Это была забегаловка из тех, что в Сибири считаются трактирами. Небольшая комната, стол и несколько стульев. Барной стойки не было, а в приоткрытую дверь виднелась грязная кухня с полкой бутылок и бочкой. У огня сидели трое в драных полушубках. Сидевшего в центре Левка узнал — его звали Сотник. Он носил мешковатые штаны, заправленные в сапоги. У него были высокие скулы и раскосые глаза, к тому же он носил тонкие усики и бакенбарды. Лицо обветренное, красное и морщинистое. Лет ему могло быть сколько угодно — от двадцати пяти до пятидесяти пяти.

Левка поздоровался со всеми за руку, открыл бутылку, и один из них — видимо, владелец заведения — принес четыре разномастных посудины. Левка налил помногу, и все выпили.

— Это лучший виски в мире, — сказал Левка по-русски. — Его везут из такого же холодного края, как Сибирь, где в горных ручьях течет талая вода с ледников. Жаль только, очень дорогой.

Лицо Сотника было по-прежнему неподвижно.

— Сколько? — спросил он.

Левка не собирался снова позволять ему торговаться.

— Цена та же, о какой вчера условились. В золотых рублях, иначе никак.

— Сколько бутылок?

— Сто сорок четыре.

— Где они?

— Недалеко.

— Ты бы поосторожнее. Кругом полно ворья.

Это могло быть предупреждением, а могло быть и угрозой. Левка понял, что двусмысленность не случайна.

— Это я знаю, — сказал он. — Я сам вор.

Сотник взглянул на товарищей, и, помолчав, рассмеялся. Те тоже засмеялись.

Левка налил еще.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Ничего с вашим виски не случится, там еще ствол имеется.

Эта фраза тоже прозвучала двусмысленно. Так можно было и успокоить, и предупредить.

— Это хорошо, — сказал Сотник.

Левка выпил и взглянул на часы.

— Скоро здесь должен проходить военный патруль, — солгал он. — Пора мне.

— Еще по одной, — сказал Сотник.

Левка встал.

— Виски брать будете? — Он позволил себе проявить раздражение. — Я легко продам его в другом месте.

Это была правда. Продать алкоголь было несложно.

— Беру.

— Деньги на бочку.

Сотник поднял с пола седельную сумку и начал отсчитывать пятирублевые монеты. Цена, о которой они договаривались, составляла шестьдесят рублей за дюжину. Сотник медленно складывал монеты в столбики по двенадцать, пока не получилось двенадцать столбиков. Левка понял, что до ста сорока четырех Сотник считать не мог.

Закончив, Сотник посмотрел на Левку. Левка кивнул. Сотник ссыпал монеты обратно.

Они вышли на улицу. Сотник нес сумку. Опустилась ночь, но светила луна, и все было хорошо видно. Левка сказал Сиду по-английски:

— Сиди на месте. Будь начеку.

При незаконных сделках это всегда опасный момент: покупатель может схватить товар, а денег не отдать. А рисковать этими деньгами Левка не собирался.

Он стянул с повозки брезент, сдвинул в сторону коробки какао, чтобы показались коробки с виски. Одну коробку он поставил на землю у ног Сотника.

К повозке подошел второй казак и потянулся за следующей коробкой.

— Нет, — сказал Левка и посмотрел на Сотника. — Сперва деньги.

Повисло молчание. Сид на козлах отвернул полу шинели, демонстрируя ствол.

Сотник отдал Левке сумку.

Левка заглянул в нее, но решил не пересчитывать деньги снова. Если бы Сотник украдкой вытащил несколько монет, он бы заметил. Он передал сумку Сиду, помог остальным разгрузить повозку.

Прощаясь, он пожал всем руки и уже собирался забраться в повозку когда Сотник его остановил.

— Гляди-ка, — сказал он, показывая на открытую коробку. — Одной бутылки не хватает.

Недостающая бутылка стояла на столе в трактире, и Сотник это знал. Он пытался затеять ссору, и это было опасно.

— Дай мне одну монету, — сказал Левка Сиду по-английски.

Сид открыл сумку и протянул ему пятирублевку Левка положил ее на сжатый кулак и подбросил в воздух так, что она завертелась, поблескивая в лунном свете. Сотник инстинктивно протянул руку, чтобы ее поймать, а Левка тем временем запрыгнул на козлы рядом с Сидом.

