– Так как насчет комнаты? Снять желаете?
Дворничиха монотонно шаркала метлой, не пропуская ни сантиметра поверхности двора; вокруг нее буцал откуда-то взявшийся идиот.
– Комнату?! Вы сказали, комнату снять?!
– Ну, конечно, комнату. А что же, голову по-вашему?
– Так вы сдаете?! – все еще не веря в свое счастье, воскликнул я.
– Если хотите, сдаю. Здесь, в этом дворе. Пойдемте, взглянете – может не понравится. Конечно, не хоромы: комнатка так себе и кровать не такая широченная, зато окно на улицу… – говорил он, войдя в парадную и поднимаясь по лестнице.
Я поднимался за ним вслед.
– Квартира тоже на третьем этаже, правда, не отдельная – еще жильцы есть, но все спокойные, будьте нате, приставать никто не будет… Тихо! Замри!
Провожатый вдруг остановился на лестничной площадке, прислушиваясь. Я по инерции сделал еще шаг.
– Замри! – прошипел комнатосдатчик, повернувшись ко мне вполоборота и положив конец трости мне на плечо.
Он глядел на меня с такой ненавистью, что мне сделалось нехорошо и захотелось уйти поскорее, навсегда. Откуда-то издалека до моих ушей донесся то ли стон, то ли вой… Но я не был уверен, что это мне не послышалось под жутким взглядом моего нового знакомого.
– Кстати, мы еще и не знакомы, – сказал он, неожиданно переменившись лицом в лучшую сторону, снял трость с моего плеча и протянул руку. – Казимир Платоныч Эсс-тер-лис.
Свою странную фамилию он произнес по слогам с тем, чтобы я усвоил и запомнил ее получше.
– Очень приятно, а меня Николай, – сказал я, пожимая руку.
– Очень хорошо, Николай. Вот и наша дверь, – Казимир Платоныч зашарил по карманам, доставая всякую карманную мелочь. – Ну так и есть, выскочил и ключи забыл… Звонить придется, – сказал он как-то неуверенно.
Он долго вдавливал кнопку звонка. Наконец за дверью послышался лязг замка, и дверь слегка приоткрылась.
– Это я – Казимир Платоныч! Не бейте, Марфа Семеновна! Я с новым жильцом! – прокричал Казимир Платоныч в щель и только после этого осторожно потянул за ручку. Дверь открылась, но на пороге никого не было. – Не бейте, это я с новым жильцом! – опять в темноту прихожей крикнул Казимир Платоныч. – Заходите, не бойтесь, – кивнул он мне и улыбнулся.
Я вошел в пустую темную прихожую и остановился, не зная, куда идти дальше. Немного задержавшись на лестнице, вошел и Казимир Платоныч.
– Вот и Марфа Семеновна, познакомьтесь, – сказал он, включая свет и закрывая дверь на лестницу.
У стены возле двери оказалась притаившаяся старушка с железным ломом наперевес, в красной мотоциклетной каске на голове, за поясом у нее был ржавый зазубренный серп. Она стояла, глядя на меня не мигая.
– Вот, запомните этого молодого человека. Он у нас жить тоже теперь будет. А это Марфа Семеновна, по возрасту ровесница революции – женщина героическая, гроза воров-домушников.
Старушка все так же, ни разу не моргнув, смотрела прямо на меня. Казимир Платоныч сделал к ней шаг, помахал перед глазами рукой, потом отогнул нижнее веко сначала у одного, затем у другого глаза и постучал костяшками пальцев по каске. Старушка встрепенулась и молча, ни на кого не поглядев, прошла мимо нас в другой конец прихожей и исчезла за дверью.
– Если в звонок звонишь – будь осторожен, входи с оглядкой, а то получишь по лбу ломом. Она так одного вора поймала, а он во всесоюзном розыске… Беднягу еле откачали в больнице. Вот и комната, смотри сам.
Достав из-за плинтуса ключ, Казимир Платоныч открыл замок и, отворив дверь, пропустил меня вперед.
Комната была очень мала и редкой формы: с расширением от двери к окну. По левой стороне стояли кровать, тумбочка и кресло, по правой – письменный стол и черное пианино. Между всем этим оставался узенький проход. Словом, не разгуляться.
– Пианино не играет. Так, для мебели стоит, – сказал Казимир Платоныч. – Зато все остальное исправно.
– По-моему, хорошая комната. Мне подходит, – сказал я, обрадовавшись письменному столу с настольной лампой, за которым мне суждено было продолжить работу над романом.
Мы обговорили цену, я заплатил за месяц вперед и, наконец, оставшись один, достал из сумки полотенце, мыло и пошел искать ванную.
В прихожей уже никого не было, на стене рядом с моей дверью висело что-то, тщательно прикрытое материей. Подумав, что это картина, я из любопытства отогнул край тряпки и увидел худое лицо с ввалившимися глазами, непричесанной головой… Я не сразу признал унылую физиономию, глядящую на меня с интересом.
– Господи! Это ж зеркало, – я отпрянул, прикрыв отражение. – Чего это они зеркало-то завесили?..
После умывания я снова отогнул материю на зеркале и снова полюбовался своей внешностью. Огорчившись, вошел в комнату, разделся и лег спать. Ведь за сегодняшнюю ночь, проведенную у сверхсексуальной дамы, выспаться мне не удалось.
Снилось мне что-то нехорошее. Во сне я метался и, кажется, даже кричал, но сна не запомнил.
Проснулся я около трех часов дня, одолеваемый мухами, резвившимися на моем лице и руках. Утром я не заметил, что в комнате их проживало такое количество. Одичав без человеческого тепла, они ползали по мне взад-вперед, спаривались и вели себя неприлично. Я нашел в углу мухобойку и около получаса казнил их на стенах и мебели. Умаявшись от смертоубийства, я оделся и, собираясь обследовать квартиру, приоткрыл дверь. Откуда-то, должно быть, из кухни, до меня донесся женский голос. Я повременил выходить, оставшись у щели.
– Я не могу больше! Заманало!.. – кричала женщина со скандальными интонациями в голосе.
– Бу-бу-бу-бу… – ей в ответ низкий мужской голос. Слов я никак не мог разобрать, хотя и вслушивался изо всех сил; вероятно, он и старался говорить тихо, так, чтобы кроме женщины его никто не слышал.
– Ни разу больше не спляшу! Ни единого! За вашу поганую комнату!..
– Бу-бу-бу…
– Плевала я на ваших покойников! Сами перед ними пляшите!
– Бу-бу-бу-бу-бу…
– Что?!! Это я-то?!! Ты сам козел старый!! Это я?!!
Зазвенело стекло.
– Бу-бу-бу… Бу-бу-бу…
Открылась дверь и из кухни вышел с виду сильно рассерженный Казимир Платоныч. Я отпрянул в глубь комнаты.
– Никогда больше перед твоими погаными мертвяками плясать под твою дудочку не стану! Козел старый!!
Петли снова скрипнули, и женский голос уже в прихожей произнес несколько нецензурных выражений, потом где-то демонстративно закрылась дверь.
Когда все стихло, я вышел из комнаты.
