– Уже говорил?

– Да, говорили. Вы рассказывали, как солнцезащитный крем может помешать телу вырабатывать витамин D.

– Да, может, – твердо сказал Блумквист. – И этой паре, которую мы видим, следует быть поосторожнее. Кстати, как думаете – наверняка у нудистов уровень витамина D побольше, чем у всех остальных?

Ульф постучал Блумквиста пальцем по плечу.

– Смотрите, они поднимаются.

Мужчина вдруг взглянул на часы, а потом сказал что-то женщине. Она ответила, а потом, потянувшись за полотенцем, встала.

– Они собираются уходить, – прошептал Ульф. – Нам лучше вернуться.

– Но мы же собирались взглянуть на море, – запротестовал Блумквист.

Ульф легонько подтолкнул его в направлении стоянки.

– Идемте, Блумквист. Мы же не хотим, чтобы она нас заметила.

– Не понимаю, почему…

– Тому есть причина, Блумквист, – оборвал его Ульф. – Совершенно очевидно, что это ее любовник.

– И?

– И это может пролить некоторый свет на то, что происходит в спа. Это может иметь отношение к расследованию.

Они прошли обратно по тропинке и успели сесть в машину до того, как на стоянке появились Аньел и ее спутник, так что они не заметили двух полицейских, которые за ними наблюдали. Как не заметили и того, что старенький «Сааб», выскользнув со стоянки, незаметно последовал за ними – сначала по проселку, а потом и по главной дороге. Аньел была за рулем; мужчина сидел впереди, рядом с ней. Стараясь не терять их из виду, но и не слишком отставать, Ульф позволил «Саабу» влиться в поток машин.

– Хочу посмотреть, куда она поедет, – сказал он Блумквисту. – Думаю, отношение к расследованию это имеет, и самое прямое.

Блумквист задумался.

– Вы же не знаете наверняка, что он – ее любовник.

– Да ладно вам, Блумквист. Мужчина и женщина лежат на песке одни, обнаженные… Давайте не будем наивными.

– Но нудисты – странный народ, – настаивал Блумквист. – Они вполне могут быть просто друзьями. Нудисты очень даже способны на обычную дружбу – неприкрытую, так сказать. – Он немного помолчал. – Когда я был еще маленьким, один мальчик принес в школу нудистский журнал и всем его показывал. Там были фотографии нудистов, играющих в пинг-понг. Это врезалось мне в память.

Ульф улыбнулся. Блумквист был чудаковатой натурой, и порой это немного раздражало: пинг-понг, нудисты, витамин D.

– Вас можно понять, – сказал Ульф. – Но, как правило, нудисты занимаются всеми этими вещами, собираясь большими компаниями, а не à deux[18].

– Может быть, он просто родственник, – отозвался Блумквист. – Мы же не можем этого исключить, верно?

Ульф вздохнул. Ему что, придется говорить это вслух?

– Я так не думаю, Блумквист. Был у этой ситуации аспект, который ясно указывал, что это не тот случай. Быть может, вы просто не заметили.

– Что не заметил?

– Этот конкретный аспект.

– Какой аспект?

– Достаточно будет сказать, – ответил Ульф. – Достаточно будет сказать, что там были признаки… Слушайте, Блумквист, ну в самом деле, не думаю, что нам стоит дальше двигаться в этом направлении.

– Куда? – спросил Блумквист.

Ульф промолчал. Коммуникация между людьми, подумал он, очень во многом основывается на том, о чем умалчивают, а не говорят вслух. И все же есть люди – и Блумквист, совершенно очевидно, принадлежал к их числу, – которые просто не способны понимать какие-либо намеки. Если ты хотел что-то им объяснить, требовалось сказать это вслух, и не обиняками, а четко и ясно, во всех беспощадных подробностях. И все же бедняга Блумквист, при всех своих недостатках, всего лишь хотел быть полезным и чтобы его заслуги признавались коллегами, чтобы его ценили. Но ему никогда не стать настоящим следователем, пока он не научится наблюдать совершенно очевидные вещи.