Сид взмахнул кнутом.

— Помогай вам Бог! — крикнул Левка с тронувшейся повозки. — Понадобится еще виски — дайте знать!

Мул затрусил со двора и повернул на дорогу; Левка вздохнул спокойнее.

— Сколько мы получили? — спросил Сид.

— Сколько просили. Триста шестьдесят рублей каждому. Минус пять. Эти пять рублей, что пришлось вернуть, пусть будут с меня. Тебе во что?

Сид достал большой кожаный кошелек. Левка отсчитал ему туда семьдесят две монеты.

Он попрощался с Сидом и спрыгнул с повозки возле дома, где располагались американские офицеры. Там его уже поджидал капитан Хэммонд.

— Пешков! Где вы были?

Левка пожалел, что у него с собой казацкая седельная сумка, в которой лежат триста шестьдесят пять рублей.

— Немного походил по окрестностям.

— Но ведь уже темно!

— Потому-то я и вернулся.

— Мы вас искали. Вас желает видеть полковник.

— Немедленно буду, сэр! — и Левка бросился к своей комнате, чтобы оставить там сумку, но Хэммонд сказал:

— Кабинет полковника в другой стороне.

— Есть! — сказал Левка, поворачивая назад.

Полковник Маркхэм Левку недолюбливал. Полковник был профессиональный военный, не из тех, кого набрали с началом войны.

Левка хотел было оставить сумку на полу перед входом в кабинет полковника, но сумма была слишком заметна, чтобы бросать без присмотра.

— Где, черт возьми, вы были?! — сказал полковник, едва Левка вошел.

— Осматривал город, сэр.

— Вы получаете новое назначение. Нашим английским коллегам нужны переводчики, и они попросили меня прикомандировать вас к ним.

Левке показалось, что это неплохо.

— Есть, сэр!

— Вы едете с ними в Омск.

Значит, не так уж и хорошо. Больше шести тысяч километров по российской глуши.

— Зачем, сэр?

— Они вам расскажут сами.

Ехать Левке не хотелось. Слишком далеко от дома.

— На это требуется мое согласие, сэр?

Полковник ответил не сразу, и Левка понял, что на самом деле подобные назначения — добровольные, насколько это возможно в армии.

— Вы что, отказываетесь? — угрожающе спросил полковник.

— Только в том случае, если это дело добровольное.

— Я обрисую вам ситуацию, лейтенант, — сказал полковник. — Если вы согласитесь, я не буду просить вас открыть эту сумку и показать мне ее содержимое.

Делать было нечего.

Омск, подумал Левка. Вот черт.

— Я готов к этому назначению, сэр, — сказал он.

IV

Этель поднялась наверх, в комнаты Милдред. Там было чисто, хоть и не прибрано: игрушки на полу, дымящаяся сигарета в пепельнице, сохнущие трусики перед камином.

— Сможешь сегодня приглядеть за Ллойдом? — спросила Этель. Они с Берни собирались на собрание партии лейбористов. Ллойду было уже почти четыре, и он мог самостоятельно выбраться из постели и отправиться на прогулку, если оставить его без присмотра.

— Конечно, — ответила Милдред. Они часто по очереди приглядывали за детьми. — Я получила от Билли письмо.

— У него все в порядке?

— Да. Но мне кажется, он не во Франции. Он совсем не упоминает об окопах.

— Тогда, должно быть, на Среднем Востоке. Интересно, довелось ему увидеть Иерусалим? — Святой город был взят английскими войсками в конце прошлого года. — Как был бы рад отец, случись Билли там побывать!

— Он просил тебе кое-что передать. Говорит, напишет тебе позже, а я чтобы сказала… — она сунула руку в карман передника. — Сейчас. «…Политических новостей я не получаю, нахожусь, откровенно говоря, в неведении относительно России». Ну что за странные слова, честное слово!

— Это послание нужно читать не как все, — сказала Этель. — Читай каждое третье слово. Он пишет: «Я нахожусь в России». Странно, что он там делает?

— А я и не знала, что в России есть наши войска.

— Я тоже. А он не упоминает какую-нибудь песню? Или название книжки?