Из просторной прихожей с четырьмя дверями небольшой коридор вел к туалету и ванной. В кухне никого не было. Я зашел и огляделся: по стенам стояли пять кухонных столов, с лампочки без плафона свисала мухоловная лента, вся заклеенная мухами, так что на ней живого места не осталось. Я выглянул в окно. Окно выходило во двор. По двору, не пропуская ни одного сантиметра отделенного ей ЖЭКом пространства планеты, продвигалась дворничиха с лохматой метлой и мела, и мела… а идиот вокруг нее и топал, и топал…
– Привет.
Я повернулся к двери. В кухню вошла девица лет двадцати пяти. Я сразу узнал ее голос, это она минуту назад скандалила с Казимиром Платонычем.
– Ты чего, наш новый сосед?
Лицо у нее было сильно накрашено, футболка, под которой бюстгалтера не имелось, обтягивала стоячую грудь третьего номера. Но самым замечательным в ней были ноги: длинные, полные и, если кривоватые, то только самую привлекательную малость. Она знала своим ногам цену, и прятать их от чужих глаз не намеревалась. Кожаная юбка на ней являлась чисто символическим украшением.
\"Ух ты, черт!\" – подумал я, лихорадочно домысливая прикрытые одеждой части ее тела.
– Ты чего молчишь-то? Языка нет? – спросила она, подойдя к столу и выдвинув ящик.
– Я и не молчу, – сказал я, дыша с трудом. – А ты что, тоже в этой квартире живешь?
Она кивнула и, закурив сигарету, оперлась рукой о стол.
– Тогда мы, может, вечерком встретимся? – предложил я, присев на подоконник. – Бутылочку винца выпьем, поговорим… Меня Николаем зовут.
– Меня Леной. А ты чего, у Марии Петровны ночь переспал?
– У какой Марии Петровны?.. Ах да! Еле отбился, ей такой мужик нужен… Или лучше рота…
– А ты что, слабак? – ухмыльнулась Леночка, пальчиком стряхивая пепел в раковину.
– А вот заходи сегодня вечерком, сама посмотришь… – Я снова мысленно освободил ее от одежды… \"Мать честная!!\" – Придешь?
– Если ты Марию Петровну не удовлетворил, нам с тобой делать тогда не фиг.
– Такую даму удовлетворить… У нее, наверное, бешенство матки…
– Какое там бешенство, – махнула рукой Леночка. – Нужны ей мужики как рыбке зонтик. У нее климакс давно все желания истребил. Деньги она делает, неужто неясно.
– Как это деньги? Каким образом?
Леночка сморщила свой курносый носик от попавшего в него дыма и снова стряхнула пепел в раковину.
– Вот ты ей за сколько месяцев вперед заплатил?
– За полтора.
– А деньги свои при переезде назад забрал?
– Да ну ее, черт с ними с деньгами. Как вспомню ее тело…
– Ну, вот так и делает. Никто обычно не забирает, так что она за ночь не меньше любой валютной пуганы денежки имеет и СПИДа не подхватит. А сожитель – Федька – пьет, гад, на эти деньги, женским трудом заработанные… Всегда так – женщина зарабатывает, а мужики… – Леночка тяжело вздохнула, подумав о чем-то грустном. – У них все продумано. В то время, пока Мария Петровна обольщает, он в другой комнате сидит, и если клиент строптивый бить ее начинает, или извращенец какой соблазнится телом старушечьим, тут Федька вваливается и по башке его, по башке… Так что клиент потом без штанов драпаляет. А тебе я за деньгами приходить не советую, Федька тебе по башке настучит – он мужик горячий. Очень не любит, когда кто-то за деньгами приходит. И поедешь ты в дом с голубой каемочкой…
– Да ладно, не пойду. Так как насчет вечера?
– Занята я сегодня. И потом ты, Ссусик, чувак, видно, нищий. Я с такими не трахаюсь…
Леночка затушила бычок о раковину, швырнула в помойное ведро и пошла из кухни, качая бедрами. Я торопливо, пока она не скрылась, мысленно срывал с нее футболку, юбку… \"Эх, мать честная!!!\"
Встал. Засунул руку в карман.
\"Точно, затащу ее к себе\", – твердо решил я, поглядев в окно. За окном монотонно шаркала метлой по асфальту дворничиха.
Когда я выходил из кухни, навстречу мне попалась старушка в каске.
– Здравствуйте, – сказал я, но она не ответила. В каске ей, наверное, слышно ни черта не было.
Я решил пойти куда-нибудь пообедать и, закрыв комнату на ключ, вышел во двор. Настроение мое было чудесным. Вопрос с женским полом я считал урегулированным, а ночью можно было продолжить писание романа. В голове кружились образы один другого слаще. Сначала Леночку приголублю, а потом роман писать сяду. Во дворе от группы детей отделился негритенок и подбежал ко мне.
– Здорово, Джорж, – сказал я. – Как дела?
– Вы все-таки сняли у человека с бамбуковой палкой, – вместо приветствия сказал он. – Я же вас предупреждал.
– Точно, кажется, припоминаю что-то. Забыл я, – я потер лоб. – Извини, но мне ведь тоже жить где-то нужно.
– Мне-то что, вам же хуже.
Он повернулся и побежал к ребятам.
– Погоди! Почему хуже? Почему хуже-то?!
Но он не обернулся.
\"Странно. Все это странно\", – думал я, шагая по улице. В душу ко мне пробралась тревога. Какова была ее причина, я еще не вполне понимал. Но тревога эта испортила мое замечательное настроение.
– Это ты, Коленька!
Передо мной стояла Мария Петровна, в руке она держала хозяйственную сумку, из которой выглядывал край надкусанного батона. Сейчас, на улице, это была вполне почтенная женщина, обремененная социалистическими заботами о пропитании себя и своих ближних, и мне уже трудно было представить, что это она без церемоний ломилась ко мне ночью, кричала и выла дурным голосом.
– Чего же ты переехал?
– Да вот, переехал как-то… – смутился я.
– А зря, не то место у Казимира Платоныча, где жить человеку можно. Из этого места обычно злой карлик в дом с голубой каемочкой тащит, – она сделала два шага ко мне, я отступил. – Захочешь – приходи, – она сделала еще шажок.
И тут я почувствовал, что спина моя во что-то уперлась. Воспользовавшись этим, Мария Петровна, оглянувшись по сторонам, обхватила меня за талию и опять, как ночью, прижалась ко мне всем своим мягким, обильным телом. – Приходи… – страстно прошептала она мне на ухо.
Я заерзал, пытаясь выкрутиться. Она снова оглянулась и, оставив меня обессиленного возле водосточной трубы, пошла по своим делам. Но, сделав несколько шагов, остановилась, обернулась ко мне.
– Смотри, из того помещения только в дом с голубой каемочкой. Карлик-душегуб на плечо вскинет…
Дальше я слушать не стал и ушел.
