— Почему?

— Я не за то плачу вам, чтобы разговаривать с этой бабой- дантистом.

— Тогда я это сделаю в свое время.

— Он идиот. У него никогда ничего не было с Джин. Он считал, что слишком хорош для нее.

Она сама мне говорила.

Ройс покашлял в кулак.

— Он с ней встречался какое-то время.

Энн подняла голову. — Дэвид Полетти?

— Делайте, что я говорю, и не втягивайте его в это дело.

— Папа, если Кинси думает, что он может предоставить полезную информацию, почему не дать ей продолжать?

— Кто ей платит — ты или я?

Энн отступила в молчании. Ори нетерпеливо жестикулировала и пыталась встать.

— Ты испортил весь ужин. Иди в постель, если не можешь быть цивилизованным. Господи, Ройс, я больше не могу выносить твои причуды.

Теперь недовольная гримаса пересекла стол от Ори к Ройсу. Энн встала и направилась к кухонному столу, возможно движимая тем же напряжением, от которого у меня заболел живот. Мое сиротство в эту минуту казалось более привлекательным.

Ори взяла свою палку и захромала в сторону гостиной.

— Извините, что нас прервали. Она немного вспыльчива.

— Вовсе нет, — огрызнулась Ори через плечо.

Ройс проигнорировал ее и сконцентрировался на мне.

— Так это все, с кем вы говорили? Дэйзи и этот…зубная фея?

— Я говорила с Шаной Тимберлейк.

— Для чего?

Ори остановилась в дверях, не желая ничего упустить.

— Максин говорит, что она связалась с Дуайтом Шейлсом. Ты можешь в это поверить?

— О, мама. Не будь смешной. Дуайт никогда бы не стал иметь с ней ничего общего.

— Это правда. Максин видела, как она выходила из его машины около «Шоп энд гоу» в прошлую субботу.

— Ну и что?

— В шесть утра?

— Максин сама не знает, о чем говорит.

— Она знает. Она была права нсчет Сары Брунсвик и ее дворника, так ведь?

Ройс повернулся и уперся в нее взглядом.

— Ты не возражаешь?

Лицо Энн потемнело, когда конфликт между ее родителями разгорелся вновь.

Ройс повернулся ко мне.

— Что Шана Тимберлейк имеет общего с моим сыном?

— Я пытаюсь выяснить, кто был отцом ребенка Джин. Думаю, он был женат.

— Она упоминала какие-нибудь имена?

Энн вернулась со свежей корзинкой хлеба, которую передала отцу. Он взял кусочек и передал корзинку мне. Я поставила ее на стол, не желая отвлекаться на ритуальные жесты.

— Она говорит, что Джин ей не сказала, но она должна подозревать кого-то. Я немного подожду и попробую опять. Бэйли отметил, что Джин пыталась узнать, кто ее отец, и это может открыть нам какие-то возможности.

Ройс ущипнул себя за нос, посопел и выдал идею.

— Наверное, это какой-нибудь дальнобойщик, с которым она закрутила. У этой женщины не было никого серьезного. Для любого, у кого водились денежки, она делала что угодно.

Он затрясся в очередном приступе кашля. Я ждала, перед тем, как ответить.

— Если это был дальнобойщик, зачем скрывать, кто он такой? Это почти должен быть кто-то местный и, возможно, кто-то респектабельный.

— Чушь. Никто респектабельный не связался бы с этой шлюхой.

— Тогда, кто-то, кто не хотел, чтобы об этом стало известно.

— Вранье! Я не верю ни одному слову.

— Ройс, я знаю, что я делаю. Можете вы не мешать и дать мне работать?

Он с угрозой уставился на меня, его лицо потемнело. — Что?

— Вы наняли меня, чтобы делать работу, и я ее делаю. Я не хочу обсуждать и оправдывать каждый шаг.

Ройс вспыхнул, как горючее, налитое в огонь. Его рука взлетела, и он наставил дрожащий палец мне в лицо.

— Я не потерплю такой наглости!

— Прекрасно. И я не буду терпеть наглость от вас. Или я делаю это по-своему, или ищите кого-нибудь другого.

Ройс наполовину приподнялся со своего стула, навалившись на стол.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать?

Его лицо горело, а руки тряслись под его весом.

