Энид Блайтон

Тайна «Вершины Контрабандиста»

СНОВА В КИРРИНЕ

В самом начале пасхальных каникул погожим деньком ехали в поезде четверо ребят и собака.

– Теперь уже скоро, – сказал Джулиан, высокий, сильный мальчик с решительным лицом.

– Гав! – заявил пес Тимоти, все больше нервничая и тоже пытаясь выглянуть из окна.

– Сидеть, Тим! – приказал Джулиан. – Дай Энн поглядеть.

Энн, младшая сестра Джулиана, высунула голову в окно.

– Мы подъезжаем к станции Киррин! – воскликнула она. – Надеюсь, что тетя Фанни нас уже встречает.

– Разумеется, встречает! – заверила Джорджина, ее двоюродная сестра, похожая на мальчика, с короткой стрижкой и мелкими кудряшками. Лицо у нее было таким же решительным, как и у Джулиана. Оттолкнув Энн в сторону, она выглянула из окна. – До чего же здорово возвращаться домой, – сказала она. – Мне нравится в школе, но в Киррин-коттедже нас поджидает столько интересного! Может, мы сплаваем на мой остров и побываем в замке. Мы ведь не были там с прошлого лета.

– Дик, твоя очередь смотреть в окно, – заявил Джулиан, поворачиваясь к своему младшему брату, симпатичному мальчику, сидевшему с книгой в уголке. – Мы только что въехали в Киррин, Дик. Можешь ты оставить книжку хоть на секунду?

– Это такая интересная книга, – с сожалением сказал Дик, резко ее захлопывая. – Самая увлекательная из всех приключенческих историй, которые я когда-нибудь читал!

– Еще чего! Спорить готова, что кой-какие из наших собственных приключений будут поувлекательнее твоей книги! – взвилась Энн.

Что правда, то правда: пятеро друзей, включая, конечно, и Тимми, их неизменного спутника, пережили самые невероятные приключения. Но сейчас, похоже, их ожидали тихие, славные деньки каникул, когда они смогут вдосталь нагуляться по холмам и, быть может, сплавают на лодке Джордж на остров Киррин.

– Эта четверть меня просто доконала, – сообщил Джулиан. – Так что каникулы мне вовсе не повредят!

– Ты похудел, – заметила Джорджина. Все называли ее просто Джордж, так как на имя Джорджина она не откликалась.

Джулиан ухмыльнулся.

– Не беспокойтесь, в Киррин-коттедже я быстро поправлюсь! Уж тетя Фанни об этом позаботится. Просто диву даешься, как люди толстеют с ее помощью! Приятно будет снова увидеть твою маму, Джордж. Она такая милая.

– Да. И, надеюсь, папа в эти каникулы будет в хорошем настроении, – сказала Джордж. – Ведь мама писала мне, что он недавно закончил какие-то новые эксперименты и все они оказались очень удачными.

Отец Джордж был ученым, с головой погруженным в разработку каких-то новых идей. Он любил тишину и порой впадал в ярость, когда в доме нарушался мир и покой или когда все шло не так, как он требовал. Ребятам иногда казалось, что свою вспыльчивость Джордж унаследовала от отца. Она тоже вспыхивала как порох, если что-то происходило не так, как ей хотелось бы.

Тетя Фанни встречала ребят на платформе. Выскочив из вагона, все четверо кинулись в ее объятия. Однако Джордж всех опередила. Она очень любила свою ласковую маму, которая всегда старалась защитить ее от отцовского гнева. Тимми прыгал вокруг с радостным лаем. Он просто обожал маму Джордж.

Тетя Фанни погладила его, и он тотчас попытался облизать ей лицо, встав на задние лапы.

– Тимми как будто еще больше вырос! – рассмеялась она. – Сидеть, старина! Ты меня с ног собьешь.

Тимми и вправду стал очень крупным. И все дети любили его, потому что это был верный и преданный пес. Взгляд его карих глаз перебегал с одного на другого, выражая восторг: он испытывал точно такое же возбуждение, как и ребята; впрочем, ему всегда передавалось их настроение.

Больше всего на свете Тимми любил свою хозяйку Джордж. Когда она взяла его, он был еще совсем щеночком. И каждую четверть Джордж брала его с собой, отправляясь в школу. К счастью, они с Энн учились в такой школе-интернате, где дозволялось держать при себе домашних животных. Если бы не это, Джордж наверняка отказалась бы от учебы вообще!

Они покатили в Киррин-коттедж в открытой коляске, запряженной пони. Было очень ветрено и холодно, дети поеживались, поплотнее запахивая свои куртки.

– До чего жуткий холод, – сказала Энн; ее зубы начинали выбивать дробь. – Холоднее, чем зимой.

– Это все ветер, – пояснила тетя Фанни и подоткнула плед, укрывавший племянницу. – В последние два дня он все крепнет и крепнет. Рыбаки оттащили свои лодки подальше от воды, потому что боятся большого шторма.

Проезжая мимо знакомого пляжа, где они так часто купались, дети увидели эти лодки, вытянутые на берег. Возможность искупаться их сейчас уж никак не прельщала. При одной только мысли об этом ребят пробирала дрожь.

Ветер завывал над морем. Небо потемнело, затянулось огромными рваными облаками. Волны с диким грохотом обрушивались на пляж; Тимми это страшно разволновало, и он начал громко лаять.

– Тише, Тим, – успокаивала Джордж, поглаживая его. – Тебе придется теперь постараться вести себя потише, раз мы вернулись домой, не то папа рассердится. Мам, папа очень занят?

– Очень, – ответила мама. – Но пока вы будете с нами, он решил дать себе небольшую передышку и иногда составлять вам компанию, когда вы отправитесь гулять или кататься на лодке, если погода наладится.

Ребята переглянулись. Дядя Квентин был для них не самой лучшей компанией. Он был напрочь лишен чувства юмора и никогда не мог понять, отчего дети то и дело покатывались со смеху, – а это случалось с ними раз по двадцать за день.

– Похоже, наши каникулы могут оказаться не очень-то тихими, если дядя Квентин будет проводить свободное время вместе с нами, – шепнул Дик Джулиану.

– Тсс! – прошипел в ответ Джулиан, боясь, что тетя услышит их и обидится. Джордж нахмурилась.

– Ой, мама! Папе неинтересно будет гулять вместе с нами – да и мы скиснем от скуки.

Джордж всегда выражалась откровенно: она совсем не умела притворяться. Ее мать вздохнула.

– Не говори так, дорогая. Похоже, твоему отцу очень скоро придется гулять вместе с вами. Но ведь так славно, если рядом с ним будут веселые и резвые дети.

– Вот мы и на месте! – воскликнул Джулиан, когда коляска остановилась перед старым домом. – Киррин-коттедж! О Господи, как же ветер завывает вокруг него, тетя Фанни!

– Да. Этой ночью все гудело просто ужасно, – ответила ему тетя. – Отвези коляску на задний двор, Джулиан, когда мы разгрузимся. А, вот и твой дядя нас встречает!

Вышел дядя Квентин, высокий человек с густыми нахмуренными бровями. Он улыбнулся детям и поцеловал Джордж и Энн.

– Добро пожаловать в Киррин-коттедж! – сказал он. – Я очень рад, что вы все вместе снова у нас!

Вскоре они уже уютно устроились за чайным столом. Тетя Фанни всегда готовила много вкусного к их приезду, зная, какие они голодные после долгого путешествия.

Джордж наконец наелась до отвала и откинулась на спинку стула, размышляя, сможет ли она собраться с силами и съесть еще хоть одну восхитительную свежую булочку, испеченную мамой.

Тимми сидел у ее ног. Его не полагалось кормить со стола, но несколько лакомых кусочков, предназначенных для него, незаметно оказывались на полу.

Ветер завывал вокруг дома. Окна дребезжали, двери подрагивали, циновки на полу колыхались, приподнятые сквозняком.

– Кажется, будто под ними извиваются змеи, – сказала Энн.

Тимми поглядел на циновки и зарычал. Хоть он и был очень умным псом, но все же не мог понять, почему это они так странно двигаются.

– Надеюсь, ветер сегодня уляжется, – сказала тетя Фанни. – Всю ночь он не давал мне уснуть. Джулиан, дорогой, ты выглядишь похудевшим. Много занимался, наверное? Мне следует хорошенько тебя подкормить.

Ребята рассмеялись.