— А ты откуда знаешь?

— Это тоже шифр.

— Он пишет про песню, которую ты пела, «Фредди и цыпленок». Никогда такой не слышала.

— Я тоже. Надо по первым буквам… Фиц!

Вошел Берни. Он был в красном галстуке.

— Ллойд крепко спит, — сообщил он.

— Милдред получила письмо от Билли, — сказала Этель. — Выходит, он, а также граф Фицгерберт в России.

— Ага! — воскликнул Берни. — А я-то думал, когда они начнут!

— Ты о чем?

— Мы послали войска сражаться с большевиками. Я так и знал, что это случится.

— Мы разве в состоянии войны с новым русским правительством?

— Это неофициально… — Берни взглянул на часы. — Нам пора. — Он терпеть не мог опаздывать.

В автобусе Этель сказала:

— Не может такого быть, чтобы мы вели войну неофициально. Либо мы находимся в состоянии войны, либо нет.

— Черчилль и вся эта орава знает, что народ Великобритании не поддержит войну против большевиков, поэтому пытается вести ее тайно.

— В Ленине я разочаровалась… — задумчиво сказала Этель.

— Но он лишь делает то, что должен! — перебил Берни. Он был ярым сторонником большевиков.

— Ленин вполне может стать таким же тираном, каким был царь…

— Это нелепо!

— Но, пусть так — все равно ему нужно дать возможность показать, что он может сделать.

— Ну, хотя бы в этом наши мнения совпадают…

— Билли скоро напишет и расскажет подробности.

Этель была возмущена тайной войной правительства — если это действительно была война, — и к тому же ужасно переживала за Билли. Он не станет держать язык за зубами. Если он решит, что делается что-то не то, обязательно так и скажет, а это может навлечь на него большие неприятности.

Дом молитвы «Голгофа» был полон: за время войны популярность партии лейбористов возросла. Произошло это отчасти потому, что лидер партии Артур Хендерсон входил в военный кабинет Ллойда Джорджа. Хендерсон начал работать в двенадцать лет на литейном заводе, производившем паровозы, и его появление в кабинете министров свело на нет довод консерваторов, что рабочим нельзя доверять правительственные посты.

Этель и Берни сели с Джоком Рейдом, краснолицым выходцем из Глазго, лучшим другом Берни, когда тот еще не был женат. Председательствовал на собрании доктор Гринворд. Главным пунктом повестки дня были следующие всеобщие выборы. Ходили слухи, что Ллойд Джордж назначит всеобщие выборы, едва закончится война. Олдгейту нужен был кандидат от лейбористов, и больше всего шансов было у Берни.

Его кандидатуру поставили на голосование и утвердили. Кто-то предложил в качестве альтернативы доктора Гринворда, но тот сказал, что предпочитает заниматься медициной.

Поднялась Джейн Маккалли. Она была членом партии с тех самых пор, как Этель и Мод встали на ее защиту, когда ее лишили пособия, а потом Мод на руках нес в тюрьму полицейский. Джейн сказала:

— Я читала в газете, что на следующие выборы можно будет выставлять кандидатуры женщин. И считаю, что нашим кандидатом должна стать Этель Уильямс.

На миг все в изумлении замолчали, потом одновременно заговорили.

Этель была ошарашена. Она об этом и не думала. С самого начала ее знакомства с Берни он хотел быть членом парламента. И она его поддерживала. К тому же никогда раньше у женщин не было возможности быть избранными. И у нее не было уверенности, что такая возможность появилась сейчас. Первым ее побуждением было немедленно отказаться.

Однако Джейн не закончила. Это была милая молодая женщина, но ее внешняя мягкость была обманчива, и она могла быть несокрушимой.

— Я уважаю Берни, — сказала она, — но он организатор и оратор. А сейчас член парламента от Олдгейта — либерал, его очень любят и справиться с ним будет нелегко. Так что нам нужен такой кандидат, который смог бы отбить у него это кресло, такой, который скажет людям Ист-Энда: «Следуйте за мной к победе!» — и они пойдут! Нам нужна Этель.

Женщины разом одобрительно заговорили, и некоторые мужчины тоже, хотя кое-кто недовольно бормотал себе под нос. Этель поняла, что если бы она согласилась, у нее было бы много сторонников.