Я сидела на своем месте, наблюдая за ним издали, сквозь пелену гнева. Я была готова ответить так грубо, что замедлила это озвучить, когда Ройс начал кашлять. Была пауза, когда он пытался совладать с кашлем, судорожно вдохнул, и кашель усилился. Ройс вытащил носовой платок и прижал ко рту. Мы с Энн встревоженно смотрели на него. Его грудь вздымалась в судорожном спазме.

— Папа, ты в порядке?

Он потряс головой, лишенный возможности говорить, его язык высунулся, когда кашель сотрясал его с головы до ног. Он захрипел, схватившись за ворот рубашки. Я инстинктивно бросилась к нему, когда он шатнулся назад, на стул, пытаясь вздохнуть. Кашель разрывал его, вынося наружу кровь и мокроту. Его лицо покрылось потом.

Энн сказала — Боже мой. Она поднялась, закрыв рот руками. Ори застыла в дверях, в ужасе от происходящего.

Я стукнула Ройса по спине, схватила его руку и отвела в сторону, чтобы дать его легким возможность расправиться. Крикнула — Вызывайте скорую!

Энн тупо взглянула на меня, но потом собралась достаточно для того, чтобы подойти к телефону и набрать 911. Ее глаза были прикованы к лицу Ройса, когда я расстегнула его воротник и пыталась ослабить пояс. Сквозь лихорадку адреналина, я слышала, как она описывает ситуацию диспетчеру, сообщает адрес и рассказывает, как проехать.

Когда она положила трубку, Ройсу стало легче, но он был мокрый от пота, дыхание затруднено. В конце концов кашель утих, оставив его бледным и липким, глаза изможденно ввалились, волосы прилипли ко лбу. Я намочила полотенце в холодной воде и вытерла ему лицо. Он начал дрожать. Я успокаивающе бормотала, похлопывая его по руке.

Мы с Энн никак не смогли бы его поднять, но умудрились опустить его на пол, думая, что так ему будет удобней. Энн укрыла его одеялом и подсунула под голову подушку.

Ори стояла в слезах, беспомощно мяукая. Похоже, до нее впервые дошла серьезность его болезни, и она плакала, как трехлетний ребенок, отдавшись горю. Он уйдет первым. Теперь она это понимала.

Мы услышали сирену скорой помощи. Медики прибыли, обозревая ситуацию практическим глазом, их поведение было настолько нейтрально-деловым, что кризис уменьшился до серии небольших проблем, которые следовало решить. Признаки жизни. Кислород. Внутривенная терапия. Ройса с трудом подняли на каталку и вывезли к машине. Энн отправилась с ним.

В следующий момент я осталась одна с Ори. Я села. Комната выглядела как после обыска.

Я услышала голос из офиса. — Эй? Ори?

— Это Берт, — пробормотала Ори. — Он ночной менеджер.

Берт заглянул в гостиную. Ему было, наверное, шестьдесят пять, хрупкий, ростом не больше

метра пятидесяти, одетый в косюм, который он, должно быть, купил в отделе одежды для мальчиков.

— Я видел, как отъехала скорая. У вас все в порядке?

Ори рассказала ему, что случилось, рассказ, вероятно, восстановил частичный баланс в ее вселенной. Берт подобающим образом сочувствовал, и они обменялись несколькими историями о подобных случаях. Зазвонил телефон и Берт должен был вернуться к своей стойке.

Я отвела Ори в постель. Меня беспокоил ее инсулин, но она не хотела об этом говорить, так что я оставила ее в покое. Эпизод с Ройсом привел Ори в состояние цепляющейся зависимости. Она хотела физического контакта, непрерывного успокаивания. Я приготовила ей травяной чай. Я приглушила свет. Я стояла у кровати, пока она цеплялась за мою руку.

Она говорила о Ройсе и детях, а я придумывала вопросы, чтобы поддержать разговор. Все, что угодно, чтобы отвлечь ее от приступа Ройса.

В конце концов она задремала, но пока вернулась Энн, была уже полночь.

Ройса приняли в больницу и она ждала, пока его не устроили. Завтра с утра ему должны будут делать тесты. Доктор предположил, что рак распространился в легкие. Пока не будет результатов рентгена, он не может быть уверен, но ничего хорошего ждать не приходится.