– Мы так и думали, что ты именно это и скажешь, мама! – заявила Джордж. – Господи Боже, что это такое?

Все застыли, потрясенные. С крыши внезапно донесся громкий удар. Тимми навострил уши и свирепо зарычал.

– Черепичка сорвалась с крыши, – объяснил дядя Квентин. – До чего все это утомительно! Когда уляжется ветер, Фанни, нам надо будет поставить на место все сорвавшиеся куски черепицы, а то крыша начнет протекать.

Дети очень надеялись, что после чая дядя Квентин, как обычно, удалится в свой кабинет, но на этот раз он не ушел. Они было попробовали сыграть в карты, но с дядей Квентином это не очень-то получалось. Он не отличался умением играть в карты, даже в такую простую игру, как снеп.

Вы знаете мальчика по имени Пьер Ленуар? – внезапно спросил дядя Квентин, вынимая письмо из кармана. – Я слышал, что Дик и Джулиан учатся с ним в одной школе.

– Пьер Ленуар… А-а, вы, наверное, имеете в виду старину Уголька, – догадался Джулиан. – Да, он в классе Дика, сэр. Совершенно шальной.

– Уголек! А почему вы его так называете? – спросил дядя Квентин. – Вроде бы довольно глупое прозвище для мальчика.

– Если бы вы его увидели, вы бы так не сказали, – рассмеялся Дик. – Он просто чертовски смугл! Волосы черные как смоль, глаза точно кусочки угля, брови такие, словно он их углем накрасил. И ведь его имя означает «черный», верно? «Ленуар» по-французски «черный».

– Да, это так. Но что за глупое прозвище – Уголек! – воскликнул дядя Квентин. – Что ж, я довольно часто переписываюсь с отцом этого мальчика. Нас с ним связывают общие научные интересы. И, сказать по правде, я как-то поинтересовался, не захочет ли он приехать сюда и провести с нами несколько дней вместе со своим сыном Пьером.

– Ой, здорово! – воскликнул страшно обрадованный Дик. – Что ж, дядя, было бы совсем неплохо, если бы здесь оказался старина Уголек. Но он действительно совершенно шальной. Он никогда никого не слушается, лезет повсюду, как обезьянка, и бывает слишком дерзким. Не знаю, понравится ли он вам.

Едва дядя Квентин услышал эти слова, как на его лице отразилось сожаление: видно, он уже был и сам не рад, что пригласил Пьера. Он не любил дерзких и шальных мальчишек.

– Гм-гм. – Он кашлянул, откладывая письмо. – Пожалуй, мне стоило побольше узнать о мальчике, прежде чем приглашать его месте с отцом. Но, может быть, я еще успею отменить их приезд.

– Нет, папа, не надо, – попросила Джордж, которой очень понравился по описанию Уголек Ленуар. – Пусть приедет Может, он подружится с нами и слегка всех растормошит!

– Что ж, посмотрим, сказал ее отец, но сам-то уже принял решение: и духу этого мальчишки не будет в Киррин коттедже, раз он такой шальной, дерзит и лезет повсюду С Джордж и без того много хлопот, а тут еще этот сопляк будет ее подзуживать.

К облегчению ребят, около восьми часов дядя Квентин удалился почитать. Тетя Фанни взглянула на часы.

– Энн, пора ложиться спать, – заявила она. – Джордж и тебе тоже.

– Всего лишь один разок сыграем в хлоп-стоп, все вместе сыграем, а, мама? И ты с нами тоже. Ведь это наш первый день дома. А потом я все равно не засну еще целую вечность из-за этой бури, которая так завывает вокруг! Ну давай, мама, один разочек сыграем и пойдем спать. Вон Джулиан уже во весь рот зевает!

УЖАСНАЯ НОЧЬ

Так здорово было подниматься вечером по крутой лестнице в уютные спальни. Дети вовсю зевали – долгое путешествие на поезде оказалось довольно утомительным.

– Только бы утих этот жуткий ветер! – сказала Энн, отодвинув штору и выглянув в окно. – Луна едва проглядывает из-за туч, Джордж. Вон, вон ныряет…

– Пусть себе ныряет! – ответила Джордж, забираясь в кровать – Мне зверски холодно. Ложись поскорей, Энн, ты простудишься, если будешь долго стоять у окна.

– А что это за глухой шум, волны ревут? – спросила Энн, не сдвинувшись с места. – Просто настоящая буря: ветер так свистит и завывает, а старая рябина наклонилась почти до самой земли.

– Тимми, поскорей забирайся ко мне в кровать, – приказала Джордж, поджимая озябшие ноги. – Вот что по-настоящему радует, когда я дома, Энн: всегда могу позвать Тимми к себе в кровать! Он ведь намного лучше любой грелки.

– Так ведь и здесь, как и в школе, тебе не разрешают делать этого, – пробормотала Энн, сворачиваясь калачиком. – Тетя Фанни думает, что он спит в своей корзине.

– Но я ведь не могу запретить ему перебираться ночью в мою кровать, если он не захочет спать в своей корзине? – заметила Джордж. – Вот так, Тимми, отлично, дорогой. Согрей мне ноги. Где твой нос? Дай мне его погладить. Спокойной ночи, Тимми. Спокойной ночи, Энн.

– Спокойной ночи, – сонно ответила Энн. – Как по-твоему, ведь этот мальчик, Уголек, он приедет, а? Похоже, с ним будет очень весело…

– Да. И в любом случае папа будет проводить время с этим мистером Ленуаром, а не с нами, – заметила Джордж. – Папа вечно умудряется все испортить, хотя это у него получается как-то помимо воли…

– Он не очень-то умеет веселиться, – сказала Энн. – Слишком уж он серьезен.

Тут обе девочки прямо-таки подскочили от оглушительного удара.

– Это дверь в ванную! – простонала Джордж. – Наверное, кто-то из мальчишек забыл ее закрыть! Такой шум отца просто с ума сведет! Ну вот, опять!

– Вот пусть Джулиан или Дик и закрывают ее, – ответила Энн, только-только начавшая согреваться.

Но Джулиан и Дик в это время подумали, что Джордж или Энн вполне могут закрыть дверь и сами. Таким образом, никто из них не удосужился вылезти из постели, чтобы закрыть злосчастную дверь.

Очень скоро внизу послышался зычный голос дяди Квентина, который ревел громче бури:

– Эй, кто-нибудь, закройте дверь! В таком шуме невозможно работать!

Все четверо разом повыскакивали из постелей, точно пружиной подброшенные. Тим метнулся прочь с кровати Джордж-, и в дверях ванной образовалась настоящая куча мала, когда ребята полетели на пол, наткнувшись на бегу на это живое, прыгающее препятствие. На лестнице послышались шаги дяди Квентина, и все пятеро бесшумно проскользнули в свои комнаты.

Буря продолжала неистовствовать. Когда дядя Квентин и тетя Фанни пошли спать, дверь спальни так сильно хлопнула, что на ближайшей полочке подскочила ваза.

Дядя Квентин в свою очередь подпрыгнул в испуге.

– Вот проклятая буря! – с яростью сказал он. – За все время, что мы здесь живем, никогда не видел ничего подобного. Да если она еще немного усилится, то разобьются все рыбачьи лодки, хотя их и вытянули так высоко на берег, как только возможно.

– Да ветер скоро затихнет, дорогой, – успокаивающе сказала тетя Фанни. – Может, к утру все будет уже совершенно спокойно.

Но она ошиблась. Буря не угомонилась в эту ночь. Напротив, она разбушевалась вокруг дома с еще большей яростью, завывая, словно живое существо. Никто не смог уснуть. Тимми все время тихонько рычал, потому что ему не нравилась вся эта тряска, завывание и дребезжание.

Незадолго до рассвета ветер стал просто неистовым. Энн подумала, что в его звуках слышится такой гнев и жестокость, будто ветер собирается причинить людям зло, напугать их. Она съежилась и дрожала от страха.

Внезапно послышался странный шум, напоминающий горестные стенания, словно кто-то испытывал страшную боль. Девочки в ужасе приподнялись в кроватях. Что это может быть?

Мальчики тоже услышали этот звук. Джулиан выпрыгнул из кровати и подошел к окну. Старая рябина под окном, черневшая в неровном свете луны, начала медленно крениться к земле.

– Это рябина! Она падает! – завопил Джулиан, перепугав Дика чуть не до смерти. – Говорю вам, она падает! И прямо на наш дом! Быстрей предупреди девчонок!