– Куда? – спросил Блумквист. – Куда нам не стоит двигаться?

Ульф вздохнул. Имелось в виду не место, а метафора. Или правильнее будет сказать: метонимия?

– Это метонимия, – вырвалось у него, прежде чем он успел подумать.

Блумквист был явно озадачен. Несколько секунд он колебался, явно не желая показаться невеждой. Наконец он сказал:

– Может, вы подумаете, что я – невежественный человек, но я не знаю, что такое метонимия.

– Я вовсе не думаю, что вы – невежественный, – попытался успокоить его Ульф.

– У меня нет того формального образования, какое есть у вас, – продолжал Блумквист. – Я знаю, что вы закончили университет. У меня этой возможности не было.

Ульф сглотнул. Он был ужасно смущен; он вовсе не хотел заставить Блумквиста почувствовать себя ущербным – но именно этого и добился. Не надо было ничего говорить насчет метонимий – это было совершенно бесчувственно с его стороны. Чего еще он мог ожидать – старший следователь Отдела деликатных расследований разглагольствует о метонимиях перед сотрудниками оперативного состава? Ульф никогда бы сознательно не стал выставлять напоказ свое превосходство в знаниях – это было противно самой его натуре.

– Я и сам не знал о метонимиях, – поспешно сказал Ульф. – То есть до недавнего времени. Потом я о них прочитал.

Блумквист смотрел в окно.

– А я подумал, вам о них в университете рассказывали.

– Нет, не рассказывали. Понимаете, я изучал криминологию. И философию немного.

Блумквист продолжал глядеть в окно.

– У меня никогда не было возможности изучать философию.

Ульф не сводил глаз с дороги и с машины, за которой они следили. У него появилось ощущение, что Блумквист вот-вот нырнет в пучину жалости к себе, и не видел, почему он должен этому потворствовать. Жалость к себе – довольно неприглядная штука, и Блумквисту не пойдет на пользу, если его в этом поощрять.

– Это вы зря, Блумквист, – отрывисто бросил он. – Изучение философии доступно каждому, в любое время. Есть множество курсов, на которые вы можете записаться. Философию, знаете ли, можно изучать даже онлайн.

– У меня недостаточно хороший английский, – проворчал Блумквист.

– Есть курсы и на шведском, – возразил ему Ульф. – Их полно. Чтобы изучать философию, английский вам не понадобится. – Он немного помолчал. – Хотите попробовать записаться на какие-нибудь из этих курсов? Вы можете стать очень и очень знающим человеком, как вы думаете? Скоро будете мне Аристотеля цитировать, а, Блумквист?

– Не очень помню, кто это такой, – ответил Блумквист.

– Такой греческий философ, – пояснил Ульф. – Он жил… – Тут он замялся. Когда же жил Аристотель?

Блумквист повернулся и посмотрел на него.

– Когда? – спросил он. – Когда жил Аристотель?

– Боюсь, я не знаю, – ответил Ульф. – Но очень давно.

– Ладно, – сказал Блумквист. – А что такое метонимия?

– Слово, которое мы используем для обозначения чего-то другого, в переносном смысле. Например, если вы скажете: «Белый дом испытывает давление», то будете иметь в виду, что кто-то давит на правительство, которое работает в этом доме. Это и есть метонимия[19].

– Так почему нам не надо туда двигаться? – спросил Блумквист.

– Куда?

– Ну, в то место, куда, вы сказали, нам не стоит двигаться. В метонимию.

Руки Ульфа, лежавшие на руле, непроизвольно сжались.

– Давайте не будем больше касаться этого предмета, – ответил он. – В метафорическом смысле.

Блумквист поджал губы.

– Я тут думал об этих нудистах, – сказал он. – Как считаете, что заставляет людей избавляться от одежды, господин Варг?

– Думаю, им хочется вернуться к более естественному состоянию бытия, – ответил Ульф. – В конце концов, одежда – это не так уж удобно.

Блумквист улыбнулся.