Ори заворочалась. Мы разговаривали шепотом, но было ясно, что мы ее беспокоим. Мы вышли через кухню и уселись на ступеньки заднего крыльца. Там было темно, здание загораживало от нас желтый свет уличных фонарей. Энн подтянула колени вверх и устало положила голову на руки. — Боже. Как я переживу следующие несколько месяцев?

— Будет легче, если мы освободим Бэйли.

— Бэйли. Я это только и слышу, — она горько усмехнулась. — Так что еще нового?

— Вам было сколько, пять, когда он родился?

Она кивнула. — Мама с папой были так счастливы. Я была болезненным ребенком. Кажется, я не спала больше тридцати минут подряд.

— Колики?

— Это то, что они думали. Позже выяснилось, что это была аллергия на пшеницу. Я была совсем больная — диарея, сильные боли в животе. Я была худая, как палка. На какое-то время стало получше. Потом родился Бэйли и все началось сначала. Я тогда была в детском саду и учительница решила, что я притворяюсь из-за него.

— Вы ревновали?

— Конечно. Я ужасно ревновала. Они на него молились. Он был всем. И, конечно, он был хорошим… спал как ангел и так далее. Между тем, я уже была полумертвая. Какой-то доктор обратил внимание. Я даже не знаю, кто он был, но он настоял на том, чтобы сделать биопсию кишечника. Тогда и выяснилаось, что у меня реакция на глютеин. Как только мне перестали давать продукты из пшеницы, все стало в порядке, хотя я думаю, что папа всегда был наполовину убежден, что я делала это нарочно. Ха. История моей жизни.

Она посмотрела на часы. — Черт возьми, уже почти час. Я лучше не буду вас задерживать.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я поднялась наверх. И только перед тем, как лечь, я поняла, что кто-то побывал в моей комнате.

13

Я заметила отпечаток каблука на ковре перед раздвижной балконной дверью. Даже не знаю, что заставило меня посмотреть вниз.

Я пошла в кухоньку налить себе стакан вина. Воткнула пробку обратно в бутылку и поставила ее на дверцу холодильника. Подошла к балконной двери, раздвинула шторы, повернула замок и немного приоткрыла дверь, впуская плотную струю океанского бриза.

Немного постояла, просто вдыхая. Я люблю этот запах. Я люблю звук океана и линию пенистого серебра, закручивающуюся на песке, когда разбивается волна.

Спустился туман, и я слышала заунывное мычание ревуна в прохладном ночном воздухе.

Мое внимание привлек узелок на нижнем краю шторы. На металлическом пазу, по которому двигалась дверь, был след мокрого песка. Я уставилась на него, не понимая. Поставила в сторону свой стакан и встала на четвереньки, чтобы посмотреть внимательней.

Когда я увидела, что это было, я вскочила и попятилась от двери, вертя головой, обозревая комнату. Там не было места, где кто-то мог спрятаться. Шкаф был альковом без дверцы, кровать привинчена к стене, на деревянной раме внизу, до самого пола. Я только что вышла из ванной, но автоматически проверила ее еще раз.

Я знала, что я одна, но ощущение постороннего присутствия было таким ярким, что у меня встали дыбом волоски на руках. Меня накрыло такой сильной волной страха, что она исторгла из моего горла низкий звук, вроде рычания.

Я проверила свои вещи. Мешок выглядил нетронутым, хотя вполне возможно, что чья-то рука в нем порылась. Я подошла к кухонному столу и проверила бумаги. Пишущая машинка стояла открытой, как и была, записи — в папке слева. Все было на месте. Я не могла сказать, трогал ли кто-нибудь бумаги, поскольку не обращала внимания, как их сложила. Это было до ужина, шесть часов назад.

Я проверила замок на балконной двери. Теперь, когда я знала, что искать, следы взлома были ясно видны. Замок был простым и не созданным, чтобы выдержать грубую силу. Болт еще поворачивался, но механизм был испорчен, так что его способность запирать дверь была иллюзорной. Взломщик, наверное, оставил болт в закрытой позиции и ушел через коридор.

Я достала фонарик и тщательно исследовала балкон. Около перил были следы песка. Я посмотрела на этаж ниже, пытаясь понять, как кто-то мог попасть сюда, возможно, через комнату на этом же этаже, перебираясь с одного балкона на другой.