Вопя во все горло, Джулиан выскочил на лестничную площадку.

– Дядя! Тетя! Джордж и Энн! Быстро спускайтесь вниз! Рябина падает!

Джордж выскочила из кровати, схватила свой халат и помчалась к двери, крикнув Энн, чтобы та ее догоняла. Девочка тут же кинулась следом. Тимми бежал впереди.

В дверях собственной спальни возникла высокая фигура дяди Квентина, закутанная в халат, с лицом, выражающим крайнее изумление.

– Что это за шум, Джулиан? Что это?..

– Тетя Фанни! Спускайтесь вниз! Рябина падает! Слышите эти жуткие стоны и треск! – что есть мочи вопил Джулиан, предупреждая о грозящей опасности. – Она сейчас проломит крышу в спальне! Слышите, вот она падает!

И все кинулись вниз – в тот самый момент, когда огромную, жутко заскрипевшую рябину вывернуло из земли вместе с корнями и она всей своей тяжестью обрушилась на Киррин-коттедж. Раздался страшный треск, а затем грохот осыпающейся на землю черепицы.

– О Боже! – охнула тетя Фанни, закрывая глаза. – Я так и знала, что этим кончится! Квентин, мы давным-давно должны были спилить эту рябину. Я была уверена, что во время сильной бури, вроде нынешней, она рухнет. Вся крыша повреждена!

Сразу весь дом наполнился шумом: слышно было, как падали какие-то вещи, одни глухо шлепались на пол, другие разбивались со звоном. Дети не могли понять, что же творится в доме. Тимми зашелся в яростном лае. Дядя Квентин что есть мочи хлопнул кулаком по столу, так что все подскочили с испугу.

– Пусть этот пес замолчит! А не то я его выгоню!

Но в такую ночь ничто не могло заставить Тимми умолкнуть, и Джордж, наконец затолкнув его в теплую кухню, плотно закрыла дверь.

– Мне самой хочется залаять или зарычать, – сказала Энн, отлично понимавшая чувства Тимми. – Джулиан, рябина пробила крышу насквозь?

Дядя Квентин взял яркий фонарик и осторожно поднялся по лестнице наверх, чтобы поглядеть, какой причинен ущерб. Вниз он спустился страшно бледный.

– Дерево проломило весь чердак, разнесло крышу, и черепица обрушилась на спальню девочек, – сказал он. – Огромная ветка повредила и комнату мальчиков, но там не так плохо. А вот комната девочек напрочь разрушена!

Их бы убило, если бы они оставались в своих кроватях. Все примолкли. Жутко было думать, что Джордж и Энн едва избежали смертельной опасности.

– Хорошо, что я так орал, чтобы их предупредить, даже чуть не сорвал голос, – попытался пошутить Джулиан, видя, как побледнела Энн. – Выше нос, Энн. Сама подумай, какую сногсшибательную историю ты теперь сможешь рассказать в школе после каникул.

– Пожалуй, немножко горячего какао пойдет нам только на пользу, – стараясь взять себя в руки, сказала тетя Фанни, хотя чувствовала, как ее всю трясет. – Квентин, позаботься о том, чтобы у тебя в кабинете жарко горел камин. Нужно хоть чуть-чуть отогреться.

Огонь в камине, к счастью, еще не потух. Все сгрудились вокруг него и радостными криками приветствовали тетю Фанни, когда она появилась, неся поднос с дымящимися чашками какао с молоком.

Потягивая какао из своей чашки, Энн с любопытством разглядывала комнату. Вот, значит, где ее дядя занимается научной работой, такой важной и серьезной… Здесь он пишет свои заумные книги, которые Энн вообще не понять, вычерчивает свои головоломные диаграммы и ставит множество странных опытов.

Как раз в этот момент дядя Квентин выглядел не очень уверенно. Вид у него был скорее пристыженный. И вскоре Энн поняла почему.

– Квентин, это просто милость Божья, что никто не погиб и даже не пострадал, – сказала тетя Фанни, довольно сурово глядя на него. – Сколько раз я тебе твердила, что надо спилить эту рябину. Я ведь видела, что она слишком громоздкая и высокая, чтобы устоять в сильную бурю. Я всегда боялась, что она может рухнуть прямо на наш дом.

– Да, да, знаю, дорогая, – ответил дядя Квентин, очень энергично помешивая какао. – Но я был так занят последние несколько месяцев.

– Это твоя вечная отговорка, когда речь заходит о неотложных домашних делах, – вздохнула тетя Фанни. – В будущем мне самой придется заботиться обо всем. Нельзя же рисковать нашими жизнями так, как это случилось сейчас!

– Ну, ну, такое может произойти только раз в целую вечность! – начиная заводиться, закричал дядя Квентин. Но, увидев, что тетя Фанни действительно потрясена и очень расстроена, он быстро притих, оставил свое какао и обнял ее. – Ты пережила тяжелый шок, – сказал он. – Не расстраивайся, может быть, все окажется и не так уж страшно, ведь утро вечера мудренее…

– Ох, Квентин, все будет намного хуже, – уверила его жена. – Где мы все теперь будем спать? Что нам делать, пока не отремонтируют крышу и верхние комнаты? Дети только-только приехали, а тут весь дом по крайней мере на неделю заполнят рабочие! Просто не представляю, как я справлюсь со всем этим!

– Предоставь это мне! – сказал дядя Квентин. – Я все устрою, не беспокойся. Мне очень жаль, что так получилось, извини, ведь это прежде всего моя вина. Я быстро все приведу в порядок, вот увидишь!

Тетя Фанни, видно, не очень-то ему поверила, но была благодарна за слова утешения. Дети молча слушали весь разговор, попивая горячее какао. Дядя Квентин настолько погрузился в свои высокие материи, что, ясное дело, и думать не желает про всякие неотложные домашние дела вроде спиливания старой рябины… Порой казалось, что он вообще немного не от мира сего…

Не было никакого смысла подниматься наверх в спальню. Верхние комнаты либо были полностью разрушены, либо так завалены обломками, осколками и засыпаны пылью, что решиться ночевать в таком месте было бы просто безумием. Тетя Фанни принялась застилать пледами диваны: один – в кабинете, большой – в гостиной и поменьше – в столовой. С помощью Джулиана она вытащила из кладовки раскладушку и разложила ее.

– Мы должны постараться отдохнуть, – сказала она. – Ночь уже почти на исходе, но мы все же хоть немножко поспим, если сумеем! Буря сейчас уже не так свирепствует.

– Уж конечно, она наделала столько вреда, сколько смогла, так что теперь вполне удовлетворена, – мрачно произнес дядя Квентин. – Что ж, давайте все обсудим утром.

Как ребята ни устали, но они были настолько взбудоражены, что засыпали с большим трудом. Энн переживала: как же им теперь оставаться в Киррин-коттедже всем вместе – это доставит столько хлопот тете Фанни и неблагородно по отношению к ней. Но и домой они не могут вернуться, потому что папа с мамой в отъезде и дом еще целый месяц будет пустовать.

«Надеюсь, в школу нас не отошлют, – подумала Энн, стараясь поудобнее устроиться на диванчике. – Это будет так обидно, ведь мы с такой радостью ехали сюда, предвкушая чудесные каникулы».

Джордж тоже боялась, что прямо с утра их всех отошлют назад в школу. Она была уверена, что так и произойдет. А это будет означать, что они с Энн не увидят Джулиана и Дика до следующих каникул, ведь мальчики учатся совсем в другой школе.

Единственный, кто не волновался ни о чем, – это был Тимми. Он лежал в ногах Джордж, чуть похрапывая, вполне счастливый и довольный. Пока он вместе со своей хозяйкой, ему абсолютно все равно, куда их еще могут отправить!

ИДЕЯ ДЯДИ КВЕНТИНА

На следующее утро все еще дул сильный ветер, но буря стала заметно стихать. Рыбаки с облегчением обнаружили, что их лодки на берегу почти не пострадали. Но скоро разошлись слухи о несчастном случае в Киррин-коттедже, и стали собираться зеваки, чтобы поглазеть на огромное вывернутое с корнями дерево, придавившее маленький домик.

Детям льстило внимание, с которым были встречены их рассказы о том, как они чудом спаслись. При дневном свете картина постигшего их несчастья выглядела просто ужасно. Дерево проломило крышу домика, точно яичную скорлупу, и все верхние комнаты были полностью разрушены.