– Я тут только что вспомнил кое-что, – продолжал он. – Когда я был маленьким, у нас была одна игра – мы представляли себе людей без одежды. Учителей в основном. Кто-нибудь говорил шепотом: «В ванной», – и это был сигнал нам всем представлять себе учительницу без одежды. Тут мы все, конечно, начинали смеяться, а учительница говорила: «Над чем это вы, ребята, смеетесь?» – и, естественно, мы не могли сказать ей, в чем дело. Было очень смешно.

Ульф поднял бровь.

– Дети, – сказал он. – Все мы когда-то вели себя по-детски.

– Кстати, – продолжал Блумквист, – я это все еще иногда делаю. Это очень помогает.

– Представляете себе людей без одежды? – Ульф не мог скрыть своего удивления.

Блумквист смутился:

– А что? Вы так не делаете?

– Теперь – нет, – ответил Ульф. – Может быть, раньше, когда я был гораздо младше. Еще ребенком, наверное.

– Не вижу в этом ничего плохого, – сказал Блумквист довольно ворчливым тоном. – Кому от этого плохо?

– Никому, – ответил Ульф. – Я вас вовсе не осуждаю. Я просто… ну, немного удивлен. Вот и всё.

Мысленно он сделал себе пометку рассказать об этом Анне. Надо будет ее предупредить, подумал он, если она заметит, что Блумквист как-то странно на нее смотрит, это значит…

Машина впереди них притормозила. Теперь они были уже совсем недалеко от их отеля, и Ульф гадал, уж не поедет ли Аньел прямиком туда, не высадив предварительно своего любовника. Неужели так она и сделает? Неужели Балтсеру было известно о его существовании? Может, это был открытый брак – ему случалось читать о таких время от времени – явление, как ему казалось, характерное для творческой среды, для художников и прочих продвинутых людей, которым такие понятия, как супружеская верность, казались буржуазными и конформистскими?

Машина Аньел замигала левым поворотником. Ульф еще больше замедлил ход, стараясь не слишком приближаться к объекту наблюдения. А потом, когда машина повернула, он заметил указатель на повороте: «Отель «Лиллебейк». Вид на море. Все удобства. Домашняя кухня».

Дорога, на которую свернули Аньел и ее спутник, была совсем короткой – она, собственно, вела к отелю, который стоял почти рядом с шоссе. Встав на обочине, Ульф с Блумквистом могли беспрепятственно наблюдать, как спутник Аньел выбирается из машины, машет ей рукой, а потом исчезает в отеле. После этого Аньел завела машину и начала разворачиваться, чтобы выехать обратно на главную дорогу. Для Ульфа и Блумквиста это стало сигналом поскорее тронуться с места и поехать обратно в спа. Некоторое время оба молчали, но, когда они уже почти подъехали к отелю, Ульф решил поделиться своими соображениями с коллегой.

– Он – ее, – сказал он. – Это нам известно. Мы также можем заключить, что он – владелец отеля «Лиллебейк». Это тоже понятно.

– Да, – согласился Блумквист. – Это нам понятно. Но что это нам говорит?

– Это значит, – ответил Ульф, – что интересы Аньел, вполне возможно, лежат в двух совершенно разных плоскостях – то есть в том, что касается отелей. А теперь вообразите, что вы близки с владельцем отеля «Лиллебейк»…

– …настолько, чтобы пойти с ним на нудистский пляж…

Ульф ухмыльнулся:

– Да, настолько. А еще вообразите, что вы не любите своего мужа…

– А вы в этом уверены? – спросил Блумквист.

Ульф заверил его, что не сомневается в своей оценке отношений между Балтсером и Аньел.

– Невысказанные чувства, – пояснил он. – Невысказанные чувства всегда дают о себе знать. Я их наблюдал. Эти двое не ладят друг с другом.

Блумквист покачал головой:

– Никогда не мог понять, зачем люди остаются вместе, когда у них портятся отношения. Какие чувства испытываешь, когда просыпаешься и видишь рядом с собой на подушке нелюбимое лицо?