Подъездная дорожка к мотелю проходила под моим балконом и вела к крытой стоянке, расположенной по периметру внутреннего двора, образованного четырьмя сторонами здания. Кто-то мог припарковаться на дорожке, встать на крышу машины, а оттуда забраться на балкон. Это бы не заняло много времени. Дорожка была бы перекрыта, но в такое время практически никто не ездит.

Я позвонила Берту, рассказала, что случилось, и попросила перевести меня в другую комнату. Я слышала, как он скребет подбородок. Его голос, когда он заговорил, был тонким и нерешительным.

— Господи, мисс Миллоун. Я не знаю, что сказать вам в такое время. Я смогу вас перевести завтра утром.

— Берт, кто-то вломился в мою комнату. Я ни за что тут не останусь.

— Ну. Даже так. Я не уверен, что мы можем сделать в такой час.

— Не говорите мне, что у вас нет другой комнаты. Мне отсюда видно объявление «Сдаются комнаты».

Последовала пауза.

— Думаю, мы сможем переселить вас, — сказал он скептически. — Ужасно поздно, но я не говорю, что не можем. Когда, вы думаете, это могло произойти, это вторжение, на которое вы ссылаетесь?

— Какая разница? Замок на раздвижной двери был сломан. Я даже не могу ее нормально закрыть, не то что запереть.

— Ох. Ну, вы знаете, вещи могут быть обманчивы. Некоторые из этих штук могли покоробиться с годами. Эти двери, вы должны…

— Вы можете соединить меня с Энн Фаулер?

— Думаю, она спит. Я был бы счастлив сам к вам подняться и взглянуть. Я не думаю, что вы в опасности. Я понимаю вашу озабоченность, но вы наверху, на втором этаже, и я не вижу, как кто-то может забраться на балкон.

— Наверное, так же, как они забрались в первый раз, — ответила я раздраженно.

— Угу. Ну, почему бы мне не подняться и не посмотреть? Думаю, что могу оставить стойку на минутку. Может быть, мы что-нибудь придумаем.

— Берт. Черт побери, я хочу другую комнату!

— Ну, я понимаю вашу позицию. Но тут еще вопрос ответственности, тоже. Не знаю, думали ли вы об этом. Дело в том, что у нас никогда не было взломов за все время, что я здесь работаю, это…о, почти восемнадцать лет…

— Я…хочу…другую…комнату, — сказала я, четко выговаривая каждый слог.

— О. Ладно. — Пауза. — Давайте я проверю и посмотрю, что можно сделать. Не вешайте трубку.

Он поставил меня в режим ожидания, давая мне несколько минут отдыха, чтобы успокоиться. Лучше чувствовать себя раздраженной, чем испуганной.

Берт вернулся на линию. Мне было слышно, как он перебирает регистрационные карты, возможно, поплевывая на палец. Он прочистил горло.

— Можете попробовать соседнюю комнату. Номер двадцать четыре. Я могу принести вам ключ. Соединяющая дверь может быть открыта, можете попробовать, если только у вас нет понятий, которые мешают…

Я повесила трубку, что казалось предпочтительней, чем сойти с ума.

Я не обратила особого внимания на факт, что моя комната соединена с соседней. Дорога в комнату 24 пролегала даже через две двери, с пространством между ними.

Я отперла дверь со своей стороны. Другая дверь была приоткрыта, комната темна. Я посветила кругом фонариком. Комната была пуста, прибрана, со слабым запахом плесени от ковра, по которому летом слишком часто ходили мокрыми ногами. Я нашла выключатель и включила свет, потом проверила раздвижную дверь, которая открывалась на балкон, смежный с моим.

Когда я определила, что комната может быть защищена, то сложила вещи в мешок и перенесла их туда. Забрала пишущую машинку, бумаги и вино. Переезд занял несколько минут.

Я оделась, взяла ключи и спустилась к машине. Мой пистолет был заперт в портфеле на заднем сиденье. Я зашла в офис и взяла ключ от новой комнаты, резко отказавшись вступать с Бертом в очередной из его бессвязных диалогов. Он не особенно возражал. Его манеры были толерантными. Некоторые женщины волнуются больше других, отметил он.

Я отнесла портфель в комнату, заперла дверь и закрыла ее на цепочку. Потом уселась за кухонный стол и зарядила пистолет. Это был мой новый пистолет, Дэвис 32. Старый взорвался вместе с бомбой в моей квартире. Этот весил аккуратных шестьсот граммов и уже ощущался как старый друг.