Женщина, приходившая из деревни помогать тете Фанни по хозяйству, воскликнула, увидав все это:

– Ну и ну, мадам, вам понадобятся недели, чтобы все тут восстановить! Вы уже вызвали строителей? Я бы немедленно обратилась к ним.

– Теперь всем этим занимаюсь я, миссис Дейли, – заявил дядя Квентин. – Моя жена перенесла тяжелое потрясение. Она не в состоянии обо всем позаботиться. Первое, что нам следует предпринять, так это решить, как мы поступим с детьми. Они не могут здесь оставаться, пока спальни в таком состоянии.

– Лучше всего отправить их, бедняжек, назад в школы, – предложила тетя Фанни.

– Нет, у меня есть идея получше, – сказал дядя Квентин, вытаскивая из кармана письмо. – Намного лучше. Сегодня утром я получил письмо от Ленуара – ну, вы понимаете – от того самого, с которым мы проводим совместные эксперименты. Он пишет… Ну-ка, подождите минутку, я прочту вам кусочек. Да, вот он. – И дядя Квентин прочел вслух: – «Было очень любезно с Вашей стороны пригласить меня вместе с сыном Пьером приехать к Вам. Позвольте же ответить вам тем же и пригласить Вас с детьми к себе. Я не знаю, сколько их у Вас, но все они будут радушно приняты в нашем большом доме. Мой Пьер будет рад компании точно так же, как и его сестра Мэрибелл». Дядя Квентин с торжеством посмотрел на жену.

– Вот так-то! Я считаю это предложение чрезвычайно великодушным! Да и момент, когда оно достигло своего адресата, выбран как нельзя кстати. Мы отправим детей к Ленуару.

– Квентин, неужели ты это всерьез? Мы ведь не знаем ни его самого, ни его семьи! – сказала тетя Фанни.

– Его мальчик учится в одной школе с Диком и Джулианом, а Ленуара я знаю как человека весьма незаурядного и неглупого. – Дядя Квентин сообщил это таким тоном, словно сказанное само по себе все решало. – Я позвоню ему прямо сейчас. Какой там у него номер?

Тетя Фанни ощутила себя совершенно беспомощной перед внезапной решимостью своего мужа все устроить самому. Испытывая чувство вины из-за того, что причиной несчастья явилось его безразличие к домашним делам, он собирался доказать: стоит только ему захотеть, и Он справится с любым делом… Услышав, что он набирает номер, тетя Фанни нахмурилась. Как можно отправлять детей в совершенно незнакомое место?

Дядя Квентин положил трубку и вышел к жене с торжествующим видом, весьма довольный собой.

– Все улажено, – сказал он. – Ленуар рад, страшно рад! Говорит, ему нравится, когда в доме дети, и его жене тоже, а его собственные дети будут просто вне себя от восторга, что у них появится такая компания. Если мы сейчас найдем машину, ребята могут немедленно отправляться.

– Но, Квентин, мы не можем вот так запросто взять и отправить их к незнакомым людям! Им самим это никак не понравится! Не удивлюсь, если Джордж откажется ехать, – заявила его жена.

– Ах да, насчет Джордж. Ей нельзя будет взять с собой Тимми, – сообщил дядя Квентин. – Ленуар явно не любит собак.

– Ты ведь отлично понимаешь, что Джордж в таком случае не поедет! – сказала тетя Фанни. – Это глупо, Квентин. Джордж никуда не ездит без Тимми.

– На этот раз ей прядется, – отрезал дядя Квентин, полный решимости не допустить, чтобы Джордж разрушила его великолепный план. – А вот и дети. Я предложу им поехать туда, и вот увидишь, как они обрадуются!

Он позвал детей в свой кабинет. Они зашли, полные уверенности, что сейчас услышат дурные новости: как пить дать, их всех отправляют по разным школам!

– Помните того мальчика, о котором я говорил с вами вчера вечером? – начал дядя Квентин. – Пьер Ленуар. Вы еще его называли каким-то глупым прозвищем.

– Уголек, – хором ответили Дик и Джулиан.

– Ах, да, Уголек. Так вот, его отец очень любезно приглашает вас всех приехать и погостить у них в «Вершине Контрабандиста», – сказал дядя Квентин.

Дети были поражены.

– «Вершина Контрабандиста»! – Воображение Дика было захвачено этим странным названием. – Что такое «Вершина Контрабандиста»?

– Название их дома, – сказал дядя Квентин. – Это очень старый дом, построенный на вершине необычного холма. В незапамятные времена на этом месте был остров в море, но теперь остался лишь высокий холм, возвышающийся среди болот. Когда-то там процветала контрабанда. Очень странное место, как я слышал.

Все это невероятно захватило воображение детей. К тому же Джулиану и Дику всегда нравился Уголек Ленуар. Он такой заводной, с ним всегда так весело… Они просто сногсшибательно проведут время.

– Ну что, хотите туда отправиться? Или предпочтете дожидаться конца каникул в школах? – нетерпеливо спросил дядя Квентин.

– Ох нет, только не назад в школу! – хором ответили все.

– Мне ужасно хотелось бы отправиться в «Вершину Контрабандиста», – сказал Дик. – Звучит это просто потрясающе. И мне всегда нравился старина Уголек, особенно с тех пор, как он подпилил одну из ножек кресла нашего классного руководителя. Как только мистер Томе сел – она тут же и подломилась!

– Гм-м. Не понимаю, как подобные выходки могут вызвать симпатию к кому бы то ни было, – пробурчал дядя Квентин, начиная слегка сомневаться, стоит ли отпускать детей к Ленуарам. – Может быть, все же лучше отправить вас в школу?

– Ой нет, нет! – закричали дети. – Давайте поедем в «Вершину Контрабандиста»! Давайте, давайте туда поедем!

– Очень хорошо, – ответил дядя Квентин, довольный тем, с какой горячностью ребята ухватились за его план. – По правде говоря, я уже все устроил. Я позвонил мистеру Ленуару несколько минут тому назад, и он был весьма любезен, согласившись пригласить вас к себе.

– Можно мне взять с собой Тимми? – внезапно спросила Джордж.

– Нет, – ответил ее отец. – Боюсь, что нет. Мистер Ленуар не любит собак.

ЭДУАРД ЛИМОНОВ

– Значит, я его заранее не люблю, – угрюмо сказала Джордж. – Я никуда не поеду без Тимми.

В ПЛЕНУ У МЕРТВЕЦОВ

– Тогда ты отправишься назад в школу, – резко ответил ей отец. – И нечего тут надувать губы, Джордж. Ты знаешь, как мне это не нравится.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Но Джордж его не слушала и отвернулась. Остальные в унынии смотрели на нее. Неужели она сейчас вспылит и все испортит?.. Как здорово было бы отправиться в «Вершину Контрабандиста»! Да, конечно, без Тимми будет не так весело. И все равно… Обидно же всем испортить каникулы, вернуться в школу только потому, что Джордж ни дня не может провести без своего пса.

…мой будущий Иуда, один из двух моих Иуд, оказался сидящим сразу за мной. Так мы с ним познакомились. Он сразу щегольнул отличным знанием моего творчества: «А почему Вы, Эдуард Вениаминович, написали стихотворение „Саратов“? Вы что бывали в Саратове?» – спросил он меня. Для того, чтобы прочесть стихотворение «Саратов» необходимо было получить в руки хотя бы единожды сборник стихов «Русское», изданный в штате Мичиган в 1979 году тиражом всего три тысячи экземпляров. Он читал, следовательно, этот редкий сборник. Тогда я не мог ответить ему ничего путного, пробормотал лишь что-то вроде… «Саратов? Ну поскольку это типично русский город…»

Ребята прошли в гостиную. Энн ласково взяла Джордж за локоть, но та стряхнула ее руку.

Теперь я могу ответить: «Из глубины времени я узрел будущее, Дима. 33 года тому назад (стихотворение написано в 1968 году) я узнал, что ты предашь меня в Саратове».

– Джордж! Ты непременно должна поехать с нами, – сказала Энн. – Я просто не вынесу, если придется отправиться без тебя, – ужасно будет думать, как ты одна-одинешенька уезжаешь назад в школу.

Когда за мною закрылась дверь в камеру №24 крепости Лефортово, 9 апреля, я вдруг припомнил концовку этого пророческого, как оказалось, стихотворения, и похолодел от ужаса...

– Я не буду одна-одинешенька, – сказала Джордж. – Со мной будет Тимми.