– Сожаление? – предположил Ульф. – Смирение? Или будто тебя загнали в ловушку?

Он подумал о том, какие чувства люди вообще обычно испытывают по отношению к жизни. Жизнь – это повод для сожалений: по-другому, наверное, и быть не может? Мы знаем, что неизбежно потеряем то, что любим; мы знаем, что рано или поздно мы потеряем все, а потом будет только тьма, отсутствие существования, которое нам и вообразить-то сложно, не говоря уж о том, чтобы принять.

Блумквист вздохнул.

– Учился у нас в школе один мальчик, который вечно был недоволен. Все ему было не так. А когда я его потом встретил – уже взрослым, – он все еще был несчастен. Он не сделал ничего из того, что ему хотелось. У него была не та работа. Он жил не в том месте и женился не на той девушке. Все было не так.

– Это очень печально, – сказал Ульф.

– Да, – отозвался Блумквист. – Я прекрасно помню машину его отца. Он всегда забирал сына от ворот школы. Это был старый «Сааб» – очень старый, гораздо старше вашего. «Сааб-92». У него еще был этот чудесный каплевидный кузов, как у всех машин того времени. Закругленные формы. Из-за этих изгибов тот «Сааб» еще называли женственным автомобилем. Очень красивый.

– А-а, – сказал Ульф. – «Саабы» были красивыми машинами – по крайней мере когда-то.

– Знаете, это была одна из первых моделей, – мечтательно продолжил Блумквист. – Пятидесятого года выпуска. Они начали производить их в сорок девятом.

– В сорок девятом?

– Да, – ответил Блумквист. – Двухтактный двигатель, поперечного расположения. Система охлаждения с термосифоном.

– А-а, – сказал Ульф. И принялся гадать, на что может быть похож термосифон – или был похож. – С термосифоном?

– Да. Термосифон – устройство, которое позволяет жидкости циркулировать за счет того, что холодная жидкость опускается, а теплая поднимается.

Ульф принялся постукивать пальцами по рулю. Они уже почти добрались до места.

– Блумквист, – сказал он. – Откуда вы это все знаете?

Ему хотелось сказать: «Зачем вам это все знать?» – но он сдержался.

Блумквист пожал плечами:

– Просто знаю, и всё. – а потом добавил: – Я думал, «Сааб-92» знают все. Вы разве не знали?

– Нет, – ответил Ульф. – Не знал. Но теперь, конечно, знаю.

Несколько секунд Блумквист молчал. Потом сказал:

– Конечно, человеку, который знает такое множество вещей, как я, место, скорее, в Следственном управлении, чем в полицейском участке. Как думаете, могут это принять во внимание?

Ульф решил, что Блумквиста поощрять не следует. Какой был в этом смысл – пробуждать в человеке ложные надежды, которые потом все равно пойдут прахом.

– Нет, – ответил он. – Мне так не кажется. Наша организация так не работает, Блумквист. Здесь существует еще множество факторов.

– Каких, например? – спросил Блумквист.

– Опыт. Потребность в специалистах в данный конкретный момент. Да сотни разных вещей. – Он немного помолчал. – Но послушайте, Блумквист, мы говорили о том, как может поступить человек в положении Аньел. Давайте примем, что она не любит Балтсера. Давайте примем, что у нее роман с человеком из «Лиллебейка». Давайте представим себе, что ее приятель из «Лиллебейка» не прочь купить отель получше, потому что его собственное заведение переживает не лучшие времена. В подобных обстоятельствах он может проверить, нет ли в округе отелей, которые выставлены на продажу по сходной цене, потому что…

– Потому что у них мало постояльцев, – закончил за него Блумквист. – Потому что происходят странные вещи, которые отпугивают людей…

– В точности мои мысли, – сказал Ульф.

– Так, значит, она, то есть Аньел, знает, что ее муж – вервольф…

– Человек, похожий на вервольфа, прошу вас, Блумквист, – поправил его Ульф. – Понимаете, вервольфов не существует, но, думаю, есть люди, которые ведут себя как вервольфы, – в силу тех или иных причин.