Был час ночи. Я чувствовала, что здорово разозлилась, и мне было не до сна.

Я выключила свет и задернула шторы на балконной двери, которую предпочла держать запертой. Выглянула наружу, на пустынную улицу. Прибой монотонно шумел, стекло приглушало звук. Маяк-ревун посылал гулкие предупреждения всем судам в море. Небо покрылось облаками, луны и звезд не было видно. Без притока свежего воздуха комната ощущалась как тюрьма, душная и сырая.

Я, не раздеваясь, забралась в постель и уселась, прямая, как стрела, не сводя взгляда с балконной двери, наполовину ожидая увидеть темную фигуру, перелезающую через перила.

Натриевые уличные фонари заливали балкон рыжеватым сиянием. Надвигающийся свет смягчался шторами. Неоновая вывеска «Сдаются комнаты» начала мигать, озаряя комнату красными сполохами.

Кто-то знал, где я была. Я говорила многим, что остановилась в мотеле Оушен стрит, но не называла номер комнаты. Я встала, подошла к столу, собрала все бумаги и засунула в портфель. С этого момента я буду носить их с собой. И пистолет — тоже. Я вернулась в постель.

В 2.47 зазвонил телефон, и я подпрыгнула на полметра, не заметив, что заснула. Удар адреналина заставил мое сердце колотиться о ребра, как кусок жести о каменный пол.

Страх и резкий звонок телефона слились в одно ощущение. Я подняла трубку. — Да?

Его тон был приглушенным. — Это я.

— Бэйли?

— Вы одна?

— Конечно. Где вы?

— Не волнуйтесь об этом. У меня мало времени. Берт знает, что это я, и я не хочу ждать, пока он позвонит в полицию.

— Забудьте. Они не смогут так быстро определить, откуда звонят. Вы в порядке?

— Нормально. Как там дела, плохо?

Я кратко рассказала, что произошло. Не стала останавливаться на приступе Ройса, потому что не хотела волновать его, но сообщила о взломе.

— Это, случайно, были не вы?

— Конечно, нет. Я сейчас первый раз вышел. Слышал про Тэпа. Боже, вот бедняга.

— Ну и балбес же он был. Похоже, у него ружье даже не было нормально заряжено. Он стрелял крупной солью.

— Солью?

— Да. Я видела соль в зале суда. Не знаю, понимал он, что это, или нет.

— Боже, — выдохнул Бэйли, — у него не было никаких шансов.

— Почему вы убежали? Это самое плохое, что вы могли сделать. Вас теперь ищет вся полиция штата. Это вы все устроили?

— Конечно, нет! Сначала я даже не понял, кто это, а потом мог думать только о том, как унести ноги оттуда.

— Кто мог подговорить его сделать это?

— Понятия не имею, но кто-то подговорил.

— Джолин может знать. Я попробую с ней встретиться завтра. А сейчас вы не можете оставаться в бегах. Вы числитесь вооруженным и опасным.

— Я понимаю, но что мне делать? В ту минуту, как я появлюсь, меня сотрут с лица земли, как Тэпа.

— Позвоните Джеку Клемсону. Сдайтесь ему.

— Откуда мы знаем, что это не он меня подставил?

— Ваш собственный адвокат?

— Эй, если я умру, все кончится. Все соскользнут с крючка. В любом случае, мне надо убраться отсюда до того… — Он прервался. — Подождите.

Последовало молчание. Было слышно гулкое эхо телефонной будки, потом скрип двери.

— Все в порядке, я вернулся. Мне показалось, что кто-то там есть, но непохоже.

— Послушайте, Бэйли. Я делаю, что могу, но мне не помешала бы помощь.

— Какая?

— Ну, например, что случилось с деньгами от банковской работы, которую вы проделали?

Пауза. — Кто вам рассказал об этом?

— Тэп, в последний вечер, в биллиардной. Он сказал, что вы оставили их Джин, но последнее, что он слышал, все сорок две тысячи исчезли. Могла она забрать их себе?

— Только не Джин. Она бы нам такого не сделала.

— Что она рассказала? Она должна была что-то сказать.

— Все, что я знаю, что она пошла их забрать, а их не было.

— Или она так сказала.