Друзья принялись уговаривать ее, но она только нахмурилась еще сильнее.

– Оставьте меня одну, – заявила Джордж. – Я хочу подумать. Как мы будем добираться до «Вершины Контрабандиста» и где это находится? По какой дороге мы поедем?

САРАТОВПрошедший снег над городом СаратовБыл бел и чуден. мокр и матовИ покрывал он деревянные домаВот в это время я сошёл с умаВот в это время с книгой испещрённойВ снегах затерянный. самим собой польщённыйЯ зябко вянул. в книгу мысли дулСаратов город же взлетел-вспорхнулАх город-город. подлинный СаратовТы полон был дымков и ароматовИ все под вечер заняли местаК обеденным столам прильнула простотаА мудрость на горе в избушке белойСидела тихо и в окно смотрелаВ моём лице отображался светИ понял я. надежды больше нетИ будут жить мужчины. дети. лицаБольные все. не город а больницаИ каждый жёлт и каждый полустёртненужен и бессмыслен. вял. не гордЛишь для себя и пропитаньябегут безумные нелепые созданьянастроивши машин железныхи всяких домов бесполезныхи длинный в Волге пароходкакой бессмысленный уродгудит и плачет. Фабрика слепаяглядит на мир узоры выполняясвоим огромным дымовым хвостоми всё воняет и всё грязь кругоми белый снег не укрощёнпротест мельчайший запрещёни только вечером из чашкипить будут водку замарашкии сменят все рабочий свой костюмно не сменить им свой нехитрый умИ никогда их бедное устройствоне воспитает в них иное свойствопротив сей жизни мрачной бунтоватьчтобы никто не мог распределятьих труд и время их «свободное»их мало сбросит бремя то народноеИ я один на город весь Саратов– так думал он – а снег всё падал матов– Зачем же те далёкие прадедыне одержали нужной всем победыи не отвоевали юг для жизнинаверно трусы были. Кровь что брызнети потому юг у других народовА мы живём – потомки тех уродовОтверженные все на север подалисьи тайно стали жить… и дожились…Так думал я и тёплые виденьяпленив моё огромное сомненьев Италию на юги увелии показали этот край землиДеревия над морем расцветаяи тонкий аромат распространяяИ люди босиком там ходятИны купаются. иные рыбу удятКто хочет умирать – тот умираети торговать никто не запрещаетВ широкополой шляпе проходитьи тут же на песке кого любитьСпокойно на жаре едят лимоны(они собой заполнили все склоны)и открываешь в нужном месте ножотрезал. ешь и денег не кладёшьА спать ты ночью можешь и без домаи не нужны огромные хоромыи шуба не нужна от царских плечи просто на землю можешь смело лечьи спи себе. и ихо государствотебе не станет наносить удар свойКонечно та Италия былаИталия отлична пожилойОна. совсем другой страной быласовсем другой странойЯ образ тот был вытерпеть не в силахКогда метель меня совсем знобилаи задувала в белое лицоНет не уйти туда – везде кольцоУмру я здесь в Саратове в итогене помышляет здесь никто о БогеВедь Бог велит пустить куда хочуЛишь как умру – тогда и полечуМеня народ сжимает – не уйдёшь!Народ! Народ! – я более хорошчем ты. И я на юге жить достоин!Но держат все – старик, дурак и воинВсе слабые за сильного держалисьи никогда их пальцы не разжалисьи сильный был в Саратове замучена после смерти тщательно изучен

– Мы поедем на машине. «Вершина Контрабандиста» – чуть выше по побережью, так что, наверное, нас повезут по той дороге, что идет вдоль берега, – ответил Джулиан. – А почему ты об этом спрашиваешь, Джордж?

БУКВА \"К\"

– Не задавай лишних вопросов, – ответила Джордж.

Если предположить, что я нахожусь в здравом уме, то сегодня 18 сентября 2001 года, где-то на полпути от одиннадцати до двенадцати часов дня. Зовут меня Савенко Эдуард Вениаминович. Нахожусь я в камере номер тридцать два следственного изолятора ФСБ России, в крепости Лефортово. Сижу на шконке, спиной к окну, на синем тюремном одеяле. Справа от меня лежит чеченский боевик Алхазуров Асланбек и читает книгу. Слева от меня лежит зэка Ихтиандр и спит. Прямо передо мной – дверь камеры. Над дверью висят на резинке восемь носок и одно вафельное полотенце. Вчера, раздевшись до трусов и представляя из себя неэстетичное зрелище, зэк Ихтиандр стирал, хлюпая водой, эти предметы, ныне висящие над дверью.

Прихватив с собой Тимми, она вышла из комнаты. Остальные не пошли за ней: когда Джордж не в духе, к ней лучше близко не подходить.

Меня перевели в эту грязную хату четыре дня назад, из чистенькой хаты. Чтобы было не противно моему взору, я очистил стену, в которой дверь, от трупов комаров и мух, в изобилии расплющенных на ней. Я также снял трупы и пятна со стены над умывальником, препоручив очистку оставшихся грязными стен моим сокамерникам. Но за два дня они не подвигли себя на подвиг. По-видимому им всё равно. Нижняя часть стен нашей камеры была когда-то окрашена зелёной масляной краской, краска облупилась, зэка истёрли её спинами, коленями и руками, вовсю дышали на неё и дымили, посему, пятнистая и облупленная, она имеет неприглядный вид. Верхняя часть нашей камеры была когда-то окрашена белой извёсткой, именно с извёстки я счищал трупы насекомых. Пятнистая и несвежая верхняя часть камеры, – как стены загаженного сортира также имеет неприглядный вид. В наилучшем состоянии яркий, цвета эрзац-кофе с молоком цементный пол нашей хаты. Он даже лоснится.

Тетя Фанни начала укладывать их вещи, хотя трудно было что-либо извлечь из комнаты девочек… Через какое-то время Джордж вернулась, но Тимми с ней не было. Вид у нее был чуть более оживленный.

Зэк Ихтиандр задал тон нашей камере – грязная, захламленная пластиковыми бутылками, банками из-под майонеза, газетами, она похожа на жилище каких-нибудь сезонных рабочих мексиканцев, спящих вповалку, как придётся и где придётся. Озабоченные лишь тем, чтобы скопить немного денег и убраться в родную страну, эмигранты не следят за жилищем. Зэку Ихтиандру 31 год, он высок, дик лицом и причёской прямо стоящей надо лбом, животаст, циничен в высказываниях, и неряшлив, несмотря на то, что постоянно связан с водой, хлюпает ею и переливает. Короче, бордель в камере – его рук дело, поскольку боевик Асланбек худ, рыж, компактен, не производит никаких действий за исключением курения, подмывания и молитв. Боевик Асланбек лаконичен в своих проявлениях. Такое впечатление, что брус воздуха, имеющий платформой его шконку, подымается вверх на пару метров и твердый, хотя и прозрачный, решительно отделяет его от камеры и от нас. В этом параллелепипеде и живёт Асланбек как пчела, попавшая в далёкую прибалтийскую смолу тысячелетия назад.

– Где Тим? – сразу же спросила Энн.

Я разумно называю Лефортово Бастилией. Воздвигнутая примерно в то же время, когда Бастилия была разрушена в Париже, военная тюрьма Лефортово, тот её корпус, в котором помещается собственно тюрьма, выполнена буквой \"К\".

– Кое-где, – ответила Джордж.

В высоком конце верхнего отростка буквы и помещается камера тридцать два. В месте, где сходятся все три части буквы \"К\", под атлантами, держащими на себе массивное сложное сооружение окна, находится обширный пульт. За ним и округ него сидят наши Zoldaten, как я их коротко называю, чтобы не давать себе труда разбираться в их разнокалиберных звёздочках, и управляют как дирижёры всем нашим спектаклем. Буква \"К\" вздымается вверх на четыре этажа. Железные мостики сопровождают очертания буквы \"К\", придавая нашей и без того странной тюрьме характер корабля. Мы – «Титаник», не затонувший, к сожалению, в 1991 году, когда ему следовало затонуть со всем старым советским миром. Бастилия-Титаник осталась в живых, и среди её узников сижу я – новый маркиз де Сад. Мало кому известно, что ещё одиннадцатого июля 1789 года маркиз, крича из окна Бастилии, подстрекал собравшихся внизу ремесленников и буржуа Сент-Антуанского предместья к нападению на тюрьму. «Нас убивают здесь!» – кричал де Сад. В результате его в тот же день увезли из Бастилии. Он успел лишь спрятать в стене крепости рукопись «Ста двадцати дней Содома». Рукопись была найдена только в двадцатом веке, а маркизу в его 18-ом пришлось заново переписать «120 дней». Бастилию восставший народ взял 14 июля, когда в стенах её содержались всего семь узников.