И Джейн была права: Берни был наверняка самый умный человек в этом зале, но он не мог вдохновлять и вести. Он мог объяснить, как происходят революции и почему прогорают компании, зато Этель могла поднять людей и повести за собой.

Встал Джок Рейд.

— Товарищ председатель, мне кажется, закон не позволяет выставлять кандидатуры женщин.

— Я могу ответить на этот вопрос, — сказал доктор Гринворд. — Закон, принятый ранее в этом году, дающий право голоса некоторым женщинам старше тридцати, не давал женщинам права быть избранными. Однако правительство признало, что это неправильно, и готовится поправка к закону.

— Но в том виде, как он есть на данный момент, закон запрещает голосовать за женщин, так что мы не имеем права выдвигать ее кандидатуру, — упорствовал Рейд. Этель усмехнулась: странно, что люди, призывающие ко всемирной революции, так настаивают на том, чтобы следовать букве закона.

Доктор Гринфилд сказал:

— Этот парламентский законопроект в новой редакции наверняка получит законную силу до следующих всеобщих выборов, так что мы имеем полное право выдвигать женщину.

— Но Этель нет тридцати.

— По всей видимости, этот новый закон будет касаться женщин старше двадцати одного года.

— По всей видимости? — переспросил Рейд. — Как мы можем выдвигать кандидата, если не знаем, по каким правилам это делать?

— Возможно, тогда нам следует отложить принятие решения до того времени, когда будет принята новая поправка, — предложил доктор Гринворд.

Берни шепнул что-то Джоку на ухо, и тот сказал:

— Давайте спросим саму Этель, хочет ли она выдвинуть свою кандидатуру. Если нет, то и незачем откладывать решение.

Берни с улыбкой повернулся к Этель.

— Хорошо, — сказал доктор Гринворд. — Этель, если бы предложили вашу кандидатуру, вы бы согласились?

Все посмотрели на нее.

Этель не знала, что ответить.

Берни мечтал об этом всю жизнь, а ведь он ее муж. Но кто из них был бы лучшим кандидатом от их партии?

Секунды шли, и уверенность на лице Берни сменилась изумлением. Он-то не сомневался, что она откажется.

Это укрепило ее решимость.

— Я… я никогда об этом не думала, — сказала она. — И, как говорит председатель, пока еще даже нет такой законной возможности. Поэтому мне трудно ответить. Я уверена, что Берни — хороший кандидат… но мне бы хотелось еще подумать. Так что, возможно, нам лучше сделать, как предлагает председатель, — отложить принятие решения.

Она повернулась к Берни.

Он смотрел на нее так, словно был готов ее убить.

Глава 32

11 ноября 1918 года

В два часа ночи в доме Фицгерберта на Мэйфэр зазвонил телефон.

Мод еще не ложилась, сидела при свече в гостиной, под взглядами портретов почивших предков, и задернутые шторы ей казались погребальными одеяниями, а диваны и кресла, едва заметные в тусклом свете, дикими ночными хищниками. В течение нескольких последних дней она почти не спала. Ее мучило дурное предчувствие, что Вальтер не доживет до конца войны.

Она сидела одна, с остывшей чашкой чая в руках, глядя на горящие угли и думая, где он сейчас и что он делает. Спит в сыром окопе или готовится к завтрашнему бою? А может, он уже мертв? И она уже вдова, проведшая с мужем всего две ночи за четыре года брака. Она могла быть уверенной лишь в одном: в плен он не попал. Джонни Ремарк проверял по ее просьбе списки пленных офицеров. Джонни не знал ее тайны: он думал, она беспокоится о нем лишь потому, что до войны Вальтер был близким другом ее брата.

Телефонный звонок испугал ее. Сначала она подумала, что это какие-то новости о Вальтере, но тут же поняла, что из-за этого Джонни не стал бы ночью звонить. Сообщение о друге, попавшем в плен, вполне могло подождать до утра. Может, что-то с Фицем, подумала она в ужасе. Вдруг его ранили там, в Сибири?

Она бросилась в вестибюль, но Граут успел раньше. Она виновато сообразила, что забыла отпустить прислугу спать.