Я слышала, как он пожал плечами. — Даже если она и взяла их, что мне было делать, сообщить в полицию?

— Она сказала, где их прятала?

— Нет, но у меня сложилось впечатление, что это было где-то на горячих источниках, где она работала.

— О, прекрасно. Огромная территория. Кто еще знал о деньгах?

— Это все, что мне известно. — Он свистнул в телефон.

Я почувствовала, как мое сердце шевельнулось. — Что случилось?

Молчание.

— Бэйли?

Связь прервалась.

Почти сразу телефон зазвонил снова. Помощник шерифа рекомендовал мне оставаться на месте, пока за мной не приедет машина. Старый добрый Берт. Я провела остаток ночи в окружном отделении шерифа, подвергаясь допросам, обвинениям, оскорблениям и угрозам, довольно вежливым, конечно. Все это исходило от следователя по убийствам, по имени Сэл Китана, который пребывал в настроении, не лучшем, чем мое. Другой полицейский стоял у стены, ковыряясь в зубах спичкой. Уверена, что его зубной гигиенист будет аплодироапть его усилиям, когда они увидятся в следующий раз.

Китане было за сорок, коротко подстриженные черные волосы, большие темные глаза и лицо, замечательное по своей невозмутимости. У Дуайта Шейлса лицо имеет такой же бесстрастный вид: упрямый, неотзывчивый, агрессивно-неопределенный.

Этот человек имел килограммов десять лишнего веса, с размером рубашки, не признающим этот факт. Лишний вес на спине поднимал рукава на пару сантиметров и на торчащих запястьях были видны седые волоски, вперемешку с черными. У него были хорошие зубы и моя оценка его внешности могла бы повыситься, если бы он улыбнулся. Но с этим мне не повезло. Кажется, он оперировал теорией, что мы с Бэйли были соучастниками.

— Вы с ума сошли, — сказала я. — Я его видела только один раз.

— Когда это было?

— Вы знаете, когда. Вчера. Я расписалась у стойки. У вас это есть, прямо перед вами.

Он перевел взгляд на бумаги на столе.

— Хотите рассказать нам, о чем вы говорили?

— Он был расстроен. Я пыталась поднять ему настроение.

— Вам нравится мистер Фаулер?

— Это не ваше дело. Я не арестована, и мне не предъявляют обвинений. Так?

— Да, — сказал он терпеливо. — Мы просто пытаемся понять ситуацию. Я уверен, что вы цените это, учитывая обстоятельства. — Он остановился, когда другой полицейский наклонился к нему и пробормотал что-то неразборчивое. Китана посмотрел на меня.

— Я полагаю, вы присутствовали в зале суда, когда мистер Фаулер бежал. Вы контактировали с ним в то время?

— Нет.

— Когда вы разговаривали с мистером Фаулером по телефону, он говорил, откуда звонит?

— Нет.

— Было у вас впечатление, что он до сих пор поблизости?

— Не знаю. Он мог звонить откуда угодно.

— Что он вам говорил о побеге?

— Ничего. Мы не говорили об этом.

— Вы знаете, кто мог его подобрать?

— Я даже не знаю, в каком направлении он отправился. Я еще была в зале суда, когда поднялась стрельба.

— Как насчет Тэпа Грэнджера?

— Я ничего не знаю о Тэпе.

— Вы провели с ним достаточно времени предыдущим вечером.

— Да, но он ничего не рассказывал.

— Вы не знаете, кто мог ему заплатить?

— Кто-то заплатил Тэпу?

Китана был непроницаем, просто ждал моего ответа.

— Он ничего такого не упоминал. Я была поражена, когда узнала, что это был он.

— Давайте вернемся к звонку Бэйли.

— Я почти все рассказала.

— О чем еще вы говорили?

— Я говорила ему связаться с Джеком Клемсоном и сдаться.

— Он сказал, что сделает это?

— М-м, нет. Он, кажется, не в восторге от идеи, но, может, еще передумает.

— Нам трудно поверить, что он исчез без следа. Ему кто-то должен помогать.

— Ну, во всяком случае, не я.

— Вы думаете, кто-то его прячет?

— Откуда я знаю?

— Почему он вам позвонил?

— Понятия не имею. Звонок прервался до того, как он объяснил.

Мы продолжали двигаться этими монотонными кругами, пока я не подумала, что сейчас упаду.