– Так ты едешь с нами, Джордж? – внимательно поглядев на нее, спросил Джулиан.

– Да, я решила поехать, – сказала Джордж, но по какой-то причине она избегала смотреть Джулиану в глаза.

Сколько узников в букве \"К\"? Лучший тюремный архитектор своего времени немка Катерина соорудила для нас эту букву \"К\", будь она проклята. Сколько нас тут?

«Интересно, почему», – подумал он.

Лефортово – молчаливая, тихая тюрьма. В ней, невидимые для глаз заключённого Савенко передвигаются в баню, на прогулки, к адвокатам, к следователям и в суд – другие заключённые. Сколько нас здесь на четырёх этажах, мы не знаем. Нас усиленно прячут друг от друга. Сидим мы по двое, по трое в каменных мешках-пеналах, соседей нам меняют раз в несколько месяцев. Когда выводят, то наши стражники издают трескающие звуки, сжимая в руке металлический кругляш с мембраной, – предупреждают «ведём государственного преступника!» Вторым способом оповещения служит стучание по полым трубам – обрезки их прикреплены к стенам у каждой двери и вдоль коридоров. По пути следования есть деревянные чуланы – мешки, в которые в случае появления встречного зека нас прячут. Но подсчитать нас нам всё-таки можно. Нас нам. На крыше крепости имеются прогулочные камеры, покрытые сверху решёткой и сеткой – этакие зинданы, числом пятнадцать. Если предположить, что 15 прогулочных двориков заключают в себе за каждый час прогулки, предположим, каждый по два заключённых, то в пятнадцати находятся 30 заключённых. Прогулки начинаются около восьми и никогда не длятся дольше 12 часов. За это время (так как, чтобы привести и отвести пятнадцать контингентов зека, требуется время, нас поднимают на двух лифтах) через прогулочные дворики проходят три смены заключённых. Следовательно 30 х 3 = 90 зека. Из опыта проживания последовательно с пятью сокамерниками могу свидетельствовать: на прогулки ходит едва ли один из трёх заключённых. Из пяти моих сокамерников только один, первый, подсаженный ко мне информатор сука Лёха, постоянно ходил на прогулку, остальные предпочитали спать.

Тетя Фанни накормила всех пораньше, а вскоре за ними приехал большой автомобиль. Ребята забрались в машину Дядя Квентин вручил им множество писем для мистера Ленуара, а тетя Фанни расцеловала всех на прощанье.

Таким образом, путём несложной тюремной арифметики получаем: если одна треть целого – это 90 человек, то три третьих есть 3 х 90 = 270 человек.

– Я очень надеюсь, что вы хорошо проведете время в «Вершине Контрабандиста», – сказала она. – Пожалуйста, напишите мне сразу же по приезде, чтобы я знала во всех подробностях, как вы устроились.

Эта цифра населения тюрьмы выглядит вполне достоверной ещё и потому, что её возможно проверить другим приблизительным подсчётом. На каждом этаже расположены 50 камер, а обитаемы лишь два этажа. Почему мы знаем об этом? Дело в том, что в следовательский корпус нас водят по лестницам через третий этаж, и таким образом визуально видно, что третий и четвёртый этажи необитаемы. По пятьдесят камер на двух этажах, все трёхместные, дают население в 150 х 2 = 300 зека. На самом деле некоторые камеры на первых двух этажах также необитаемы: 24, 41, 22, я видел много раз, проходя мимо в изолятор или по пути к адвокату, поэтому количество заключённых в отечественной Бастилии не может быть более чем 200 человек. Скорее даже менее. От 150 до 200 представляется реальной цифрой. Полторы или две сотни голов, мы живём в беззвучном полумраке тюремного мира. В темпе подъёмов и отбоев, о них сообщают в кормушку Zoldaten злорадными голосами: «Добрый день! Подъём!» Какой на хуй добрый! Будучи осужден по всем статьям, по которым меня обвиняют, я получу 23,7 года! – думаю я из-под одеяла. В темпе видимой в квадрат кормушки физиономии баландёрши (страшны как прабабушки!) «Завтракать будем?!» «Обедать будем?!» В темпе радио, программы меняют каждые два или четыре часа, в темпе телевизора, в темпе индивидуальных для каждого кошмаров.

– Разве мы не попрощаемся с Тимми? – спросила Энн, с безмерным изумлением глядя на Джордж, которая будто совершенно позабыла, что у нее есть пес. – Джордж, разве ты уедешь, не попрощавшись со стариной Тимми?!

В Лефортово содержатся федеральные, т.е. государственные преступники. Здесь хозяин один – Федеральная Служба Безопасности. Современная инквизиция. Существование своей тюрьмы у службы безопасности противоречит всем возможным правам человека. Ни в одной стране мира ни у одной службы своих собственных тюрем нет. CIA не имеет своей тюрьмы, нет своих тюрем и у самых реакционных режимов Азии. Есть только в России. Революционерам будущего времени могу завещать следующее: не успокаивайтесь, пока этот символ абсолютистского государства, тюрьма в виде буквы \"К\" не будет разрушена. Сломайте её и на развалинах установите подмостки. И напишите: «Здесь танцуют!»

– Мы больше не можем задерживаться, – сказал дядя Квентин, боясь, что Джордж вдруг возьмет и выкинет что-нибудь нежелательное. – Поезжайте, водитель! Вы можете отправляться. Только, пожалуйста, не превышайте скорость.

Дети отъехали от Киррин-коттеджа, махая руками и выкрикивая прощальные слова. Они то и дело оборачивались, глядя назад на разбитую и придавленную гигантским деревом крышу маленького домика. Что теперь поделаешь: самое главное, их не отослали по разным школам. Дети понемногу воспряли духом, предвкушая встречу с Угольком и его домом, носящим странное название «Вершина Контрабандиста».

Центральный пульт, там всегда отирается пять, шесть, десять наших тюремщиков, выглядит именно как дирижёрский. Там стоят несколько экранов компьютеров, на них нас просматривают, там есть микрофоны прослушки. Там помещается вся тяжёлая советская машинерия тюремного спектакля, доставшаяся наследием в третье тысячелетие от КГБ. Спектакль, – вот что просится быть совершенным здесь, вот какое действо. Должны выйти из камер и стать в коридорах и на лестницах узники Лефортовской крепости. Из 101-й должен выйти Салман Радуев – чеченский генерал с бородой и в тёмных очках, из 96-й «корейский шпион» Валентин Моисеев, должен выйти хозяин КРАЗа Анатолий Быков, выйдет толстый Титов – коммерческий директор НТВ, должен выйти я, САВЕНКО, он же писатель Лимонов, должен выйти сука Лёха, молодой бандит Мишка, наши ребята: Серёга Аксёнов, Пентелюк, маленькая Нина Силина, революционные комсомольцы и комсомолки, израильский гражданин Давид, арестованный якобы за кражу алмазов. Все мы должны выйти и сказать свои монологи, потом вступить в диалоги, в полемику между собой и нашими тюремщиками. Радуев скажет, что Чечня заслужила свою независимость, что жить с Россией она всё равно не станет, хоть закатай её в асфальт, нечего Чечне с Россией делать. Должен выйти подельник Радуева, его солдат Аслан Алхазуров, и сообщить, что семь членов его семьи были расстреляны из танков, подчинённых генералу Шаманову, его отец, жена, две дочери, семи с половиной лет и двухнедельная девочка, его сестра и её сын и дочь. Показать, пользуясь детскими манекенами, что старшей дочери осколки снаряда попали в голову – мозги повылетали, а младшей снесло головку вообще. Аслан должен говорить спокойно и показывать указкой на манекен. Вот здесь. Жене тоже поразило голову. И указкой показать где. Вот здесь. Одет Аслан должен быть в костюм и галстук. За банку варенья солдаты федеральных войск, будет спокойно говорить Аслан, за банку варенья показали место, где захоронили двух женщин, жену Аслана и сестру, и двух девочек. Для остальных, а всего было сто машин, из пассажиров спаслись 25 человек, для остальных выкопали две огромные ямы и, забросав трупы землёй, поставили на них палатки и жили. У отца Аслана, когда его эксгумировали, отрыли, под ногтями была земля. Тут Аслан скажет, что отец его, брошенный в яму, по его мнению, был ещё жив, когда его погребли, и отойдёт в сторону, предоставив сцену Быкову Анатолию.

