглагольствованиями на биологические темы. У меня сегодня свидание с Жаспар, надеюсь, она расскажет, в чем суть работы: у нее эти материалы уже с середины вчерашнего дня.

– Ты научился делегировать полномочия, это хорошо. И – я по глазам вижу – сказал еще не все.

Перед улыбкой Леваллуа не устояла бы ни одна женщина, и Шарко подумал: интересно, что за жена у этого парня? Есть ли у него дети? Чем он увлекается, как проводит свободное время? Куда ездит отдыхать? Комиссар ни о чем не спрашивал своего молодого напарника, ему уже не хотелось новых привязанностей, чем меньше знаешь – тем лучше.

А молодой напарник, пробежав глазами записи в блокноте, заговорил снова:

– Окружение Евы Лутц… Информации совсем немного. Соседи не замечали ничего странного или необычного. Жертва, как легко догадаться, была незамужняя, да и с друзьями довольно давно не общалась, – в общем, уже с год, как Ева полностью отрезала себя от мира ради работы. Научный руководитель Лутц не открыл нам ничего нового. Больше того: профессор чуть в обморок не упал, услыхав о путешествиях Лутц в Америку: она ему и словом об этом не обмолвилась. Что же до родителей… ну, тут ты сам понимаешь. Отец с матерью совершенно убиты, ничего не понимают. Ева была их единственной дочерью.

Шарко печально вздохнул:

– Да, они потеряли все и вряд ли скоро придут в себя. А родителям-то было хоть что-нибудь известно о ее путешествиях?

– Нет. Они виделись с Евой раз или два в месяц, да и то совсем не подолгу. Налетала и улетала – как вихрь. Лутц гуляла, как говорится, сама по себе, была весьма независимой. А благодаря родителям у нее был очень приличный счет в банке, и она многое могла себе позволить.

Леваллуа снова заглянул в блокнот.

– Что касается тюрем, то раз ты виделся с Робийяром, ты уже знаешь…

– Да. Лутц интересовалась только жестокими убийствами, все преступники, о которых она расспрашивала, были молоды, крепко скроены, в «анамнезе» каждого – детоубийство, все орудовали ножом, мотивы для убийства у всех более чем шаткие. Вопросы она задавала однотипные: был данный преступник левшой, была ли леворукость наследственной, переучивали ли его, ну и так далее.

– И она пыталась выяснить, влияла ли как-то леворукость на жизнь преступников, на их поступки… И всякий раз просила, чтобы ей дали фотографии этих заключенных – лица крупным планом. Говорила, что снимки нужны ей для научной работы. Только странно: мы же не нашли никаких таких снимков, верно? Скорее всего, их украл убийца Евы Лутц.

– А что говорит биологическая экспертиза?

Глаза Леваллуа вдруг загорелись.

– О-о, тут интересно! Эксперт позвонил мне вчера вечером, почти ночью, и сказал, что в ране нашелся обломок зубной эмали. И анализ ДНК подтвердил, что речь идет о зубах обычного шимпанзе.

Леваллуа взял бумажную салфетку и что-то на ней написал.

– Любишь загадки? – спросил он.

– Только не с утра, – ответил комиссар, взял протянутую ему салфетку и удивленно спросил: – Две тысячи? Что это значит?

– Это возраст обломка эмали.

Шарко, который собирался допить кофе, замер, потом поставил чашку.

– Ты хочешь сказать, что…

– Угу. Ископаемое, окаменелость. Возможно, убийца проник в Центр приматологии, имея с собой обезьяний череп двухтысячелетней давности, убил Еву Лутц, ударив ее по голове пресс-папье, после чего попросту приложил челюсти древнего примата к ее щеке и с силой сжал эти челюсти. Подтверждается версия еще и тем, что эксперты не обнаружили ни на теле, ни в крови жертвы даже признаков слюны животного.

Шарко потер подбородок. Эпизод, достойный фильма ужасов, и эпизод этот доказывал, что они имеют дело не просто с организованным и хорошо продумывающим свои действия преступником, но к тому же с очень хитрым и изворотливым злодеем.

– Вот почему Шери запомнила «чудовище», – задумчиво произнес комиссар. – Устрашающий обезьяний череп, по которому быстро растекалась кровь Евы Лутц, – как шимпанзе было не испугаться!