– Ну хорошо, – согласился Блумквист. – Человек, похожий на вервольфа. Так, значит, она ничего не предпринимает и пускает его гулять снаружи, выть и всякое такое – зная, конечно, что это быстрее приведет к продаже спа…

– …ее любовнику. Да.

Ульф кивнул. Он уже ставил машину на парковку, и разговор было пора заканчивать.

– Так что мы будем делать? – спросил Блумквист.

– Вернемся и доложим комиссару. Расскажем ему всё.

– А можно мы перед отъездом сходим в сауну? – спросил Блумквист. – Мы проделали весь этот путь, остановились в спа – а я так и не побывал в сауне.

– Сходите, – сказал Ульф. – Я, пожалуй, воздержусь.

– Но вам обязательно надо сходить, – запротестовал Блумквист. – Сауна раскрывает поры. Изгоняет шлаки.

Ульф помотал головой:

– Нет, Блумквист, спасибо.

Но Блумквист продолжал настаивать:

– Шлаки – это очень плохо для организма, знаете ли.

– Я знаю, – ответил Ульф. – Я стараюсь их избегать.

– Вам стоит подумать о процедуре орошения кишечника, – заявил Блумквист.

Ульф заглушил мотор. Ему хотелось поскорее вернуться в Мальмё.



Ульф пригласил Блумквиста сопровождать его во время визита к комиссару на следующее утро. Ему казалось, что это самое малое, что он может сделать для Блумквиста.

При всех недостатках, Блумквист заслуживал признания своих заслуг в решении этого трудного и запутанного дела. И если комиссар будет доволен результатами расследования, то будет только справедливо, если Блумквист будет присутствовать и получит свою часть похвал.

Они пришли раньше назначенного времени, и им пришлось подождать с четверть часа, прежде чем их вызвали в кабинет к комиссару. Блумквист провел это время, поправляя рубашку, добиваясь, чтобы стрелочки на брюках лежали идеально ровно, и рассуждая на тему того, что может сказать им комиссар.

– Уж конечно, он не попросит меня называть его «Феликс», – сказал он. – Вы, конечно, другое дело – вы с ним уже практически на «ты».

– Просто ведите себя естественно, – посоветовал Ульф. – Комиссар – человек исключительно неформальный.

– Я постараюсь, – сказал Блумквист.

Когда они вошли в кабинет, комиссар тепло их приветствовал.

– Так это вы – Блумквист, – сказал он, пожимая полицейскому руку. – Я слышал о вас много хорошего.

Блумквист просиял от удовольствия.

– Рад стараться, сэр.

– Прошу, – сказал комиссар. – Зовите меня комиссаром.

Они уселись.

– А теперь, – сказал комиссар, – расскажите мне, что вы там смогли разузнать. Удалось докопаться до сути дела?

Ульф кивнул:

– Да, удалось. Мы примерно представляем себе, что там происходит. И, боюсь, в этом мало приятного.

– Я и не ожидал ничего приятного, – заметил комиссар.

Ульф понял, что неприятного разговора больше избегать не получится.

– Боюсь, ваша родня ведет себя не совсем… нормально, – начал он.

Комиссар нахмурился:

– В каком же это отношении?

– Патологическое поведение, – ответил Ульф. – Понимаете ли, причина всех неприятностей – а они оказались вполне реальны, – это он. Это он причиняет беспокойство, но, как мне кажется, он сам об этом не знает. На самом деле, это вопрос его здоровья.

Комиссар поднял руку:

– Погодите-ка, Ульф, погодите. Вы сказали «он». А это «она».

– Нет, – ответил Ульф. – Причина не в Аньел. Это он – Балтсер.

– Да-да, – отозвался комиссар. – Но я в родстве не с ним – а с ней. Она – моя кузина.

Ульф сглотнул:

– Она? Аньел?

– Да, – ответил комиссар, улыбаясь его недоумению. – Мне казалось, я вам объяснил: я в родстве с ней, а не с ним.