– «Вершина Контрабандиста»! Звучит так волнующе, что и передать нельзя! – сказала Энн. – Я вполне могу себе представить старинный дом, стоящий на самой вершине холма. Подумать только, что некогда этот холм был самым настоящим островом. Интересно, почему море в тех местах отступило, оставив на прощанье сплошные болота…

Бизнесмен скажет, что два года уже его таскают по тюрьмам, что Павел Струганов во всём этом деле (тут уместно будет воспроизвести на экране, раскрученном над окнами, спавшем вдруг вниз одним нажатием кнопки, фотографию Павла Струганова), лишь провокатор, что важен другой человек, а именно – Олег Дерипаска, промышленник, желающий получить принадлежащие ему, Быкову, акции завода Красноярский алюминий. ( На экране появляется фотография Дерипаски). А Дерипаска имеет, увы, могущественных покровителей, потому он, Быков, и сидит в Лефортово уже целый год.

Постановку спектакля следует поручить по моему мнению модному режиссёру Серебрянникову. Он сумеет выявить интересные побочные линии спектакля, обнажить то, что скрыто в персонажах глубоко. Проходя мимо телеящика Радуев будет всякий раз отклонять и смещать изображение титановой пластиной, вживлённой в его голову временно немецкими хирургами.

Джордж некоторое время ехала молча. Остальные время от времени поглядывали на нее, но решили наконец, что она просто грустит из-за Тимми. И все-таки вид у нее был не слишком печальный.

После Радуева должна выехать с тележками: стапятидесятикилограммовая баландёрша в белом халате. Обедать будем? Самое гадкое блюдо в меню военной тюрьмы Лефортово: это варёная селёдка с перловкой. Варёная селёдка подаётся в Лефортово ежедневно, ни разу за шесть месяцев не было случая, чтобы нас не кормили варёной селёдкой. Но вместе с перловкой они создают особо гадкое сочетание. Когда я выйду на свободу, я открою ресторан под названием «На нарах», или он будет называться «З/К». Посетители в моём ресторане будут сидеть на одеялах, на шконках, по стенам будут висеть носки. На дубках – синих тумбочках, – будут подавать в мисках варёную селёдку с перловкой. Будет один общий зал – копия общей камеры в Бутырке или Матроске – и будут отдельные кабинеты – «спецы» – в точности как моя хата 32 в Лефортово. Для большего удовольствия посетителей будут водить на прогулку, одев их в вонючие бушлаты, в прогулочный дворик, забранный сверху решёткой. Полагаю, что в такой изысканный ресторан станут приходить депутаты и члены Правительства.

Их путь пролегал среди холмов. Преодолев подъем, автомобиль быстро покатил под уклон, и когда он уже почти съехал по склону холма вниз, Джордж наклонилась вперед и коснулась плеча водителя.

После баландёрши, она свистя колёсами (вторую тележку покатит юный лысый Zoldaten) удалится вдаль ножки буквы \"К\", на мостках второго этажа появится доктор Зигмунд Фрейд. Доктор Фрейд возьмётся обеими руками за поручни и обратится к присутствующим с лекцией под названием «Введение в психоанализ». Он объяснит присутствующим, что такое «подсознание», что такое «либидо», что такое «оральный», «анальный» и «генитальный» периоды в развитии человека. Доктор Фрейд будет кашлять, он будет в белом халате, время от времени он станет нюхать кокаин, потреблением которого доктор злоупотреблял вплоть до 1895 года. «Вы, находящиеся в стенах Лефортовской крепости по полгода, по году, даже по три года и более, как никто в мире страдаете от неудовлетворения Вашего неумирающего „либидо“. Кошмарные видения Ваших недавних подруг, совершающих половой акт с чужими самцами, пронзают Ваши одинокие ночи. Лишенные шелковистой плоти Ваших подруг Вы непрестанно грезите о них, и невозможность совокупления содрогает Ваши умы и сердца. Ледяной холод многометровых стен этой немецкой крепости хватает Вас за Ваши поросшие шерстью шары между ног и сдавливает их смертной болью». Так будет говорить доктор Фрейд.

– Пожалуйста, остановитесь на секундочку. Нам здесь нужно кое-кого подобрать.

Потом все мы сгруппируемся в хор и станем петь песни из репертуара «Русского радио». В частности, группы «Руки вверх»: \"Ты сегодня взрослее стала!/ И учёбу ты прогуляла!/ Собрала всех подружек/ Я хочу чтоб ты сказала:/ «Собирай меня скорей!/ Увози за сто морей/ И целуй меня везде/ Восемнадцать мне уже!»

Джулиан, Дик и Энн посмотрели на нее с удивлением. Водитель, тоже несколько удивленный, притормозил; Джордж открыла дверцу и громко свистнула.

Мы пропоём эту песню группы «Руки вверх»! Всю, и затем заплачем. И будем рыдать долго, тяжело, и надрывно…

Нечто большое и лохматое метнулось из живой изгороди и радостно вскочило в машину. Это был Тимми! Он всех облизывал, отдавливал всем ноги своими лапами и чуть повизгивал, показывая, как он взволнован и счастлив.

Пленный боевик Аслан захлопнул книгу, встал, прошёл к дубкам у двери (их у нас три, один стоит между кроватями моей и з/к Витмана, на нём книги и газеты, это наш офис, а два других у двери, и на них в беспорядке разбросаны кипятильники, ложки, кружки, куски хлеба). Боевик Аслан включил мой крошечный телевизор. Первое, что мы услышали, что в вертолёте, сбитом вчера в Чечне погибли два генерала генштаба, восемь полковников и три члена экипажа. Рыжий, с серыми глазами, очень скуластый боевик Аслан загорелся изнутри и стал ещё рыжее. А когда корреспондент НТВ в Грозном, глупый малец в рубашке, сообщил, что сегодня утром стрельба во втором по значению городе Чечни Гудермесе продолжалась, Аслан совсем зарделся. Он стал похож на уголья, которые обнажаются на дне хорошо отпылавшего костра. Аслан умел топить такие костры, у его семьи была кошара, он занимался овцами долгие годы.

– Ну и ну, – пробормотал водитель. – Не знаю, разрешили ли вам брать эту собаку. Ваш отец ничего о ней не говорил.

– Все в порядке, – ответила сияющая Джордж. – В полном порядке. Вам незачем беспокоиться. Пожалуйста, поезжайте дальше.

Аслан, я счастлив, что я встретил тебя. Теперь я знаю, какие Вы, чечены. А ты знаешь что такие бывают как я.

– Ну ты и пройдоха! – воскликнул Джулиан, не зная, злиться ему на Джордж или радоваться, что Тимми в конце концов все-таки оказался с ними. – Ты ведь знаешь, что мистер Ленуар может отослать его назад.

Тюрьма учит меня именно тогда, когда я уже думал, что всему научен в мои 58 лет. Первый мой сокамерник был стукач и сверхчеловек. Звали его Лёха. Это персонаж маркиза де Сада.

– Тогда ему придется отослать назад и меня, – упрямо возразила Джордж. – Во всяком случае, самое главное – Тимми наконец-то с нами, а я – я с вами!

ОДИНОКИЙ КАИН

– Да, это чудесно, – сказала Энн и обняла по очереди Джордж и Тимми. – Мне тоже так не хотелось ехать без Тимми.

Я сидел уже пятый день. Один. Под карантином. Тогда ко мне кинули Лёху. Он вошёл в камеру двадцать четыре вечером. Со свёрнутой постелью под рукой, низкорослым кабаном протиснулся в дверь. Низкий лоб, круглые глазки, жёсткое лицо. За ним вошли Zoldaten и поставили на пол его два пакета. Я встал со шконки и протянул ему руку: «Эдуард Савенко». Он поглядел на меня, раздумывая. Руку дал: «Алексей».

– К «Вершине Контрабандиста»! – крикнул Дик, когда машина тронулась с места. – Интересно, ждут ли нас там какие-нибудь приключения?

Он сразу приступил к делу, согласно инструкции. Расстелил матрац на шконке под окном, сел на него и приступил: «Что-то твоя физиономия мне знакома», – сказал он. «Где-то я тебя видел».