Леваллуа кивнул:

– Само собой. Убийца хотел замаскировать свое преступление, заставить нас поверить, что на жертву напала обезьяна, и тем самым пустить по ложному следу. Но в том-то, очевидно, и заключалась ошибка! В распоряжении убийцы – может быть, даже у него дома – были челюсти, череп или, если предположить самый крутой вариант, скелет ископаемого шимпанзе целиком. Преступник не оставил ни единого отпечатка пальцев, но этот кусочек зубной эмали выдал его с головой. Короче, этот тип наверняка имеет отношение к палеонтологии, к палеонтологам. Он может быть коллекционером, ученым, директором, хранителем музея, даже простым сотрудником. И в стране не так уж много мест, где мы можем попытаться найти его. Все-таки скелеты возрастом в две тысячи лет на дороге не валяются!

– Национальный музей естественной истории…

– Ну да, в Ботаническом саду. Я собираюсь поехать туда к открытию, сразу, как кофе допьем. Свидание с Клементиной Жаспар, кстати, там и назначено. Мы уже познакомились с живыми обезьянами в Центре приматологии, пора переходить к ископаемым в музее.

Шарко положительно начинал нравиться этот парнишка, о котором он ничего не знал. Комиссар опустошил чашку и кивнул в сторону скутера:

– Ладно, ближе к делу. Надеюсь, для меня шлем найдется?

17

Сверху Альпы производили еще более сильное впечатление. Казалось, наложенные один на другой громадные листы алюминия были смяты каким-то мощным движением. Поблескивающие гнейсы, разноцветные сланцы, разбросанная пятнами по склонам растительность… Колоссальных, титанических размеров зубцы, вырвавшиеся из-под земной коры сотни миллионов лет назад. Люси убаюкивал этот бескрайний пейзаж, эта красота мира, которая когда-то породила жизнь на Земле.

Перед взлетом к красно-желтому вертолету EC 145 Управления по гражданской обороне был прицеплен поднятый с помощью лебедки громадный рулон специальной пленки. Для того чтобы попасть на борт, Люси шла напролом, она через слово вставляла юридические термины, объясняла, что в рамках уголовного дела, возбужденного в Париже прокурором Республики, она обязана как можно скорее допросить в качестве свидетеля Марка Кастеля, и уловка сработала! На всякий случай она и тут представлялась Амели Куртуа, и никто, слава богу, даже и не подумал ни поинтересоваться ее служебным удостоверением, ни проверить, правду ли она говорит. Ее доставят наверх вместе с материалами – вот и все.

Зеленоглазый красавец Жордан сводил ее в магазин спортивных товаров, принадлежавший какому-то его приятелю, и она обзавелась там всем необходимым: курткой на меху, теплыми штанами из водонепроницаемой ткани, горными ботинками. Она не забыла ни о перчатках, ни об очках, защищающих от ультрафиолетовых лучей, ни даже о губной помаде с маслом какао. Полная перемена облика окончательно оторвала Люси от рутины, и она почувствовала себя куда лучше.

Когда они обогнули один из пиков, внезапно показался Жебрулаз – гигантский ледяной язык, покоящийся в гранитной колыбели. На серебристо-белом фоне двигались разноцветные фигурки – люди переносили материалы, натягивали брезент. Еще дальше, напротив Жебрулаза, открывался Валь-Торанс, похожий на забавную серую башенку посреди моря зелени.

Вертолет, снабженный двумя газотурбинными двигателями, свернул на запад и завис метрах в двадцати над относительно плоским участком. Внизу твердые руки подхватили рулон, уравновесили, отцепили от него карабины, и тяжелая пленка рухнула на снег, вздымая белую пыль. Как только тросы были подтянуты назад, второй пилот, поговорив с кем-то по рации, помог Люси надеть прочную сбрую и прикрепил к освободившейся лебедке теперь уже ее. Потом объяснил кое-какие технические подробности, прикрепил к ее ботинкам кошки, протянул черную шерстяную шапку-шлем, которую она тут же нацепила, и сказал:

– Удачи! И до скорого!