Эта встреча совсем испортила мое настроение. Без аппетита пообедав в первой попавшейся на моем пути пельменной, я сел в метро и поехал в одно захудалое издательство, в котором собирались напечатать мою повесть. Я хотел выклянчить у них причитающийся мне аванс. Но там мне сказали, что сегодня у них денег нет, но на днях непременно появятся, и с улыбкой предложили заходить. Тогда я поехал в другое издательство, где вышел мой рассказ ужасов, но с тем же успехом. Больше денег взять было неоткуда, а оставшихся десяти рублей на жизнь, конечно, не хватит. Я, было, сгоряча решил сходить к Марии Петровне и забрать уплаченные за полтора месяца вперед деньги, но, вспомнив ее тело, передумал. Да пускай хоть подавится этими деньгами!
Я заходил во все попадающиеся по дороге винные магазины, но нигде не встретил ничего алкогольного. Потолкавшись в гурьбе примагазинных алкашей, я выяснил, что \"привоз, если и будет, то вряд ли, а если у спекулянтов брать, то можно\". Но цена меня не устроила. Так что соблазнять Леночку кроме своего естества оказалось нечем. И я в печальном расположении духа поехал домой. По пути в метрополитене я вспомнил негритенка Джоржа и Казимира Платоныча… Что имел в виду негритенок? Хотя, конечно, Эсстерлис тип довольно шизовый. И эта его выходка на лестнице, которой утром я, (будучи в чувствах взъерошенных) значения не придал, какие-то покойники, о которых все говорят, карлик-душегуб… Конечно, все это способно было насторожить и напугать кого угодно…
Домой я приехал около восьми часов вечера, зайдя перед этим в магазин за хлебом и молоком.
В очереди за молоком я глядел в огромное окно на улицу и размышлял о Леночке. Мимо магазина, опираясь на косу, устало проковылял где-то уже виденный мною мужчина. \"Без бутылки, конечно, туговато придется. Но ничего, у меня имеется изрядный козырь попривлекательнее бутылки\". Стоя в очереди за молоком, я думал о козыре с любовью. Конечно, это был мой роман, которым можно было соблазнить хоть сотню, хоть две сотни баб. \"Ну, подумаешь, переспит она с каким-нибудь банщиком, с мясником, с кем еще… ну и что останется? А тут она вступит в связь не просто с мужиком – с писателем! Это воспоминание ей на всю жизнь. Она сможет гордо нести свое тело по улицам. Приобщение к вечности – вот что возвышает человека. Хотя б мизинчиком коснуться, хотя б просто мимо пройти, а уж в постель к романисту… Отметина на внешность, на всю жизнь… Я, к примеру, встретил как-то на улице Хиля в сосиску пьяного, мимо него прошел. Он меня и не заметил, и в сторону-то мою не посмотрел, а я чуть не обалдел. Всем рассказывал потом, и до сего дня помню. А это когда было!\"
Стоя в очереди, я и сам возвысился в своих глазах и даже загордился чем-то (как будто это я в постель к романисту собирался). Но гордость моя быстро улетучилась, потому что молоко передо мной кончилось. Тогда я взял бутылку простокваши.
Когда я выходил из молочного магазина, в дверях на меня налетела откуда-то вынырнувшая крохотная, как ребенок, старушка. Впопыхах она с такой силой ткнула мне кулаком в живот, что мне стало нехорошо. Вбежав в магазин, она, дыша с перебоями, оглядела присутствующих, пробормотала что-то ругательное и торопливо вышла на улицу.
– У-у, карга! – запоздало выругался я.
– Молодой человек! Эй, молодой человек! – меня догнал невысокий очкастый гражданин тщедушного телосложения.
Он остановился возле меня, переминаясь с ноги на ногу.
– Видите ли, я, конечно, не все понял, я еще не достаточно язык знаю. Меня кое-что просили вам передать, – начал он смущенно. – Японский, знаете ли, такой сложный язык.
– Я что-то не очень понимаю, – проговорил я.
– Да я сам не очень понял, – мужчина оглянулся. – Тут в каком-то квадрате дело.
– Что?! В каком квадрате? – удивился я.
– Ну, вы же в квадрате живете? Ну вот, – продолжал он. – В нем все и дело. Там есть какой-то человек, который их интересует, и они не пожалеют никаких денег. Понимаете, чтобы заполучить этого человека. А тут еще какая-то священная старуха…
– Подождите, – остановил я очкарика. – Какой человек, какая старуха? Кто денег не пожалеет?..
– Японцы, японцы денег не пожалеют, – пуча на меня близорукие глазенки, сказал тип. – А человека, который их интересует, они сами не знают. Знают только, что живет он в квадрате. Они сказали, что денег не пожалеют.
Тщедушный очкарик повернулся и торопливо зашагал по улице. Я посмотрел ему вслед, пожал плечами и пошел домой, так ничего и не поняв.
Открыв комнату и оставив на письменном столе купленные продукты, я включил настольную лампу, причесался и, увидев на облезлом циферблате будильника, что уже восемь часов, отправился искать Леночку. Я очень сожалел о том, что не сообразил спросить, в какой из комнат обширной квартиры она живет.
В кухне, куда я для начала заглянул, было темно. Я постучал в первую попавшуюся дверь, но ответа не последовало. Для верности постучав туда еще несколько раз с тем же результатом, я дернул за ручку и, поняв, что дверь заперта, перешел к соседней. Эти две двери располагались в маленьком коридорчике напротив кухни. Из-за второй слышалась тихая музыка. Я не стал прислушиваться, а постучал, но мне снова никто не ответил. Чувствуя жизнь за дверью, я, проявив настойчивость, забарабанил кулаком.
– Кто там? Я занят! Занят!! – донесся раздраженный голос Казимира Платоныча.
Я отпрянул, поняв, что ошибся дверью; на память тут же пришло его злющее лицо, которым он напугал меня на лестнице.
– Вот, не везет. Старуха, падла, делась куда-то… И спросить-то не у кого… – бормотал я огорченно. Подошел к другой двери и постучал, потом дернул за ручку – заперто. – Вот проклятье. Куда же они все подевались…
Я входил в нездоровый азарт. Подошел к следующей двери, постучал раз, другой, нетерпеливо дернул за ручку. Дверь неожиданно открылась.
Комната была узкая и длинная, к окну она плавно расширялась, как гроб. У левой стены стояла кровать и тумбочка, у правой – пианино, письменный стол; на столе горела лампа, стояла бутылка простокваши, рядом лежало полбуханки хлеба… Это была моя комната. Сгоряча я ворвался в свою комнату и сейчас увидел ее по-новому. И новый ее облик меня не обрадовал, особенно ее гробовая форма. Я тихонько, словно в комнате моей кто-то спал, затворил дверь. Из-за двух оставшихся дверей никто не отозвался. Осталась последняя – на лестницу, но в нее я стучать не стал, а вместо этого пошел в кухню.
Выключатель я нащупал не сразу. Когда зажег свет и вошел в помещение, то увидел, что на табуретке, повернувшись к окну, обхватив руками лом, недвижимо сидит старуха в каске.
– Простите, пожалуйста, – стараясь припомнить ее имя-отчество, обратился я к старухе. – Марфа… Марфа Семеновна. Я что-то забыл, в какой комнате Лена живет.
Старуха не обращала на меня внимания, продолжая глядеть во двор. Было в ее позе что-то окаменелое, неживое. Мне стало не по себе.