— Да, милорд, я сейчас узнаю, дома ли леди Мод, — сказал в трубку Граут. Потом, прикрыв трубку рукой, сказал: — Миледи, это лорд Ремарк из военного министерства.

Она взяла у Граута трубку и сказала:

— Что-то с Фицем? Он ранен?

— Нет-нет, — сказал Джонни. — Успокойтесь, у меня хорошие новости. Немцы приняли условия перемирия.

— Ах, Джонни, слава богу!

— Это происходит в Компьеньском лесу, к северу от Парижа. Они приехали туда на двух поездах, встали на запасный путь, и немцы только что вошли в поезд французов. Они готовы подписывать соглашение.

— Но еще не подписали?

— Нет, пока еще нет. Согласовывают формулировки.

— Джонни, прошу вас, позвоните, когда соглашение будет подписано. Я не буду сегодня спать.

— Хорошо, позвоню. До свидания.

Мод отдала Грауту трубку.

— Граут, может быть, сегодня кончится война.

— Я счастлив это слышать, миледи.

— Но вы можете идти спать.

— С разрешения вашей милости, я тоже хотел бы дождаться звонка лорда Ремарка…

II

Солдаты Эйбрауэнского землячества прибыли в Омск рано утром.

На всю жизнь Билли в мельчайших подробностях запомнил этот путь длиной в шесть с половиной тысяч километров по Транссибирской магистрали от Владивостока до Омска. Они ехали двадцать три дня, несмотря на то что возле машиниста постоянно дежурил вооруженный сержант — чтобы точно знать, что машинист и кочегар не снижают скорость. Всю дорогу Билли мерз: печурки посреди вагона было мало для сибирских холодов, особенно под утро. Питались они черным хлебом и мясными консервами. И каждый день Билли ждали новые открытия.

Он и представления не имел, что в мире существуют такие прекрасные места, как озеро Байкал. Капитан Эванс сказал, что это озеро из конца в конец длиннее, чем весь Уэльс. С летящего вперед поезда они смотрели, как поднимается солнце над спокойной голубой водой, освещая полуторакилометровые горы на другом берегу и превращая снег на пиках в золото.

Всю свою жизнь он будет хранить память о бесконечном караване верблюдов вдоль железной дороги — тяжело нагруженные животные терпеливо брели через снега, не обращая ни малейшего внимания на двадцатый век, мчавшийся мимо в грохоте железа и клубах дыма. «Это ж уму непостижимо, как далеко отсюда до Эйбрауэна!» — пронеслось в этот миг у него в голове.

Но больше всего ему запомнилось посещение средней школы в Чите. Поезд стоял двое суток, пока полковник Фицгерберт вел переговоры с местной властью — казацким атаманом Семеновым. Билли пристал к компании американцев, отправлявшихся побродить по городу. В местной школе директор говорил по-английски и рассказал им, что до прошлого года у него учились только дети обеспеченных граждан и что еврейских детей в школу не допускали, даже если их родители могли платить за обучение. Ну а теперь по приказу большевиков образование стало бесплатным и всеобщим. Эффект был очевиден. Классы были забиты до отказа оборванными ребятишками, которые учились читать, писать и считать, а потом даже изучали науки и искусство. «Что бы там еще ни сделал этот Ленин, — подумал Билли (а понять, где правда, а где пропаганда, было нелегко), — за образование детей он взялся всерьез».

В одном с ними поезде оказался Левка Пешков. Он поздоровался с Билли, не выказав никаких признаков стыда, словно забыл, как уносил ноги из Эйбрауэна, преследуемый за воровство. Теперь в чине лейтенанта он был прикомандирован к землячеству в качестве переводчика.

Население Омска радостно приветствовало батальон, маршировавший по городу от вокзала к казармам. Билли видел на улицах много русских офицеров, которые, судя по виду, уже оставили службу. Еще было много канадских войск.

Когда стали отпускать в увольнение, Билли и Томми пошли бродить по городу. Смотреть было особо не на что: собор, мечеть, кирпичная крепость и река, по которой в обе стороны шли грузовые и пассажирские суда. С удивлением они заметили, что многие местные носят кое-что из американской униформы. Женщина, торговавшая горячей жареной рыбой, была в гимнастерке; у разносчика с тележкой были плотные армейские брюки из саржи; высокий школьник с полным книг ранцем шел по улице в новеньких английских ботинках.