Китана был неизменно вежлив, неулыбчив, упорен, неумолим и, в конце концов, согласился отпустить меня обратно в мотель, только после того, как выдоил всю возможную информацию.

— Мисс Миллоун, разрешите мне прояснить одну вещь. Это дело полиции. Мы хотим вернуть Бэйли Фаулера обратно в тюрьму. И лучше, чтобы я не обнаружил, что вы ему помогаете, любым способом. Вам понятно?

— Совершенно.

Китана подарил мне взгляд, говоривший, что он сомневается в моей искренности.

Я заползла обратно в постель в 6.22 и проспала до девяти, когда Энн постучала в мою дверь.

14

Энн собиралась в больницу к отцу. Уборщица, Максин, задерживалась, но клялась, что придет к десяти. В настоящее время Энн чувствовала, что Ори слишком взволнована, чтобы оставлять ее одну.

— Я звонила миссис Мод. Они с миссис Эммой согласились посидеть с мамой, но ни одна из них не может прийти раньше двенадцати. Мне очень неудобно просить вас…

— Ничего. Я сейчас спущусь.

— Спасибо.

Я заснула одетая, так что мне не нужно было тратить время на одевание. Почистила зубы и поплескала воды на лицо, игнорируя темные круги вокруг глаз. В моей юности были времена, когда провести ночь без сна считалось приключением. Под действием радостного возбуждения казалось, что ресурсы организма неисчерпаемы и подчиняются тебе.

Теперь недосып создавал странное возбуждение, которое временно перекрывало спад.

Я все еще была на подъеме, используя момент, чтобы перетащить куда-то свое тело. Кофе мог помочь, но это только бы отложило неминуемый крах. Мне придется за это заплатить.

Ори сидела в кровати, теребя завязки своей ночной рубашки. Принадлежности на ночном столике и слабый запах спирта указывали на то, что Энн сделала Ори тест на глюкозу и уже ввела ей утреннюю дозу инсулина. След от крови на полоске для теста высох до ржаво-коричневого цвета. Старый пластырь лежал на подносе, как кусок жевательной резинки.

К нему пристал клочок ваты с пятном крови. И это все до завтрака. Несмотря на отвращение, я засуетилась, изображая приходящую медсестру.

Я привыкла, в результате долгого опыта, абстрагироваться от сцен насильственной смерти, но эти остатки диабетических мелочей, заставляли мой желудок вздыматься.

Я решительно смела все в пластиковую корзинку для мусора и убрала с глаз долой. Навела порядок среди бутылочек с лекарствами, стаканов воды, графина и перевязочных материалов.

Обычно ноги Ори завернуты во что-то растягивающееся, ярко-розового цвета, но сегодня она, видимо, решила их проветрить. Я избегала смотреть на ее пятнистые икры, холодные, как лед, ступни, в которых почти не циркулировала кровь, голубовато-серые пальцы, сухие и потрескавшиеся.

— Думаю, я присяду на минутку, — пробормотала я.

— Да, милая. Вы бледная, как привидение. Сходите на кухню и выпейте стакан сока.

Апельсиновый сок помог, я съела кусок тоста и навела порядок на кухне, чтобы держаться подальше от женщины в соседней комнате. Три тысячи часов практики работы частного детектива не подготовили меня к такому. Я чувствовала, что половину времени работы над этим делом провожу за мытьем грязной посуды.

В двадцать минут одиннадцатого появилась Максин, с принадлежностями для уборки в пластмассовом ведре. Она была одной из тех женщин, с лишними пятьюдесятью килограммами, раскачивающимися вокруг ее тела, как бочка, сделанная из плоти.

Один из ее клыков был размером и цветом, как ржавый гвоздь. Без всякой паузы она достала пыльную тряпку и принялась за работу.

— Извините за опоздание, но я никак не могла завести эту старую машину. В конце концов я позвонила и попросила Джона Роберта приехать с инструментами, но это заняло полчаса.

Я слышала про Ройса. Господи, благослови его.

— Я собираюсь попросить Энн отвезти меня к нему сегодня вечером. Слава Богу, я чувствую себя достаточно хорошо.

Максин только кудахтнула и покачала головой.

— Я вам говорю. Могу поспорить, вы не слышали ничего от Бэйли. Неизвестно, где он.