– Бабушка! – позвал я снова. – Где Лена живет? Старуха не подавала признаков жизни. Я наклонился, заглянул ей в лицо.
– Бабушка! Ба-бу-шка!! – звал я, заподозрив неладное. Старуха неожиданно резко и чересчур пружинисто для своего возраста встала на ноги. Я инстинктивно отпрянул назад, чтобы, вставая, она не разбила мне лицо; она вскинула лом на плечо, словно солдат винтовку, и вышла из кухни вон, закрыв за собой дверь.
По сумеречному двору, монотонно шаркая мохнатой метлой, продвигалась дворничиха, вокруг нее строевым шагом маршировал дебил: \"Ать-два, ать-два, ать…\"
Когда я выходил из кухни, одна из дверей отворилась. Эсстерлис выглянул в коридор, но, увидев меня, как мне показалось, испугался и резко с грохотом закрылся. Но через мгновение вышел в прихожую.
– Здравствуйте, – сказал я машинально и только тогда посмотрел на комнатосдатчика внимательнее. Казимир Платоныч был явно не в себе: рукава рубашки засучены, лицо красное и потное, глаза горят возбуждением. Не сказав мне ни слова, он почти бегом бросился в кухню, не зажигая света, схватил там что-то блестящее (то ли ложку, то ли нож – толком разглядеть я не успел) и так же бегом ринулся обратно в комнату. Изнутри заскрежетал ключ, замок защелкнулся.
– Черт знает что такое, – пробурчал я. – Странные все какие-то.
Войдя в комнату, я снова, уже второй раз за сегодняшний день, вспомнил предупреждение негритенка Джоржа; и опять посетила меня смутная тревога и чувство близкой опасности. Я на всякий случай закрыл дверь на ключ, уселся за стол и достал папку с начатым романом…
Глава 6
Утром в пять часов тридцать минут в дверь позвонили.
Владимир Иванович, отреагировав только на третий звонок, встал, надел халат и, про себя поругиваясь, пошел открывать.
– Дорогой мой! Я – низкий человек – не дал тебе доспать! – в прихожую ворвался Собиратель. – Ну ничего, не долго уже ждать осталось, на том свете отоспишься… Ха-ха-ха…
– Опять что-нибудь, отслужившее свой век, раздобыл? – зевая, спросил Владимир Иванович, направляясь в комнату.
– Раздобыл! Раздобыл! Ты погляди только! – воскликнул за его спиной Собиратель.
Они вошли в комнату, и Владимир Иванович взял протянутую ему монету.
– Что-нибудь ценное? – поинтересовался он, вертя монету в руке.
– Конечно, дорогой друг. Я, наконец, собрал свою коллекцию. Теперь у меня есть все золотые монеты всемирного обращения… Ты что-то сегодня бледненький, как покойник прямо…
– Послушай, мне надоели твои склепные шуточки, – огорчился Владимир Иванович.
– Ну не буду, не буду, не сердись только…
– Что это, по-турецки, что ли, написано? – перебил Владимир Иванович.
– Это персидский. Томан персидский. Сколько же я за ним гонялся!.. Я уже надежду потерял всякую – и турецкий кошелек достал и даже двадцать хайкуан-таэаей китайских раздобыл, а томана нет ни у кого.
– Теперь ты поаккуратнее, в дверь чужих не впускай. А то, знаешь, сколько сейчас…
Про чужих Владимир Иванович сказал так просто. Собиратель чужих и не пускал. С виду был он худ, абсолютно лыс и без своих круглых очечков ничего не видел. Все спекулянты с марочно-монетного толчка звали его не по отчеству, а по фамилии – Собиратель, и он не обижался, а вдруг услышав в каком-нибудь казенном доме свое имя-отчество, откликался не всегда. В комнате его не сыскать было (кроме, конечно, одежды) вещей современного происхождения. Все они были в основном прошловековые, вида музейного и из материалов натуральных, смастеренные в то время, когда еще не додумались до прессованной стружки и прочих заменителей.
А еще имелось у Собирателя чувство юмора, острота которого смешила, правда, только его одного, а остальных ввергала в меланхолию. Остроумие его было направлено на тему вовсе не смешную, а скорее даже на скорбную – тему смерти. Эта тема с детства смешила его, и зрелищ веселее, чем похороны, он не представлял. Каждую неделю он инкогнито посещал кладбища и, затесавшись в толпу похоронной процессии, следя за обрядом погребения, в душе хохотал как умалишенный.
Рассмотрев монету, Владимир Иванович протянул ее Собирателю и зевнул, прикрыв рот ладонью. Вдруг в прихожей что-то обрушилось.
– Ать-два, левой! Ать-два, левой!.. – кто-то отчаянно затопал ногами, затянул солдатскую песню \"Не плачь, девчонка\", но тут же на полуслове оборвал, опять затянул, входная дверь хлопнула и продолжения стало не слышно.
Насторожившийся было Собиратель, когда шум в прихожей стих, вздохнул, погладил свою лысую голову, достал из внутреннего кармана пиджака шариковую ручку и протянул Владимиру Ивановичу.
– Тебе, подарок. На похоронах директора магазина мужик какой-то обронил.
– О! Хорошая работа, – сказал Владимир Иванович, разглядывая узор на ручке. – Кстати, ты знаешь, что эти ручки на зоне делают из носков. Расплетают носки обыкновенные, нитки накручивают на бумажный стержень. Работа очень трудоемкая – каждая ручка уникальна…
– Пойду я спать. Я ведь сегодня не ложился еще. Извини за ранний визит. Утерпеть не мог… Это ж томан!..
Проводив Собирателя, Владимир Иванович пошел к себе, имея в мыслях доспать. Пробужденный своим товарищем он чувствовал сейчас разбитость в теле.
Входная дверь вдруг открылась и прямо на Владимира Ивановича, интенсивно маша руками и высоко, по-военному, в строевом шаге поднимая ноги в ботинках, буцал по паркету Ленинец-Ваня. Хотя и жил с ним Владимир Иванович в одной квартире уже много лет, но всегда появление его было неожиданным и почему-то пугало, как если бы он встретил вдруг снежного человека или инопланетянина, и не из-за физического его недостатка, а из-за исходившей от него убежденности в чем-то.
Был Ленинец-Ваня убогий умом тронутый с детства человек – тридцати лет отроду, но на возраст не выглядел, ввиду выраженного на лице умственного недоразвития. Жил он на свою пенсию, на мамину дворницкую зарплату и пользовался всеми льготами инвалида детства. Говорил Ваня с трудом, медленно, но знал и разбирал буквы. Всю жизнь он мечтал о службе в вооруженных силах, покупал, где приходилось военную символику и даже выучил строевой шаг и, вставив в шапку кокарду, браво маршировал по двору, иногда по квартире… Но тетя Катя (мать Вани) его за это ругала – много шуму. И если мечта о службе в Советской армии с годами жизни Вани и с мировым всеобщим разоружением потускнела и пришла в негодность, то жизнь Вани не опустела и смысла не утратила, потому что была еще одна мечта не менее сильная, чем окоченеть по команде \"смирно\" в едином строю. Была эта мечта о вступлении в коммунистическую партию. Лет десять назад из горкома, куда он пришел проситься в партию, его прогнали, аргументировав отказ устно:
– Только идиотов нам еще не хватало!