— Где они все это берут? — удивился Билли.

— Мы снабжаем формой русскую армию, но Пешков говорит, офицеры втихую продают кое-что на черном рынке.

— Так нам, дуракам, и надо — за то, что поддерживаем не ту сторону!

Они зашли в столовую, устроенную канадской Христианской молодежной ассоциацией. Там уже сидело несколько человек из землячества: похоже, больше пойти было некуда. Билли и Томми взяли горячий чай и по куску яблочного пирога.

— Здесь, в Омске, штаб антибольшевистского правительства, — сказал Билли. — Я читал в «Нью-Йорк таймс». — Американские газеты, в его понимании, информировали читателей честнее, чем это делали английские.

Вошел Левка Пешков. Он был с красивой девочкой в дешевом пальтишке. Как это у него так быстро получалось?

— Эй, ребят, слышали, что говорят?! — воскликнул он. Вечно он узнает обо всем первым, подумал Билли.

— Говорят, что ты педик, — отозвался Томми. Все засмеялись.

— И что же ты слышал? — поинтересовался Билли.

— Перемирие подписали! — Левка помолчал, ожидая реакции. — Вы что, не понимаете?! Война кончилась!

— Не для нас! — сказал Билли и тяжело вздохнул.

III

Взвод капитана Дьюара вел наступление в районе деревушки О-Дез-Эглиз, на восточном берегу реки Мез. Гас слышал, что в одиннадцать будет объявлено о прекращении огня, но командир приказал начинать наступление, и он выполнял приказ. Он выдвинул тяжелые пулеметы вперед, на край леса, и через широкий луг они открыли огонь по крайним домам, давая противнику достаточно времени, чтобы отступить.

Но немцы не воспользовались этой возможностью. Они установили минометы и легкие пулеметы в садах и дворах и активно отстреливались. Особенно усердствовал один, забравшийся со своим пулеметом на крышу сарая: половине взвода Гаса он не давал пошевелиться.

— Можешь ты снять того молодчика на крыше гранатой? — спросил Гас у капрала Керри, лучшего стрелка во взводе.

— Если только поближе подобраться… — ответил Керри, веснушчатый девятнадцатилетний парнишка.

— В том-то и проблема.

Керри осмотрел местность.

— Вон там, на лугу, вроде пригорочек… — сказал он. — Оттуда я бы смог.

— Рискованно, — сказал Гас. — Хочешь стать героем? — Он взглянул на часы. — Война может через пять минут закончиться, если верить слухам.

Керри широко улыбнулся.

— Капитан, позвольте, я попробую!

Гас помедлил с ответом, не желая, чтобы Керри рисковал жизнью. Но они в армии, и приказ есть приказ.

— Ну ладно, — сказал Гас. — Только не спеши, выбери удобное время.

В глубине души он надеялся, что Керри выждет немного, но мальчишка немедленно повесил винтовку на плечо и схватил гранаты.

— Пли! — крикнул Гас. — Все прикрываем Керри!

Пулеметы открыли огонь, и Керри побежал.

Противник немедленно его заметил, и по нему начали стрелять. Он бежал по полю зигзагами, как заяц, за которым гонятся собаки. По нему палили немецкие минометы, но, по счастливой случайности, не попадали.

Этот его «пригорочек» оказался в трех сотнях метров от укрытия.

Он почти добежал.

Вражеский пулеметчик точно прицелился и выпустил в Керри длинную очередь. Грудь Керри пронзили двенадцать пуль. Он вскинул руки, выронив гранаты, и упал — в нескольких шагах от своего пригорочка. Он лежал неподвижно, и Гас подумал, что, должно быть, парнишка умер еще до того, как коснулся земли.

Противник прекратил стрельбу. Через несколько секунд американцы тоже перестали стрелять. Со всех сторон послышались радостные возгласы. Немецкие солдаты повылезали из укрытий.

Гас услышал шум мотора и, обернувшись к лесу, увидел мелькавший между деревьями мотоцикл «индиан». Его вел сержант, а позади сидел майор.

— Прекратить огонь! — крикнул майор. Мотоциклист повез его дальше, от позиции к позиции. — Прекратить огонь! — кричал он снова и снова. — Прекратить огонь!