— О, я так переживаю. Я так и не повидалась с ним после всего этого времени. И вот его снова нет.

Максин сделала лицо, выражающее сочувствие и сожаление. Затем взмахнула своей тряпкой, чтобы обозначить перемену тона.

— Мэри Берни сделала из себя такую дуру. Позакрывала окна, на калитке большой замок, как будто он войдет и унесет ее.

— Зачем? — спросила Ори, полностью заинтригованная.

— Я никогда не говорила, что у нее есть мозги, но теперь половина людей, с кем я разговаривала, заряжают свои пистолеты. По радио сказали, что он может искать убежище у прежних знакомых. Вот так. «Может искать убежища». Это самая большая глупость, какую я слышала. Я сказала Джону Роберту — Бэйли не такой дурак. С одной стороны, он знать не знает Мэри Берни, а с другой, он и близко не подойдет к этому месту, потому что рядом — учебный манеж национальной гвардии.

— Боже милосердный, — сказала я. Бэйли, может, и преступник, но он не дебил.

Как только мне удалось внедриться в разговор, я сказала Ори, что ухожу.

Максин заметно притихла, без сомнения, надеясь услышать информацию, которой она сможет поделиться с Джоном Робертом и Мэри Берни. Я избегала любых упоминаний о том, куда собираюсь идти. Последнее, что я видела — как Максин протягивала Ори пачку пришедших по почте рекламных буклетов, чтобы та их просматривала, пока она нанесет спрей для мебели на книжную полку, где они лежали.

Вдова Тэпа Грэнджера жила на Кайе стрит в одноэтажном каркасном доме с крытым крыльцом. Дом был выкрашен в цвет морской волны с кремовой отделкой. Ступени крыльца изъедены кем-то, оставившим угрожающие дырки в дереве. Она подошла к двери, бледная и худенькая, за исключением живота, который выпячивался перед ней, как глобус. Ее нос был розовым от слез, глаза распухли, весь макияж смыло слезами. Ее волосы имели страдальческий вид после недавнего домашнего перманента. На ней были выцветшие джинсы, державшиеся на узком заду, и футболка без рукавов, которая оставляла голые руки костлявыми и сморщенными от холодного утреннего воздуха.

Она держала на бедре пухлого малыша, его массивные ножки обхватывали ее, как у всадника, готового пуститься в галоп. Соска в его рту вглядела как пробка, которую вы можете вытащить, если захотите выпустить воздух. Серьезные глаза, сопливый нос.

— Извините, что беспокою вас, миссис Грэнджер. Меня зовут Кинси Миллоун. Я частный детектив. Могу я поговорить с вами?

— Наверное, — ответила она. Ей было ненамного больше двадцати шести, тусклый облик женщины, из которой ушла юность. Где она собирается найти кого-то, кто возьмет пятерых детей другого мужчины?

Дом был маленький и простой, постройка грубая, но мебель выглядела новой. Зеленый диван и к нему два кресла. Кофейный столик и два маленьких столика, расположенных по краям дивана были из светлого дерева, еще не поцарапанного маленькими ботинками. Приземистые настольные лампы с плиссированными абажурами еще были обернуты в прозрачный целлофан. Она будет платить за все это, пока дети не закончат школу.

Джолин села на диван и вздохнула. Я устроилась на краешке кресла, обеспокоенная присутствием недоеденного сэндвича, который составил мне компанию на сиденье.

— Линнетта, перестань, — вдруг крикнула она, хотя казалось, что в комнате больше никого не было. Я с опозданием поняла, что звенящий звук, вызываемый ребенком, скачущим вверх и вниз на кровати, только что прекратился.

Она поставила малыша на ножки. Он покачался, цепляясь за ее джинсы, соска задвигалась у него во рту, он начал сосать ее с тихим гудящим звуком.

— Что вас интересует? — спросила она. — Полиция была здесь дважды, и я уже рассказала им все, что знаю.

— Я постараюсь недолго. Вам это, должно быть, тяжело.

— Неважно, — пожала она плечами.

— Вы знаете, во что Тэп ввязался вчера?

— Я знала, что у него появились деньги, но он сказал, что выиграл пари.

— Пари?

— Может это и неправда, — сказала она, как бы защищаясь, — но деньги нам были очень нужны, и я не собиралась особенно расспрашивать.

— Вы видели, как он уходил из дома?