Не сказал – прокричал: лопасти вертолета вращались, воздух гудел в ушах. Люси подняла большой палец, показывая, что готова, – и спуск начался. Медленный-медленный. Хрупкое женское тело, выглядевшее таким крохотным в этом безмерном пространстве, долго покачивалось в пустоте. У Люси кружилась голова, от ощущения свободы она как будто опьянела. На большой высоте ее мышцы отяжелели, сухой воздух сжигал легкие, но ощущение, будто лучше, чем тут, не было никогда, ее не покидало. Невероятно! Едва она оказалась отрезанной от мира, все демоны и все неприятности отступили.

Лед встретил незваную гостью сурово: давление на колени и лодыжки было сравнимо разве что с тем, что бывает при приземлении на парашюте. Люси подхватили чьи-то руки, вокруг нее загалдели какие-то люди, она увидела, как мгновенно отцепленный карабин поплыл вверх и несколько секунд спустя вертолет уже стал набирать высоту. Вскоре шум вращающихся лопастей растаял в безмолвии.

– Похоже, вы меня искали?

На нее смотрел загорелый мужчина. Сухое, словно выдубленное солнцем и ветрами, лицо, белые от крема губы, глаза, скрытые за круглыми, кажущимися непрозрачными стеклами. Люси попыталась было снять очки, сразу же почувствовала, как режет глаза, и зажмурилась.

– Нет-нет, не снимайте очки! Вы что, никогда не были в снегах? Ничего не знаете о том, как солнце отражается от снега?

– Там, где я живу, снег скорее цвета угля… Глазам Люси понадобилось время, чтобы приспособиться, постепенно она начинала различать формы, цвета.

– Но теперь-то передо мной Марк Кастель, да?

– Собственной персоной.

Люси повернулась, под ногами скрипнули кристаллики снега. Ледник дышал, трепетал, как артерия живого существа.

– Предпочла бы, конечно, встретиться с вами в менее опасной обстановке. На севере поверхность земли несколько более плоская.

– На севере? Мне сказали по радио, что вы из Парижа. Амели Куртуа из Парижа.

Люси принялась сочинять:

– Я работаю в Париже, но живу на севере, и приехала поговорить с вами о…

Она вцепилась зубами в перчатку, стащила ее и полезла в карман.

– О Еве Лутц, – закончил за нее Кастель.

Люси не стала вытаскивать фотографию, надо было поскорее снова надеть обратно перчатку.

– Какое же преступление девушка совершила, чтобы вынудить вас подняться сюда? – спросил Марк.

– Она мертва. Ее убили.

Это известие Люси явно поразило проводника. Его светлые брови приподнялись, он застыл в неподвижности, потом схватил бутылку воды и стал пить большими глотками. Позади него члены экспедиции уже раскатали рулон толстой пленки и принялись его резать большими ножницами.

– Как же это случилось? Почему?

– Как случилось? Знаете, убийство произошло при таких ужасных обстоятельствах, что я предпочла бы избавить вас от деталей. А вот чтобы понять почему, я сюда и приехала. Расскажите мне о Еве.

Марк стал подниматься выше. Он был высокий, крепкий, Люси подумала, что вовсе он не гомосексуалист и Жордан употребил слово «друг» в прямом и невинном смысле.

– Идите рядом со мной – здесь нет трещин. При ходьбе как следует вбивайте кошки в лед. Новичку непонятно, зачем это нужно, но тут часты оптические эффекты, а дорога крутая.

Люси послушалась. Ей казалось, что ботинки весят несколько тонн. Она с трудом дышала – разреженный воздух резал легкие. Зато Марк Кастель двигался и говорил с легкостью, вызывавшей у нее зависть. Этот тип, словно высеченный из горной породы, небось и вырос в горах, где сам воздух целебный.

– Энергия в этой девушке била ключом. Она была невысокая, но сильная, независимая и чертовски хорошенькая. Она приехала ко мне по совету Марио.

– Портье из «Десяти сурков»?

– Ну да, точно. У нее было все, что нужно для похода в горы: ботинки, рюкзак последней модели и даже фотокамера. Отличный аппарат – зеркалка, Canon EOS-пятьсот! Она сказала, что занимается научными исследованиями, а конкретно – изучает «человека неандертальского».

– Неандертальца? Она сказала, что изучает неандертальца? Именно так?

Проводник шагал широко, уверенно, и Люси с трудом поспевала за ним. На высоте больше трех тысяч метров воздух разреженный, чем выше поднимаешься – тем меньше в нем кислорода, оттого и каждое движение дается тут с трудом.