Ваня не обиделся, а на десять лет ушел в подполье. А недавно, пользуясь нагрянувшей демократией, снова отнес документы в горком.
На стене в его комнате все свидетельствовало об одобрении партии и правительства, живым доказательством этому были плакаты, украденные Ваней с какого-то стенда и как получилось прибитые к стене: \"Идеи Ленина живут и побеждают\", \"Партия – ум, честь и совесть\" и другие… Так что комната Вани походила на первомайскую демонстрацию. Эти плакаты вдохновляли Ваню, и он искренне ждал, ждал светлого будущего. С годами кумач плакатов поблек и выгорел, да и Ваня, зная наизусть их внутреннее содержание, уже их не читал. А в них и за ними беспечно существовали и множились кровососные клопиные семьи.
Всю свою сознательную жизнь Ваня посвятил чтению одной книги и очень гордился тем, что читал ее. Был это том из собрания ленинских сочинений под номером восемь. Каждый вечер Ваня садился к столу и, водя по строчкам пальцем, вслух разбирал буквы. Разобрав несколько строк, смысла не ища, он закрывал книгу и рассматривал профиль вождя на обложке, который был ему понятнее, чем текст; а текст тома был бредом, полной белибердой и филькиной грамотой – смысла никакого не нес, а являлся высшим смыслом сам по себе.
Эти чтения одухотворяли дебильного Ваню, и считал он себя ленинцем. И даже если приходилось представляться кому-нибудь, то он так и объявлялся: Ленинец-Ваня. Все его так и звали.
Пролежав без сна около получаса, Владимир Иванович надумал вставать. Будильник, если не врал, показывал шесть часов утра. Владимир Иванович решил больше не спать, позавтракать, а там видно будет. Дел на сегодняшний день он себе не сочинил, потому был нетороплив. Медленно одевшись, он приотворил дверь, но не до конца, потому что увидел через щель, как дверь в комнату Валентина открылась, и оттуда, пугливо озирая темный коридор, вышел молодой человек в кожаном пиджаке; за ним в щели показалась заспанная физиономия Валентина, он послал вслед молодому человеку беззвучный воздушный поцелуй и после этого закрылся. Незамеченный Владимир Иванович про себя обозвал их козлами и, дождавшись тишины в коридоре, пошел в кухню готовить завтрак.
На табуретке возле двери, приникнув ухом к репродуктору, сидел Ленинец-Ваня и вслушивался в щелканье метронома.
Владимир Иванович поставил чайник и стал жарить яичницу.
Каждодневно за пятнадцать минут до шести часов, прервав строевой шаг на дворовом плацу, Ленинец-Ваня возвращался домой и примыкал ухом к репродуктору. Его любимой песней был гимн Советского Союза, в котором пелось и о Союзе нерушимом республик свободных, и о силе народной, которая ведет к торжеству коммунизма, и еще о многом… Ленинец-Ваня внимал одухотворенному пению восторженного хора и подпевал тихонько, приобщаясь к коллективному единообразию. Видя в будущем коммунизме не только всех людей одинаково счастливыми, внешне похожими на него, но и даже однополыми.
С перестройкой гимн петь отменили, а оставили только музыку. Но записанный в ваниной памяти хор для него петь продолжал, и он даже не заметил того, что слова о коммунизме и силе народной исчезли из гимна, а остались, продолжая торжествовать, только в его идиотской голове.
Владимир Иванович бросил взгляд на напряженное ванино лицо. Грянул гимн, и Ваня запел в хоре. Из правого глаза выкатилась слезинка и зависла на кончике носа.
Владимир Иванович уселся за свой стол возле окна и приступил к завтраку. В окно виднелся асфальт двора и стена дома. Внизу в сереньком ватнике и пуховом платке мела асфальт тетя Катя. Каждый день без выходных, начиная с 530 утра, широко расставив крепкие ноги, ритмично взмахивая метлой, не зная устали, она мела асфальт двора до вечера; и так же до вечера вокруг нее маршировал ее единственный и бесспорно любимый сын Ленинец-Ваня, отлучавшийся в одиночку только заслушать гимн да по нужде. Тетя Катя же в рабочее время нужду не справляла – терпела до обеда.
И сейчас, дослушав гимн до самого конца и удовлетворившись обещанным счастьем, Ленинец-Ваня поставил репродуктор на подоконник, выпрямился по стойке \"смирно\" и вдруг во весь голос грянул строевую песню \"Не плачь, девчонка\" так зычно и нежданно, что у Владимира Ивановича выпала из руки вилка с куском яичницы. Строевым шагом, отдавая в пространство честь, Ленинец-Ваня вышел из кухни.
Через минуту он присоединился к матери, отчаянно лупя вокруг нее по асфальту ногами, иногда выкрикивая песню.
Тетя Катя сильно выдавалась из коллектива ленивых, горластых жэковских дворничих, и переходящий вымпел, учрежденный ЖЭКом, вот уже пятнадцать лет ни к кому не переходил. Принадлежавшая в прошлом к многочисленной армии строителей коммунизма, она неутомимо строила его мохнатой метлой и ведрами, полными пищевых отходов. И хотя с перестройкой всякое строительство было признано вредным и отменено, тетя Катя не кинулась в кооперативное движение, а осталась строить коммунизм одна. С каждым взмахом метлы она неосознанно приближалась по выметенному пути к светлому будущему, и рассвет коммунизма уже брезжил для нее за стеной дома на горизонте, но она этого не видела, а мела, мела, мела…
Зимой тетю Катю можно было увидеть во дворе с ломом или лопатой… Японские дворники, приехавшие делегацией делиться опытом, были направлены к \"лучшей по профессии\" и поначалу недоуменно, как-то не по-японски, пожимали плечами и удивлялись через переводчицу. Но потом какой-то догадливый дворник-японец прибором, привезенным с собой, измерил качество вымета… И все ахнули. Качество превосходило все мыслимые нормы – там не только не нашлось микрочастиц пыли, но даже не жили микробы. До такой чистоты вымета компьютерной японской технике было далеко.
Целый день до вечера, отменив поездки в музей-квартиру Ленина, на крейсер \"Аврора\" и в музей революции, по двору за тетей Катей на четвереньках ползали одуревшие от восхищения японские дворники, оглашая двор радостными воплями; и обитатели дома, до вечера не отходившие от окон, недоумевали.
А один впечатлительный японец перед отъездом, не переставая кланяться, умолял оставить его у тети Кати в учениках, обещая платить за учение валютой, но его не оставили: побоялись, что он выведает военную тайну. Тогда он вымолил сработанную, негодную метлу, и прижимал ее, и плакал от счастья.
Прощаясь, делегаты сфотографировали передовицу, обещали переломать всю свою грязеуборочную технику и подарили тете Кате прибор с длинным японским названием, а говоря проще, гряземер.
После посещения делегации иностранцев помнили во дворе еще долго. И даже ходили по двору слухи, что тетю Катю, дескать, кто-то хотел выкрасть, но почему-то не выкрал. Но сама тетя Катя об этом помалкивала.