Ульф задумался. Внезапно стоявшая перед ним задача стала еще труднее. Теперь ему надо было как-то объяснить комиссару, что его кузина оказалась замешана в подозрительном – быть может, даже преступном – заговоре: заставить своего мужа отказаться от спа в пользу ее самой и ее любовника.

Он постарался сделать все, от него зависящее, и комиссар выслушал его с серьезным видом. Ульф закончил; они с Блумквистом ждали, что скажет комиссар. Тот молча поднялся с кресла, подошел к окну.

– Мне хотелось бы прояснить одну вещь, – сказал он. – Как именно вы узнали об отношениях моей кузины с другим мужчиной – с этим человеком из «Лиллебейка». Почему вы уверены, что они – любовники?

Не успел Ульф и рта раскрыть, как Блумквист выпалил:

– Мы видели их вместе. И на них не было одежды.

Комиссар выпучил глаза:

– Что ж, полагаю, этого более, чем достаточно.

– Вообще-то, – сказал Ульф. – Они лежали на…

Комиссар предупреждающе поднял руку:

– Ульф, прошу вас, избавьте меня от подробностей.

– Просто…

Но комиссар снова прервал его.

– Вы были со мной предельно откровенны, – сказал он. – И новости, которые вы мне сообщили, не слишком приятного свойства.

– Да, – согласился Ульф. – Не слишком.

Его совесть была чиста: он попытался описать комиссару ситуацию во всех подробностях, но тот сам его остановил.

– Так, значит, у нас на руках, – продолжил комиссар, – следующая ситуация: моя кузина ведет себя, мягко говоря, небезупречно, отчего страдает невинный человек. Вот что мы имеем в сухом остатке, не так ли?

– Да, – сказал Ульф. – Похоже на то. Мало того, этот невинный человек болен. Мне кажется, он нуждается в помощи.

– Конечно, нуждается, – отозвался комиссар. – И теперь мне надлежит что-то предпринять в отношении моей кузины.

Ульф опустил взгляд в пол:

– Это вам решать, сэр… Феликс.

– Да, – сказал комиссар. – Буду решать. И действовать соответственно.

Он пристально посмотрел на Ульфа.

– Для меня будет крайне неловко, если эта история выплывет наружу, – сказал он. – Журналисты будут в восторге. «Кузина комиссара полиции пытается отжать отель у вервольфа» – представляете себе заголовки?

– Да, – ответил Ульф. – Очень даже представляю.

– Так что вы меня очень обяжете, если – скажем так – никому не будет сказано об этом ни слова.

Ульф склонил голову:

– Мы умеем молчать, Феликс.

– Я в этом и не сомневаюсь, – ответил комиссар. Потом он повернулся к Блумквисту: – Насколько я понял, Блумквист, в прошлом вы просили перевести вас к следователям.

– Так точно, комиссар, – ответил Блумквист.

Комиссар задумчиво погладил подбородок.

– Дайте-ка подумать… Как насчет перевода в Отдел деликатных расследований, которым заведует господин Варг? Вам подходит?

– Очень даже подходит, – живо отозвался Блумквист. – А когда? Можно прямо с настоящего момента?

– Конечно, – сказал комиссар. – С настоящего момента. Прямо сейчас.

Ульф продолжал неподвижным взглядом смотреть в пол.

– Что же касается вас, Ульф, – продолжал комиссар. – Мы тут подумали продвинуть вас на пару ступенек вверх по лестнице. Должность будет та же – тот же кабинет и все остальное, но вам, конечно, повысят оклад.

Ульф поблагодарил его, но решил, что комиссар, может быть, не до конца осведомлен об их обстоятельствах.

– У нас в кабинете немного тесно, Феликс. Просто не представляю, куда нам посадить Блумквиста.

– Этажом ниже, – ответил комиссар. – Ему найдется местечко в бухгалтерии. Я тут недавно к вам заглядывал – места полно.

Это, по крайней мере, было некоторым облегчением. Повернувшись к Блумквисту, Ульф заставил себя улыбнуться.

– Добро пожаловать в команду, Блумквист, – сказал он.