Солдаты Гаса загомонили. Кто-то начал танцевать джигу, другие жали друг другу руки, снимали каски и подбрасывали их. Послышалось пение.

А Гас не мог оторвать взгляда от капрала Керри.

Он медленно пошел через луг и опустился на колени рядом с телом. Гас уже повидал много убитых, и у него не было сомнений в том, что Керри мертв. Он попытался вспомнить его фамилию. Перевернул тело на спину. Через всю грудь шли маленькие дырочки от пуль. Гас закрыл мальчику глаза и встал.

— Господи, прости меня! — сказал он, подняв голову к небу.

IV

В день, когда это произошло, Этель и Берни были дома. У Берни был грипп, и он лежал в постели, как и няня Ллойда, так что Этель пришлось заботиться и о муже, и о сыне.

Ей было тоскливо. Они страшно поругались тогда, выясняя, кому из них быть кандидатом в парламент. Это была единственная их ссора за все это время. Но с тех пор они друг с другом почти не разговаривали.

Этель знала, что права, но все равно чувствовала себя виноватой. Из нее мог получиться лучший член парламента, но в любом случае выбор предстояло делать другим, а не им самим. Хотя Этель никогда не думала об этом раньше, сейчас ей очень хотелось стать членом парламента. Женщины получили право голоса, но нужно идти дальше. Прежде всего следует снизить возрастной ценз в законе об избирательном праве, затем — внести улучшения в условия труда и оплаты. Во многих профессиях за ту же работу женщинам платили меньше, чем мужчинам. Почему они не могут получать одинаково?

Она любила Берни, и когда видела его обиженное лицо, ей хотелось немедленно от всего отказаться. «Я ждал, что мне будут пытаться помешать мои враги, — сказал он ей вечером. — Консерваторы, либералы, которые уже считают, что победа у них в кармане. Я даже ожидал противодействия со стороны пары-тройки завистников внутри партии. И лишь в одном человеке я не сомневался. Но именно этот человек мне помешал!» Этель вспоминала его слова с болью в сердце.

В одиннадцать она отнесла ему чай. У них была уютная спальня, хоть и бедная, с дешевыми хлопковыми занавесками, письменным столом и портретом Кейра Харди на стене. Берни читал книжку «Филантропы в рваных штанах» — этот роман читали все социалисты.

— Что ты сегодня ответишь? — холодно спросил он. Вечером должно было состояться собрание. — Ты приняла решение?

Да, приняла. Еще два дня назад, просто не могла себя заставить произнести эти слова. Теперь же, когда он сам спросил, она могла ответить.

— Должен победить лучший кандидат, — сказала она с вызовом.

— Не понимаю, — сказал он уязвленно, — как ты можешь так со мной поступать — и при этом говорить, что любишь меня!

Она подумала, что с его стороны нечестно использовать такой аргумент. Почему она не могла ответить так же? Но это было не главное.

— Мы должны думать не о себе. Мы должны думать о партии.

— А о нашем браке?

— Я не собираюсь уступать тебе дорогу лишь потому, что я твоя жена.

— Ты меня предаешь.

— Но я тебе уступаю.

— Что?

— Я сказала, я тебе уступаю.

Она прочитала на его лице облегчение. И продолжила:

— Но это не потому, что я твоя жена. И не потому, что ты лучший кандидат.

Он озадаченно посмотрел на нее.

— А почему же?

Этель вздохнула.

— Я беременна. Именно тогда, когда у женщины появилась возможность стать членом парламента, я забеременела.

Берни улыбнулся.

— Ну что же, все обернулось наилучшим образом!

— Я знала, что ты так подумаешь, — сказала Этель. В этот момент она чувствовала обиду и на Берни, и на нерожденного еще ребенка, и вообще на то, как складывается ее жизнь. И вдруг она услышала звон церковного колокола. Она взглянула на часы на камине. Было пять минут двенадцатого. Почему звонит колокол в такое время, утром в понедельник? Потом она услышала звук еще одного колокола, нахмурилась и подошла к окну. Ничего необычного она не увидела, только вдруг заметила на западе, в небе над центром Лондона, красную вспышку сигнальной ракеты.

Она обернулась к Берни.

— Похоже, по всему Лондону звонят в колокола.