Позавтракав, Владимир Иванович сел за работу. Но сегодня работа шла плохо – по утрам Владимиру Ивановичу требовались огромные усилия, чтобы сосредоточиться. Поэтому через час он утомился, прилег на софу отдохнуть и непроизвольно уснул.
Глава 7
Труп стерег этого человека полгода, пришлось выучить множество названий монет, марок и прочей белиберды. Загримировавшись, каждый выходной день он посещал марочно-монетный толчок, приценивался к монеткам, а заодно намечал будущую жертву разбойного нападения. Поначалу глаза разбегались – толчок посещало немало безбедных людей. Но не у каждого имелось то, что было нужно Трупу. Наконец ему повезло.
Хорошенько выспавшись перед ночной сменой, Труп проверил комплектность сумки и, как всегда, прокравшись через чердак, спустился по чужой лестнице на улицу. План ограбления был упорядочен у него в голове, но не укладывался в жесткие статичные формы. В основном все ограбления его рождались по вдохновению, порой даже его удивляя неожиданностью и оригинальностью решения. Но в этом деле на первый взгляд все было просто.
Нужный Трупу переулок освещался только одним фонарем и был безлюден. В холодную, ветреную ночь (особенно, когда московское время показывало три часа ночи) мало у кого имелась охота выбираться на улицу, разве что какому бандиту за противозаконным заработком.
Остановившись под фонарем. Труп посмотрел на нужное ему освещенное изнутри окно.
Из-за странной планировки дома человек, который был нужен Трупу, жил на другой улице, а в эту улочку у него выходили окна.
План Трупа был прост. Поднявшись по пожарной лестнице до идущего вокруг дома карниза. Труп преспокойно подбирался по нему прямиком к окну ограбляемого и… Оставить после ограбления свидетеля, способного признать его в лицо, Труп не боялся. Тому была серьезная причина: Труп знал то, чего не знали другие разбойники. Тогда, перед лютой смертью на зоне, Парамон успел передать ему свой секрет…
В переулок свет поступал только с тусклого фонарного столба, из парадных да с двух перпендикулярных проспектов; небо было плотно зашторено облаками, так что видно кругом было очень неясно. Труп символически поплевал на ладони в презервативах. После ограбления бани он накупил их целую коробку и дома, набив полный ящик письменного стола, твердо решил, что все грабежи и разбойные нападения будет совершать только в презервативах.
В темноте Труп на ощупь благополучно добрался по лестнице до второго этажа. Нужный ему карниз подходил прямо к лестнице, и он, удовлетворенный и довольный, без сомнений и угрызений совести вступил на скользкий путь.
Карниз оказался шатким, удерживающимся за стену непрочно.
Труп, прильнувший всем телом к штукатурке стены, поглядел вниз. Видно было хотя и плохо, но становилось ясно, что при падении на асфальт Трупу не поздоровится. Он для смелости плюнул туда и тихонечко, с осторожностью, все плотнее прижимаясь к стене, стал продвигаться по направлению к нужному ему окну. Карниз скрипел, хлопало железо. Сначала Труп вздрагивал от нежданных звуков, но потом свыкся и даже перестал бояться ждущего внизу асфальта.
Добравшись до первого на его пути окна, Труп вцепился замерзшими пальцами в раму; в презервативах пальцы хоть и были чувствительными, но мерзли. Передохнув, двинулся дальше. Второе окно было невдалеке от первого и зашторено изнутри подобными занавесками, у него Труп не стал задерживаться, а двинулся дальше. Его тревожила нежданно появившаяся мысль: \"А вдруг клиент ляжет спать?\"
Конечно, страшным было не то, что он может лечь спать, а то, что перед сном выключит свет. Он как назло забыл пересчитать окна от пожарной лестницы. Приблизительно их было шесть или восемь, но не мешало бы знать поточнее, потому что если клиент выключит свет, окна будут схожи между собой – в темноте все окна черные.
Увлеченный этой безрадостной мыслью, он, утеряв бдительность, заспешил и тут… Все произошло мгновенно. В тот самый момент, когда он особенно не ждал этого, левая нога вдруг потеряла опору, вероятно, попав на неуспевший высохнуть голубиный помет или на стекло; она неудержимо заскользила к краю и… ощутила под собой пустоту… Труп накренился, зашарил по стене руками, ища хоть какой-нибудь опоры; его утерявшее равновесие тело медленно валилось вниз…
Тело, уже подготовившееся и ожидавшее встречи с асфальтом, смирилось, но руки в борьбе за жизнь искали опоры на гладкой стене и нашли, нашли в последний момент. Кому и зачем понадобилось оставлять в стене железный крюк? Вероятно, при капитальном ремонте строители забыли. Но крюк этот спас никчемную, бандитскую жизнь Трупа, по всем законам гравитации обязанного лежать на асфальте в переломанном состоянии смирно.
Прильнув к стене, вжавшись в нее изо всех оставшихся сил Труп дышал часто, с хрипом словно только что пробежал кросс. Пальцы руки в судороге сжимали железо спасшего жизнь крюка. Сердце колотилось так громко, что его, если бы не спали, могли слышать жители дома. Мысленно Труп уже проклинал задуманное им опасное мероприятие, но возвращаться или не доводить до конца начатое дело он не умел. Отдышавшись и успокоившись сердечно, он, наконец, сделал над собой усилие, отпустил крюк и двинулся дальше. Теперь уже с предельной осторожностью, на которую только был способен. Труп миновал еще одно темное окно, потом еще… На улице хлопнула входная дверь, на время он замер, дамские каблучки процокали в темноте, удаляясь в сторону огней проспекта. Дождавшись тишины, Труп пополз по стене дальше. Теперь уже не отрывая щеки от штукатурки и не стараясь просмотреть дальнейший свой путь, он медленно продвигался к цели.
Вот и нужное окно. На счастье Трупа хозяин комнаты не успел погасить свет. Труп подобрался к окну и, выискав щель между занавесками, прерывно дыша, стал смотреть внутрь комнаты…
Глава 8
Я поднял голову от листа бумаги, потянулся. Если не врал будильник с облезлым циферблатом, было два часа ночи. Где-то далеко, не на этой и, может быть, даже не на соседней улице, бибикнул автомобиль.
Некоторое время я сидел, глядя в стол. Чувствовал я внутреннее неудобство, смутную тревогу; она холодным противным блином легла между лопаток. Мне даже сделалось страшно от окружавшей меня тишины и еще от неизвестно откуда взявшегося ощущения того, что сзади кто-то находится. Поначалу я старался избавиться от этого чувства, пытаясь убедить себя в том, что за моей спиной быть (кроме резвых неутомимых мух и случайно заблудшего из кухни таракана) некому… Но тревога нарастала. И тогда я обернулся…
Комната была пуста.
– Чего-то я утомился, – сказал я, совершенно успокоившись, и уже собирался вновь повернуться к столу, как взгляд мой упал на окно.
За окном кто-то стоял. Между полуприкрытых штор, за стеклом, я увидел бледное человеческое лицо. И человек этот, несомненно, смотрел в комнату – на меня. Из-за уличной темноты я не мог разглядеть его.