Глава 15

Nihil Humanum Mihi Alienum Est

– Это очень странная история, доктор Свенссон, – сказал Ульф. – Вообще-то мне несколько неловко вам такое рассказывать.

Психотерапевт покачал головой.

– Прошу вас, об этом не беспокойтесь, – застенчиво ответил он. – Nihil humanum mihi alienum est, господин Варг. Ничто человеческое мне не чуждо. Другими словами, можно сказать: я всякого навидался.

– Я так и подумал, – сказал Ульф. – Нам обоим пришлось насмотреться – или, в вашем случае, наслушаться – такого, что привело бы большинство людей в шок. И все же…

– Уверяю вас, господин Варг – в человеке меня ничто больше не способно удивить. Ничто.

– Но то, что я вам расскажу, трудно себе даже вообразить.

– Неужели? Что ж, испытайте меня.

И Ульф, сидя в кабинете у доктора Свенссона, уже под конец консультации, начал рассказывать своему психотерапевту историю Балтсера. Он, конечно, не упомянул ни его настоящего имени, ни его отношения к комиссару; поскольку он дал слово, что не допустит огласки, детали пришлось опустить. Но комиссар ясно выразил пожелание узнать, можно ли что-то сделать для Балтсера, и если да, то как именно это можно устроить. С точки зрения Ульфа, разрешение комиссара вполне оправдывало этот разговор.

– Видите ли, я познакомился с одним человеком, – начал Ульф. – Который в некоторых отношениях напоминал волка. Волосатые руки, лицо – такие вещи.

Доктор Свенссон продолжал бесстрастно ему внимать.

– И зубы у него тоже были большие, – сказал Ульф.

Брови доктора Свенссона поползли вверх.

– Днем с ним можно было вести вполне нормальный разговор, – продолжал Ульф. – Но ночью – я в этом убежден – ночью мы слышали, как он воет по-волчьи.

Доктор Свенссон снял очки и протер их платком.

– Как интересно, – сказал он. – А что же дальше?

– Когда я зашел проверить, все ли в порядке с ним и с его женой, он был весь какой-то растрепанный – и явно не в своей тарелке. Я практически уверен, что за минуту до того он сидел в кустах – и выл, как волк.

Доктор Свенссон спросил, всё ли на этом.

– Всё, – ответил Ульф.

Доктор Свенссон сложил руки на груди.

– Это не так уж необычно, как вам кажется, – сказал он. – Я не говорю, что подобное происходит постоянно, но такие случаи известны.

– Только не говорите мне, что теперь я должен верить в вервольфов, – ответил Ульф.

– Нет, – ответил доктор Свенссон. – Как вам известно, я – рационалист. Я верю в разум и в то, что всякое явление имеет научное объяснение. Поэтому в вервольфов я не верю.

– Рад это слышать, – сказал на это Ульф. – И все же должен сказать, мне было сильно не по себе. Если бы я в них верил – что, конечно же, не так, – воображаю, я сильно бы испугался. Это было исключительно неприятно.

Доктор Свенссон кивнул.

– Вполне естественно, – сказал он. – Психически больные люди вселяют тревогу. Помню, я в первый раз с этим столкнулся, еще когда был студентом-медиком, задолго до того, как начал изучать психологию. На меня тогда это произвело крайне отталкивающее впечатление – неприкрытый ужас, неприкрытое страдание. Люди не всегда догадываются о подобных вещах.

И он рассказал Ульфу о характерных чертах ликантропии.

– Клиническая зооантропия – крайне странное заболевание, – сказал он. – Ликантропия вовсе не так уж уникальна. Бывают расстройства, когда больной убежден, будто он – корова или – это очень редкая форма – что он змея. Убежденность эта бывает исключительно сильной, и больному бесполезно говорить, что, мол, вы вовсе не волк. Это не сработает.

– Нет?

– Нет. Потому что суть расстройства именно в этом – вы в него верите.

Ульф спросил о том, что может быть причиной.