Ему не могла быть знакома моя физиономия. Бороду и усы я отпустил недавно. На телепередачи меня приглашали плохо. Телепередач лёгкого содержания я сторонился, на политические шоу меня не приглашали. Посему не могла быть ему знакома моя физиономия. Он вытащил свои туалетные принадлежности. Бывалый зек, разместил их на полке, под зеркалом. Узнав, что у меня нет ещё ни зубной щётки, ни мыла, навязал мне и щётку и мыло. Продолжая оглядываться на меня. «Где я мог тебя видеть?»

«ВЕРШИНА КОНТРАБАНДИСТА»

Нигде ни хера он не мог меня видеть. Разве что мой следователь показал ему мою фотографию, хотя мог обойтись и без этого. «Может по телевидению?» – подсказал я.

Дорога в основном шла вдоль берега, и дети любовались видом на море. Надо было где-то остановиться и перекусить, и водитель сказал, что знает хорошее место.

«Должно быть – обрадовался он подсказке, – вот-вот, по телевидению, да…», и наконец отринул всю свою осторожность, ему не терпелось выполнить задание: «Ты не Лимонов ли будешь?»

В полдень он притормозил перед старой гостиницей. Все вылезли из машины и вошли в помещение. Джулиан, взяв бразды правления в свои руки, заказал обед, который пришелся детям по вкусу, и все наелись до отвала Как, впрочем, и Тимми. Владелец гостиницы, любивший собак, поставил перед Тимми такую огромную миску, что пес даже засомневался и, прежде чем начать есть, вопросительно поглядел на Джордж – а вдруг это не для него?

«Лимонов» – сознался я.

«А зачем скрывал, думал я не узнаю, да?» – он спрыгнул со шконки и встал у двери.

Джордж кивнула ему.

«Разве я скрывал?»

– Это твой обед, Тимми. Ешь!

«А чего сразу не признался?» – низкорослый кабан азартно склонился надо мной.

«Я тебе назвал своё имя и фамилию».

И Тимми все слопал с затаенной надеждой, что, быть может, эта гостиница и есть конечная цель их путешествия. Подобные трапезы не каждый день выпадают голодному псу!

«Ну да, но ты же Лимонов».

Отобедав, дети поднялись, собираясь продолжить путь. Своего водителя они нашли на кухне, где он подкреплялся вместе с хозяином гостиницы и его женой. Это были его старые друзья.

«И что, – сказал я. – Я человек скромный и не хочу хватать первого встречного за пуговицу и орать: „Я Лимонов, известный писатель!“ Я хочу быть как все».

«Как все не удастся, – сказал он. – Я читал твою книгу, вместе с ребятами на Бутырке в… – Он сделал вид, что задумался, – в 93 году. Да, круто!» И он улыбнулся улыбкой стриженого кабана. «Но ты не волнуйся. Я ничего против такого рода произведений не имею. Я – широкий. Но немногие это, я имею в виду негров в твоей книге, поймут. Тяжело тебе придётся в Бутырке»,

– Я слышал, вы едете на Заброшенную гору, – сказал, вставая, владелец гостиницы. – Будьте там поосторожнее!

«Я уже на Бутырку не попаду, – сказал я. – Я уже тут сижу, в Лефортово. И маловероятно, что они меня из своих лап в Бутырку выпустят, чекисты. Очень маловероятно».

– Заброшенная гора, – повторил Джулиан. – Это что, название холма, на котором находится «Вершина Контрабандиста»?

На этом его первая атака на меня кончилась. Он стал размещать свои немногочисленные пожитки в голой хате № 24. Голой, потому что у меня никаких ещё вещей не было. Меня бросили в хату прямо с самолёта, привезли, взяв на лётном поле, в гнусном «стакане», это одноместный такой железный ящик внутри автомобиля «Газель». В другом ящике находился где-то мой подельник Сергей Аксёнов. Нас доставили авиарейсом из Барнаула как высоких государственных преступников. «Газель» въехала во двор Лефортовской крепости, и я вошёл. Самое противное, что именно так легли карты судьбы: вечером, 6 апреля, накануне ареста я обнаружил в избушке на столе затрёпанную книгу Алексея Толстого «Пётр I», и пока радостные ребята готовили маралье мясо, я успел прочесть сцену смерти Франца Лефорта и его похорон. Бля. А до этого, в сентябре 2000 года, в той же избушке, я брезгливо перелистал гороскоп Рыбы родившейся в 1943 году и узнал из него, что самый тяжёлый и опасный год моей жизни будет 58-й год. Вот так.

– Да, так его называют, – ответил владелец гостиницы.

Лёха разделся до пояса. У него был каменный торс коротконогого Минотавра, спина изъедена пятнами прыщей и пятнами послепрыщевого состояния. Этакие тёмные кружки величиной с однокопеечную монету покрывали его спину. Лишь некоторые пламенели. Он покрутился передо мной и подпрыгнул, стараясь увидеть себя в жалкое тюремное зеркальце, глубоко вделанное в стену на высоте, превышающей возможности его ног.

«Как у меня мускулатура, не стыдно будет выйти на волю?»

– А почему он так называется? – спросила Энн. – Какое забавное название! Туда что, забросило потерпевших кораблекрушение, когда это место еще было островом?

«Мощная. Как у Минотавра, – сказал я. – Стыдно не будет. А ты что, уже судился?»

– О нет. В старинной легенде говорится, что эта гора некогда находилась на берегу, – ответил владелец гостиницы. – Но на ней жили дурные люди, и один святой, рассердившись на них, зашвырнул ее в море, и она стала островом.

«Нет, дело на доследование отсылали. Меня сюда с Бутырки перевели. У меня в деле есть подельник, эренешник, бывший полковник ГРУ, Николай Николаевич. А все дела, связанные с такими людьми, расследует ФСБ. Ты с эренешниками знаком, не знаешь такого?»

«Не знаю. Он тоже в Лефортово сидит, твой подельник?»

– И с тех пор пошло это название, – докончил за него Дик. – Но, может быть, это место снова стало хорошим, ведь море-то от него отступило и теперь к нему ведет сухопутная дорога от берега?

«На Матроске. Там такая же эфесбешная тюрьма внутри есть, четвёрка. Там наш Коля Коля сидит».

– Да. Есть одна хорошая дорога, по которой можно туда добраться, – ответил хозяин гостиницы, – но ни в коем случае не сходите с этой дороги, если вы поедете по ней! Болото мгновенно засосет – вы и ахнуть не успеете!

«За что Вас, если не секрет, всех?»

«Какой секрет, нас даже по „Времечку“ пидор Новожёнов показывал, наркобаронами назвал, мы торговлю наркотиками контролировали. У нас дополнительно ещё два мента по делу проходят. Мы отслеживали продавцов, вламывались к ним и облагали каждого данью, столько-то граммов в месяц, или бабками дань взымали. Мы и африканцев пасли, негров». Он осклабился. «С ними хорошо дело иметь, они всех боятся, платят не торгуясь, сколько скажешь… Да, тяжело тебе придётся в тюремном мире с неграми из твоей книги…»

– После этого рассказа место кажется просто невероятно заманчивым, – сказала Джордж. – «Вершина Контрабандиста» на Заброшенной горе! И к ней всего одна дорога!

«Статья у меня достойная. 222-я, часть третья…» – возразил я. Тогда мне ещё предъявляли обвинение только по одной статье.

– Пора ехать дальше, – сообщил водитель, поглядев на часы. – Ваш папа сказал, что нужно поспеть туда к чаю.

«Статья значения не имеет. Если менты захотят тебя сломать, они твою книжонку в кормушку как бы невзначай опустят, и пиздец тебе, старый…»

«Сам старый, – сказал я, – смотри лысеть начал».

Ребята снова забрались в машину, и Тимми на брюхе прополз по их ногам, чтобы поуютнее устроиться на коленях у Джордж. Он был слишком большой и тяжелый, чтобы лежать у нее на коленях, но порой, когда ему вдруг взбредала в голову такая идея, у Джордж никогда не хватало духу его прогнать.

«Мне двадцать восемь. Из них восемь за решёткой провёл. Вторая ходка. Облысеешь тут».

Они тронулись. Энн уснула, остальные тоже задремали. Автомобиль под ровное урчание мотора катил все вперед и вперед. Начался дождь, и от этого местность вдруг показалась довольно унылой.