– Кто это!! – заорал я в испуге и вскочил. – Кто?!!
Я поискал глазами предмет, способный оказать мне помощь при обороне. На глаза попалась какая-то палка, лежавшая рядом со столом. Я схватил ее, бросился к окну, резко отдернул портьеру…
За окном никого не было. Я помотал головой – наваждение. Я же точно видел человеческое лицо: голова круглая, лысая… Странно!
Я почесал в затылке. Ну, конечно, как человек может стоять на уровне третьего этажа, разве что на специальном подъемнике или висеть на веревке… \"Конечно, почудилось\"… – успокаивал я себя, глядя в окно на улицу и вверх на небо. Но, если это и была галлюцинация, то уж слишком реалистическая. Ведь я совершенно отчетливо видел…
Я стал задергивать занавески и тут обнаружил в руке палку, которую схватил для самообороны. Это была не палка, а трость – бамбуковая трость Казимира Платоныча.
\"Господи, а она-то здесь откуда взялась?\"
Я поставил трость в угол, плотно, не оставив щели, задернул занавески, подошел к столу и стал складывать бумаги, стараясь не смотреть в сторону окна. Не успел я собрать свои сочинения, как в дверь постучали. Я замер от неожиданности, не имея сил даже поинтересоваться, кому потребовался в такое время суток.
– Коля, – услышал я тихий шепот. – Это я, Казимир Платоныч. Коля, ты не спишь?
– Что вам, Казимир Платоныч? – отозвался я. – Что вы хотите?
– Палочку я у тебя не оставил случайно?
Я подошел к двери и прислонился к щели ухом. Мне было не по себе. Почему-то я не верил ему. Вернее, я не верил тому, что там стоит Казимир Платоныч.
– Какую палку? – спросил я через дверь, прислушиваясь.
– Да мою же, бамбуковую, посмотри хорошенько.
Я включил свет, озираясь на окно, сделал над собой усилие и, преодолевая нарастающий страх, открыл дверь.
На пороге стоял совсем не страшный Казимир Платоныч в майке и спортивных штанах.
– А ты, я вижу, не ложился, – он шагнул в комнату. – А вот и палочка моя, без нее как без рук. Ты не слышал, будто орал кто или почудилось?
Он смотрел на меня, прищурив глаза так, что они, и без того утонувшие в мешках, совсем пропали из виду.
– Не знаю, не слышал, – соврал я, успокоившись и даже обрадовавшись, что Казимир Платоныч пожаловал ко мне в гости.
– А ты пишешь что-нибудь? – он мотнул головой в сторону стола с рукописью, которую я не успел убрать.
– Да пописываю… Детективно-фантастический роман пишу. Да вы присаживайтесь, – предложил я, жутка мне была мысль вновь остаться одному.
Казимир Платоныч подсел к столу и поставил бамбуковую трость между колен.
– Хочу, Николай, с тобой поговорить. Нужен мне помощник в моем деле. Старый я уже стал, бывает покойник…
– У-у-у-у…
Взвыл кто-то на улице злобно и яростно. Казимир Платоныч замер, прислушался.
– Выключи свет, – тихо прошептал он.
Я, не понимая, что так напугало его, не двинулся с места.
– Бы-ст-ро!.. – прошипел он сквозь зубы, с такой ненавистью и злобой глядя мне в глаза, что я уже ни секунды не сомневался в том, что он готов меня сию же секунду задушить.
Я вскочил, выключил свет, так и оставшись стоять у двери; сейчас я снова до панического ужаса боялся комнатосдатчика. Казимир Платоныч медленно поднялся и бесшумно двинулся к окну, об этом я догадался по его темному силуэту на фоне окна. Было ощущение, что он не касается ногами пола – на всем протяжении пути не скрипнула ни одна половица. Я боялся дышать. Но мне все равно чудилось, что от меня исходит очень много шума.
Остановившись, он слегка раздвинул занавески и, прильнув к щели глазом, на некоторое время замер без движения. Мне казалось, что прошло очень много времени, наконец темный силуэт Казимира Платоныча отделился от окна и двинулся в мою сторону. Мне стало страшно этой надвигающейся тени, и я удерживал себя от того, чтобы зажечь свет, и в то же время страшился вновь увидеть эти жесткие глаза. Я чуть не закричал, когда холодная рука коснулась моей щеки.
– Включи настольную лампу, – зашептал он в ухо. – Только тихо…
Я двинулся к письменному столу исполнять приказание. С чудовищным грохотом уронив со стола книгу, ушибив ногу о табурет, я нащупал выключатель настольной лампы. Казимир Платоныч бросился к окну и устранил щель между занавесками.
– Снова покойников машину привезли, – сказал он вполголоса.
– Что?! Каких покойников?! – вздрогнул я. – Что вы такое говорите?! Куда покойников?..
– Надо тебе свечу принести, ее с улицы не видно. Поставишь под стол и нормально, – он уселся на стул и направил свет от лампы в стену. – Присаживайся, – предложил он.
Я опустился на диван.
– А ты что, покойников боишься? – спросил он, проницательно глядя мне в глаза.
– Я?.. Нет… – проговорил я, содрогнувшись. – Не боюсь ничуть.
– Ну вот и хорошо. Нужен мне помощник. А если покойников боишься, то в моем деле непригоден. Открою я тебе тайну. Видишь ли…
Но тут на улице кто-то взвыл громко и истошно, я вздрогнул, а Казимир Платоныч стукнул кулаком по выключателю настольной лампы. Свет погас, и мы оказались в темноте.
Я сидел не дыша, крепко зажмурившись и сжавшись от страха, почему-то ожидая удара по голове палкой. Снова на улице что-то взвыло гортанно, было непонятно, то ли кричит человек, то ли сирена… Имелось в голосе этом и живое, человеческое, и в то же время искусственное, придуманное.
У окна скрипнула половица. Я открыл глаза. Казимир Платоныч медленно крался к окну, вдруг резко неожиданно отдернул занавески, с грохотом распахнул створки, не обращая внимания на то, что с подоконника что-то упало, и высунулся на улицу по пояс.
– Иду! Иду!! – закричал он и, чтобы привлечь внимание стоящего внизу человека, замахал руками. – Иду! Погоди!!
Прокричав это, Казимир Платоныч бросился к двери, впотьмах натыкаясь на предметы, что-то по пути роняя и вскрикивая. Он выскочил, оставив дверь нараспашку, протопав через прихожую, хлопнул входной дверью, и стало тихо, очень тихо. По комнате от окна к двери прошелся сквозняк: шелохнул на столе листок рукописи; возле уха тоненько завизжал комарик. Несколько секунд проведя в темноте, я, не зажигая лампы, подошел к открытому окну.
По пустынной улице молча двигались два человека. Один высокий, худой с палкой, в котором я узнал Казимира Платоныча. Его товарища я никогда прежде не видел, я был в этом совершенно уверен. Сначала я подумал, что это ребенок, но, приглядевшись хорошенько и сопоставив пропорции его тела, понял, что это карлик у него было большое туловище и крохотные кривые ножки. На нем было что-то белое – не то халат, не то плащ.