– Именно так. Она пыталась разобраться, почему эта ветвь человеческого рода исчезла с лица земли тридцать тысяч лет назад, а Homo sapiens, наоборот, продолжает жить и развиваться. Ева была чрезвычайно хорошо подкована в своей области.

Но Шарко вроде бы говорил, что эта Лутц интересовалась проблемами леворукости? Правшами и левшами? А при чем же тогда неандертальцы? Кастель показал на казавшуюся бесконечной змейку дороги, которая развернулась перед ними.

– Единственной целью приезда Евы в Савойю был подъем в горы. Она хотела, чтобы я провел ее сюда, к Серному перевалу, в зону аккумуляции ледника. Здесь полгода назад была обнаружена пещера. А обнаружена она была потому, что льды стали таять из-за…

– Глобального потепления. Климат меняется, я знаю.

Он смотрел на Люси сквозь свои темные очки с улыбкой, обнажавшей великолепные – хоть на рекламу пасты – зубы.

– Мы поднялись тогда очень быстро. Малышка была в потрясающей физической форме, прыгала по горам как газель.

– Чего не скажешь обо мне…

– На самом деле в вас полно скрытой энергии, я чувствую. Нам с вами предстоит еще примерно час подъема и переход по мосткам и лестницам через здоровенную расщелину. Вы к этому готовы?

Люси остановилась, чтобы перевести дыхание. Она чувствовала, как от сухого воздуха леденеют изнутри ноздри. Примерно такое же состояние бывает, если подняться пешком, ни разу не остановившись, на самую верхушку Эйфелевой башни. Неужели она так сдала за последнее время, что это ей теперь не под силу?

– Да… да, и я вас увижу… без очков и шапки… Только… только идите не так быстро, ладно? И скажите… а что там… в пещере?

– Вам не следует сбивать дыхание, поговорим, когда доберемся до места. А пока двигайтесь след в след за мной, понятно? Вы хоть немножко занимались спортом? Спортивной ходьбой, бегом?

– Да… занималась… и… скоро… начну снова.

– Ну что ж! Рискнем, пожалуй!

Поговорив с коллегами и нагрузившись кое-каким снаряжением, Марк обвязал себя и Люси одной веревкой и познакомил ее с главными правилами передвижения по леднику. Говорил он уверенно и твердо, здесь была его территория, здесь все принадлежало ему – и горы, и кислород.

Началось восхождение. Обмотанная вокруг талии веревкой, увешанной карабинами, с ледорубом в руке, Люси как заправская альпинистка подтягивалась и лезла вверх, чувствуя, как начинают работать ослабевшие мышцы. Лед похрустывал, поскрипывал. Солнечные лучи играли на его поверхности, полупрозрачная синева под подошвами отражала их. Когда они прошли мимо уже накрытых «одеялом» участков, перед ними оказались гнейсовые склоны, пространство растягивалось и растягивалось, утопая вдали в сумраке, и чудилось, будто нет ему конца. Все вокруг было таким грандиозным, таким величественным, что человеку оставалось только признать собственное ничтожество: среди гигантов любая другая форма жизни теряет всякую значимость.

Сил уходило так много, что Люси очень скоро потеряла счет времени. Работа организма сконцентрировалась на одной задаче: поднимать тело туда, вверх, к этим выступам льда, камня, сераков. Она не могла произнести ни слова, не могла пожаловаться и молча, сцепив зубы, штурмовала уступы и крутые откосы, одолевала хрупкие деревянные мостки и лесенки над глубокими расщелинами. Адреналин в крови… кислота в мышцах… огонь в трахеях…

Восхождение все больше напоминало путь на Голгофу, и она стала думать о Жюльетте, о своей малышке, которой она отправила рано утром эсэмэску с пожеланием хорошего дня. Сегодня среда[14] – интересно, как она ее проводит. Бабушка наверняка поведет ее в зоопарк, а оттуда на ярмарку с каруселями. И еще Жюльетта обожает аттракцион со сталкивающимися автомобильчиками. Мысли о дочери придали ей сил, тяжесть отступила.

Наконец показалась природная впадина у кромки ледника. Горизонтальный полумесяц, уходящий в глубь горы. Люси, дождавшись наконец возможности попить, не отрывалась от бутылочки, а Марк тем временем достал из рюкзака два цилиндрических фонаря с прищепками.

– Мы пришли.