– Истерия либо какое-нибудь аффективное расстройство, – ответил доктор Свенссон. – А может, дело в физиологии – что-нибудь с лобными долями либо поражение лимбической системы. Я бы заподозрил некое первичное заболевание – возможно, шизофрению либо депрессию, и уже исходя из этого назначил бы лечение. – Он немного помолчал. – Этот бедняга – кто-нибудь поможет ему обратиться к врачу?

– Думаю, да, – ответил Ульф. – Кузен его жены имеет… некоторые рычаги давления.

Доктор Свенссон взглянул на Ульфа:

– Знаете, господин Варг, у вас очень интересная жизнь – гораздо интереснее моей.

Ульф вздохнул:

– Иногда мне хочется, чтобы она была попроще. Иногда мне хочется, чтобы у меня была простая, обычная работа – с девяти до пяти.

– Думаете, это пришлось бы вам по душе?

– Скорее всего, нет, – признался Ульф. – Мне стало бы скучно – наверное.

– Стало бы, как мне кажется, – ответил доктор Свенссон. – Вам нужно, чтобы в жизни время от времени происходило что-то хорошее, – как и всем нам. Пусть даже мы и не знаем, как это назвать.

– Не знаю я, что мне нужно, – сказал Ульф. – Наверное, любить кого-то. А у меня этого кого-то нет. Или, скорее, я не могу себе позволить быть с ней.

Доктор Свенссон с сочувствием посмотрел на него:

– Потому что вы знаете, что это было бы нехорошо?

– Да, – ответил Ульф. – Потому что это было бы нехорошо. Это слишком многое бы разрушило.

Доктор Свенссон вздохнул:

– Даже сказать вам не могу, сколько людей, сидя вот так, у меня в кабинете, в этом самом кресле, в котором сидите вы, рассказывали мне, как они нуждаются в любви.

– И вы ничего не можете с этим поделать?

– Не могу. И они тоже – в большинстве случаев. Но как это было бы хорошо – взмахнуть волшебной палочкой и дать им ту развязку, к которой они стремятся.

– Развязку? – переспросил Ульф.

– Да, развязку. Мне пришло в голову, что вам как следователю может быть близко это понятие. Ведь в этом – вся ваша работа, не так ли?

– Бывает иногда, – ответил Ульф. – Но иногда – нет.



После консультации у доктора Свенссона Ульф вернулся в контору. Анна с головой зарылась в бумаги, но с готовностью согласилась сделать небольшой перерыв на кофе. И они с Ульфом отправились через дорогу в кафе. Их любимый столик был занят шумной студенческой компанией, так что они уселись в глубине зала.

– Все уладилось? – спросила она.

Ульф кивнул:

– Думаю, да.

Анна знала, что он не вправе больше ничего говорить, и не стала расспрашивать дальше. Но все-таки задала вопрос о том, узнал ли он что-нибудь интересное лично для себя.

– Кое-что о ликантропии, – ответил Ульф. – И немного о нудистах. Ах да, и о «Саабах-92» с витамином D – но это уже благодаря Блумквисту.

– Ничего особенного, значит, – сказала, улыбаясь, Анна.

Как он любил эти ее остроумные недомолвки – как он их любил. Но потом ему вспомнился тот разговор насчет метонимий и направлений, в которых не стоит двигаться. В этом направлении двигаться точно не стоило. Это было просто нельзя. Это была запретная территория – сады невинности с их яблоневым древом, вот только в садах этих скрывался змей, будь то метонимия или вполне реальная гадюка.

– А как насчет тебя? – спросил он. – Что ты поделывала эти несколько дней?

Анна сделала глоток кофе. «Ответить нетрудно – думала о тебе», – мелькнуло у нее в голове. Но этого говорить ей было никак нельзя. Поэтому она ответила:

– У девочек было соревнование по плаванию.

– Вот это да! – сказал Ульф. – И как они справились?

– Проиграли, – ответила Анна. – Пришли последними.

– Какая жалость, – сочувственно сказал Ульф. – Но все мы рано или поздно проигрываем, верно?

– Верно.