— Что-то произошло, — сказал он. — О, я догадываюсь: это звон в честь наступления мира!

— Да, — сказала горько Этель, — уж явно не в честь моей проклятой беременности.

V

Не только Фиц, но и влиятельные люди в правительствах главных держав мира ждали, что с Омска начнется контрреволюционный переворот.

Директория, состоявшая из пяти членов, размещалась в поезде в пригороде Омска. В нескольких бронированных вагонах, под охраной лучших войск, находились, как известно было Фицу, остатки имперской казны, миллионы рублей золотом. Царь был убит большевиками, но золото было здесь, готовое дать силу и власть его сторонникам.

Фиц считал, что внес значительный личный вклад в дело Директории. Ведь группа влиятельных людей, которых он собрал в Ти-Гуине еще тогда, в апреле, теперь формировала тайную сеть в среде британских политиков, и им удалось сподвигнуть Британию на тайную, но весомую помощь русскому сопротивлению. Это, в свою очередь, обеспечило поддержку других стран или как минимум удержало их от помощи режиму Ленина. Но иностранцы не могли делать все за русских, им следовало поскорее организоваться на борьбу.

Насколько многого могла достигнуть Директория? Хотя она была антибольшевистской, ее председателем был эсер Николай Авксентьев. Его Фиц намеренно игнорировал. Эсеры были немногим лучше Ленина. Фиц надеялся на правое крыло и на военных. Только от них можно было ждать, что они восстановят монархию и частную собственность. И Фиц обратился к генералу Болдыреву, главнокомандующему Сибирской армией.

Вагоны правительства были обставлены с увядающей царской пышностью: потертые бархатные сиденья, мебель с вылетевшей инкрустацией, абажуры в пятнах, слуги в некогда изысканно расшитых ливреях. В одном вагоне сидела молодая девица в шелковом платье, с ярко напомаженными губами, и курила.

Фиц был обескуражен. Он мечтал вернуть прежний уклад, но этот антураж даже ему представлялся слишком старорежимным. Фиц с гневом вспомнил сержанта Уильямса, его презрительно-насмешливый вопрос: «Разве то, что мы здесь делаем, законно?» Пора уже заткнуть этого Уильямса навсегда, с ненавистью подумал Фиц.

Генерал Болдырев оказался большим и неуклюжим с виду.

— Мы мобилизовали двести тысяч человек, — гордо сказал он Фицу. — Можете вы их экипировать?

— Внушительное число, — сказал Фиц, но подавил вздох. Именно подобный образ мыслей привел к тому, что шестимиллионная русская армия была побеждена гораздо меньшими силами Германии и Австрии. Болдырев носил нелепые эполеты, бывшие в ходу при старом режиме, которые придавали ему вид персонажа комической оперы Гилберта и Салливана. На своем слабом русском Фиц продолжал:

— Но на вашем месте я бы отослал половину мобилизованных по домам.

— Отчего же? — озадаченно спросил Болдырев.

— Мы сможем экипировать самое большее сто тысяч. Но они должны быть обучены. Лучше иметь небольшую, но дисциплинированную армию, чем огромную толпу, которая при первой же возможности отступит или сдастся.

— Да, разумеется.

— Снабжением, которое мы вам даем, должны в первую очередь обеспечиваться те, кто находится на передовой, а не в тылу.

— Конечно. Это разумно.

У Фица сложилось удручающее впечатление, что Болдырев соглашается, даже не особенно слушая. Но нужно было продолжать.

— Очень многое из того, что мы посылаем, уходит на сторону, — я сужу об этом по тому, сколько гражданских ходит по улицам в американской форменной одежде.

— Увы, вы правы.

— Я настаиваю на том, чтобы все офицеры, не относящиеся к военной службе, были лишены военной формы и возвращались по домам. — В русской армии было огромное число любителей и дилетантов, которые лезли с советами, но в боях участия не принимали.

— Н-ну-у…

— И я предлагаю дать больше полномочий адмиралу Колчаку в качестве военного министра. — Британское Министерство иностранных дел считало Колчака наиболее многообещающим из членов Директории.

— Хорошо-хорошо.

— Вы согласны выполнить все это? — спросил Фиц, отчаянно желая достичь договоренности.