\"Ну и парочка, – подумал я, закрывая окно. – Куда это они на ночь глядя? Действительно, странный Эсстерлис человек. Что-то негритенок знает все-таки. Нужно будет этого пацаненка расспросить. Завтра же куплю жвачки. Может, он тогда…\"
Перед тем, как сесть за продолжение романа, я решил перекусить. Поискав чашку, но не найдя, отправился в кухню. Было у меня чувство, что я обязательно должен встретить кого-нибудь в темноте, что кто-то там прячется, и было мне от этого страшновато.
Я прокрался через прихожую в кухню, зажег свет… Но, вопреки ожиданиям, в кухне никого не было. Только встревоженные светом мухи зажужжали спросонья, да тараканы шуганулись в разные стороны.
Взяв с чьей-то сушилки чашку, я собирался уйти, но меня привлек странный звук, донесшийся со двора через открытую форточку. Было это похоже на взвизгивание тормоза. Я выглянул во двор.
Единственное окно на противоположной стене двора было освещено, занавески расшторены. Там я увидел, как большой, бородатый мужчина прыгает через кровать, за ним кидается женщина, в которой я узнал Марию Петровну. Мужчина спотыкается и летит на пол, Мария Петровна обрушивается на него сверху, и они выпадают из поля моего зрения…
В душе я посочувствовал новому комнатосьемщику и пошел к себе пить простоквашу и писать роман.
За письменным столом сидел мужчина в майке, в цветастых трусах и что-то писал. Лысая голова настолько низко склонилась над тетрадью, что он казался уткнувшимся в нее лбом. Окружала его обстановка из вещей не нашего времени: канделябры, статуэтки, хрустальная люстра во тьме потолка, комод с посудой недешевой, словом, было что взять.
Лысый вдруг поднял голову, откинув ее назад, захохотал беззвучно и опять склонился разбирать почерк.
Дыша на стекло, Труп наблюдал жителя комнаты, стараясь оценить и представить для себя его физические, умственные и прочие способности. Ему хотелось знать, как поведет себя клиент в следующую минуту. От этого зависело многое. Есть люди, которых парализует страх, и они делаются безвольными, готовыми на все; но этот лысый тип был Трупу не ясен. Очевидным было лишь то, что перед ним человек слабовидящий.
Труп оглянулся в безлюдный мрак переулка, потом еще раз посмотрел на форточку – она была приоткрыта. Дотянуться до нее у Трупа не хватало роста, тогда он в последний раз посмотрел в окно на беспечно веселого гражданина, глубоко вздохнул и подпрыгнул вверх… Вытянутые руки тут же уцепились за край окна, и он повис над улицей.
Труп висел на окне без движения. Он часто упражнялся в этом дома на дверном косяке, о таком положении тела он мог, если бы потребовалось, провисеть остаток ночи. Будучи любознательным с детства, Труп с удовольствием впитывал все, что могло пригодиться ему в нелегком воровском деле. Висеть на форточке и протискиваться в узенькое отверстие обучил его знакомый вор-форточник.
Особыми упражнениями Труп довел свое тело до того, что оно без осложнений проникало даже в узкое пространство форточки.
Занавески мешали видеть происходящее в комнате, и он не ведал, чего следует ожидать от жильца, но всегда у него в запасе был неожиданный бросок вперед на противника, молниеносный удар и прорыв к спасительному выходу… Занятия в юности боксом не прошли впустую, и теперь ежедневно он по полчаса молотил \"грушу\", наработав себе удар нехилый. И сейчас, находясь в подвешенном над улицей состоянии, на него рассчитывал, а еще рассчитывал на слабое зрение \"клиента\".
Шло время. Внизу проехала машина, напомнив Трупу о том, зачем он сюда пришел. Он подтянулся на руках, аккуратно, чтобы не зашуметь, встал одной ногой на карниз и, просунув голову в форточку, заглянул на оконную раму с внутренней стороны – Трупа интересовали шпингалеты. Конечно, он запросто мог, ничуть не зашумев, влезть в форточку, но ленился. Нижний шпингалет оказался незакрытым. Он отворил окно и шагнул на подоконник. В комнате было тихо, только тикали большие часы. Труп стоял на подоконнике, сдерживая дыхание и вслушиваясь. Через некоторое время ему стало казаться, что в комнате безлюдно. Никакого движения, никакого звука, кроме умиротворяющего тиканья часов, не доносилось из-за занавески. Труп медленно, уже будучи почти уверенным, что в комнате нет никого, протянул к занавеске руку, чтобы потихонечку заглянуть в комнату, но тут вдруг грохнуло с такой неожиданной силой, что натянутые нервы Трупа чуть не сорвались. Бухнуло снова, застывший как в столбняке Труп не сразу сообразил, что это бьют часы – и тут же меленький, мерзкий смешок. За занавеской кто-то хихикал гаденько и глумливо.
– Бом!! – в последний четвертый раз ударили часы, но смех не прекратился. На редкость противный, нахальный, издевательский слышался он, как будто не из-за занавески, а отовсюду. Трупу вдруг сделалось стыдно, словно смеялись над ним, словно кто-то невидимый, в подробностях наблюдавший все его путешествие по карнизу, зная свою безнаказанность и видя всю комичность положения Трупа, застывшего в презервативах и нелепой позе на чужом подоконнике, вдруг не удержался и захохотал. Рубашка на спине Трупа промокла от пота, он думал об этом подлом наблюдателе и насмешнике с ненавистью…
Смех неожиданно прервался, зашуршала бумага, и Труп, пришедший в себя, понял, что наблюдать за ним не может никто – иначе преступление и не было бы преступлением. А хихикал близорукий, лысый человек, писавший что-то смешное в толстую тетрадь, и Труп ему сейчас покажет!..
Он отогнул край занавески и заглянул в комнату. Человек все так же сидел за столом и писал, да и в обстановке комнаты ничего не изменилось. Труп, уже не таясь, не сохраняя тишины, спрыгнул на пол. Но, к его удивлению, хозяин комнаты не обратил на него ни малейшего внимания, продолжая писать. Труп, своим эффектным появлением ожидавший от хозяина негативных эмоций, стоял сейчас в комнате, как дурак, растерянно глядя на весельчака, снова меленько захохотавшего над своим сочинением. Труп подошел к хохочущему человеку и рукой в презервативе похлопал его по голому плечу.
Тот вздрогнул и вдруг, неожиданно и резко вскочив, вынул из ушей два белых катышка и попятился от Трупа к двери.
– Вы – грабитель! Я вас узнал! – воскликнул он. – Я вас узнал и запомнил! У вас запоминающаяся внешность… У вас на лбу…
Труп надвигался на него молча.
Подойдя на достаточное расстояние, он двинул ему в солнечное сплетение. Лысый человек в нижнем белье выпучил глаза, широко открыв рот, хотел вздохнуть или что-то сказать, но от боли согнулся пополам и повалился на пол. Труп наклонился над ним и стал что-то осторожно трогать на его теле руками…
Когда спустя минуту Труп разогнулся, лысый человек на полу был мертв.
Тогда тридцать лет назад, лежа на нарах рядом с обреченным и уже начавшим умирать Парамоном, Труп услышал удивительные и странные вещи, о существовании которых не подозревал.
***