Люси, положив руки на колени, старалась выровнять дыхание. Сейчас ей казалось, что она поднялась по вертикали над миром. Выше всех.

– А как Ева… откуда она могла… узнать о существовании… этой пещеры?

– Когда пещеру обнаружили, в некоторых научных журналах появились статьи об этом.

Проводник подошел к краю впадины. Лед словно втекал ручьями внутрь и терялся во мгле. Марк ткнул пальцем в черную отметину на скале как раз над входом в пещеру, в нижней части пока еще закупоренную льдами.

– Видите эту линию? Это старый уровень высоты ледника. Гляциологи считают, что такого уровня ледник достигал менее полувека назад. То есть пятьдесят лет назад пещера, в которую мы с вами сейчас войдем, была полностью накрыта льдом, а значит – недоступна.

– Потрясающе!

– Ну, я бы сказал, катастрофично! Ледники – это термометры нашей планеты, и нашу планету лихорадит.

Марк снял со своей спутницы связывавшую их веревку, свернул ее кольцом и положил в рюкзак. Люси со страхом глядела на вершину. Прямо перед собой она видела не имевшие ни начала, ни конца бороздки в камне, снега́, до которых рукой подать, синеву неба, спорившую яркостью с ослепительной белизной ледника. Молодой человек покашлял, чтобы привлечь ее внимание:

– Понимаю, что все здесь не похоже на Париж или на ваш север, но нам надо идти.

– В нагромождении социальных домов тоже есть своя прелесть.

Марк потянул спутницу за собой к самому краю черной пасти.

– Тут невысоко, всего метр, мы прыгнем вниз и окажемся под нынешним уровнем ледника. Потом нам придется пройти немножко, буквально несколько шагов, по льду, и мы достигнем ровного места. И войдем внутрь скалы. Предупреждаю, там очень холодно. Конечно, когда все было закупорено льдом и туда не проникал ни один солнечный луч, было еще хуже, но и сейчас… Чтобы вам было понятно: кромешная тьма в этом гроте царила в течение тридцати тысяч лет.

– Тридцать тысяч лет? Впечатляет!

– Очень скоро доступ в эту пещеру будет регламентирован, если не запрещен вообще, так что, пока местные политики дерутся между собой за обладание ею, мы воспользуемся тем, что она еще не принадлежит никому, и осмотрим ее.

Он стал спускаться первым: сел на ледяную ступеньку и съехал вниз к зловещей черной пасти. Одежда терлась об лед, шуршала. Затем, став напротив молодой женщины, он протянул ей руку:

– Ну, вперед!

Люси, в свою очередь, запрыгнула в машину времени. Синеватые слои льда позади нее, пласты, скопившиеся здесь за века и спрессованные временем, напоминали торт «наполеон» в разрезе. Сразу же прихватило морозом лицо, шею, все участки незащищенной кожи. Пар, который шел не только изо рта, но и от тела, образовывал в лучах резкого света причудливые спирали. Марк снял очки. Оказалось, что глаза у него голубые, еще более светлые, чем у самой Люси. Здесь, в этом пространстве вне времени, их взгляды встретились в первый раз.

– Мне всегда казалось, что женщина-полицейский должна быть… ммм… здоровенной такой уродиной.

– А мне всегда казалось, что у горного проводника должны быть голубые глаза. Так что вы не отступаете от правил.

– Зато вы, к счастью, составляете исключение! Только вот зачем настолько красивые женщины идут работать в полицию?

– Только ради того, чтобы заполучить при случае бесплатного проводника и отправиться с ним на прогулку по нехоженым дорожкам.

Он широко улыбнулся.

– Ладно, вернемся к нашим баранам. Сейчас мы находимся в святилище, появившемся еще до возникновения самого ледника. В месте, куда не ступала нога современного человека.

Несмотря на теплую одежду, Люси дрожала как осиновый лист, ей казалось, что лицо у нее окаменело.

– Тем не менее мы-то сюда ступили, – отозвалась она. – И теперь ничто не помешает нам приступить к завоеванию этого мира.

Марк кивнул и указал в глубь пещеры:

– Пещера довольно большая, метров тридцать в глубину. И именно там, в самой глубине, итальянские археологи обнаружили людей изо льда.

Люси вытаращила глаза. Может, она ослышалась?

– Людей изо льда? Скольких?