— Рогг? Это тот, кто… А! Поняла. Ну а что он может сделать? Он же сидит, а его жена, простите, не из тех, кто станет кого-то толкать под трамвай.
— Вы хорошо ее знаете?
— Видела, когда она с мужем была в гостях у Аристарха Николаевича. Очень, очень… милая женщина. Мужчинам такие нравятся. Не удивлюсь, если она уже развелась со своим злополучным мужем и снова вышла замуж, — добавила Вера Федоровна с улыбкой.
Опалин понял, что собеседнице известно больше, чем она говорит, и, может быть, даже гораздо больше, но ничего она ему не скажет, потому что Евлаховы — соседи с весом и ни к чему осложнять с ними отношения. Смирившись, он стал расспрашивать Прокудину о домработнице, которую уволили незадолго до гибели Галины.
— Домработница Наташа, а полностью… Бричкина, кажется. Да, Бричкина. Свежая деревенская девица, кровь с молоком… румянец во всю щеку. Хохотала так, что в другом конце квартиры слышно было. Работящая, ничего сказать не могу. Но Анна Андреевна ее рассчитала… так сказать, по своим соображениям.
— Мне нужно знать, где она живет, — сказал Опалин.
— Я думаю, вы можете навести справки на бирже труда, — заметила Прокудина. — Адреса ее у меня нет. Смутно помню, что она говорила о какой-то родственнице, у которой снимает угол. Может быть, Анна Андреевна лучше знает…
Пришлось опять идти к Анне Андреевне, и Евлахова, бессвязно тараторя, залезла в ящик стола и извлекла оттуда тоненькую записную книжку и груду бумажек с самыми различными заметками, которые она принялась разбирать, снабжая чуть ли не каждый листок своими комментариями. Опалин чувствовал неодолимое желание удрать из этого дома, но профессия все же приучила его к терпеливости, которая иногда приводит к положительным результатам. В конце концов выяснилось, что домработница Бричкина прописана в комнате своей тетки, которая живет совсем недалеко, а именно на Большой Дмитровке, где 3 февраля Галину сбил трамвай.
Глава 13
Старый знакомый
\"Кислое дело. Кислое де-е-е-ело…\"
Бывают дела гиблые, а бывают дела кислые, и Опалин не сомневался, что происшествие с Галиной Евлаховой — как раз из последних. Чем глубже в него вникаешь, тем больше подозрительных деталей всплывает, и все ведут в разные стороны. Может, уволенная домработница увидела Галину, в душе Наташи вскипела злоба, и она толкнула девушку под трамвай? А может, тут приложил руку кто-то из Роггов? Или бывший жених? Вроде причин убивать Галю у него нет, но то, что они недавно разошлись, уже странно, такие отношения всегда нужно проверять. Учительница немецкого еще живет поблизости — совпадение или нет? А еще есть показания вагоновожатой, которая солгала, что видела кого-то рядом с Галиной за секунды до гибели, и как-то надо вывести лгунью на чистую воду, как-то…
\"Ну Карп, ну хитрец, — внезапно сообразил Опалин, — нарочно дал мне такое муторное дело, чтобы я завяз в нем и не занимался бандой Стрелка. Вот возьму и напишу: несчастный случай, и катитесь все… Подумать только, если бы я сидел с другой стороны вагона, то сам мог бы увидеть, что именно тогда произошло… Или не мог? Туман, чтоб его…\"
Он решил, что на сегодня с него хватит Евлаховых, Прокудиных и всего, что их окружало, и отправился на Садовую-Сухаревскую — к Матвею Сироткину, у которого рассчитывал навести кое-какие справки насчет Ярцева.
И там его ждал настоящий удар.
— Видишь ли, Ваня, — смущенно сказал Сироткин, — я бы с удовольствием тебе рассказал все, что знаю, но от вас звонили и строго-настрого запретили давать тебе любую информацию. Ты, говорят, с ним приятельствуешь, он наверняка к тебе пойдет, так вот: не надо ничего ему говорить. Так что извини…
Ваня сидел, сгорбившись и свесив руки между коленями, и смотрел на коллегу глазами побитой собаки. Опалин и сам не знал, что именно его задело больше всего — то, что ему не доверяли, или же то, что его просчитали и действия его предугадали, да еще настолько точно.
— Я ни в чем не виноват. — Он знал, что оправдываться нельзя, но его все же тянуло объясниться. — Я просто хотел…
— Нет, Ваня, — покачал своей большой лохматой головой Сироткин, — нет. И давай закроем тему.
Опалин относился к людям, которых препятствия только раззадоривают — но на сей раз препятствий оказалось слишком много, а дело, которое ему поручили, вдобавок поглощало большую часть его ресурсов. Идя по улице после разговора с Матвеем, Иван почувствовал, что начал колебаться. \"Может быть, в самом деле стоит отступиться? — нашептывал ему внутренний голос. — Когда все против тебя…\"
\"Да что против меня? — тотчас же возразил он сам себе. — Ничего еще не решено\". Но по опыту он уже знал, что колебания чаще всего являются признаком отступления. А Опалин ненавидел отступать, ненавидел признавать свое поражение.
Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, он отправился на Большую Дмитровку, рассчитывая поговорить с учительницей немецкого и с подозрительной домработницей. Но учительница, как сообщили соседи, еще не вернулась с работы. Зато домработница оказалась дома. Тетка, у которой она снимала угол и которая впустила гостя, была столь злобна на вид, что Опалин сразу же пожалел, что сказал о том, что он из угрозыска. \"Как бы она девчонку не сожрала\", — подумал он с беспокойством, озираясь и ища местечко, куда бы сесть. В углу была железная кровать, отгороженная от остальной части комнаты старой ширмой, и больше ничего. Пришлось сесть на кровать, рядом с девушкой.
— А зачем угрозыск, что случилось? — спросила Наташа, с беспокойством глядя на него. — Я в жизни ничего ни у кого не брала…
— Да это по поводу вашей знакомой, которая угодила под трамвай, — произнес Опалин как можно громче, чтобы тетка, которая в этот момент находилась за ширмой, все услышала. Наташа смотрела на него, не понимая. Это была крупная, пышногрудая, симпатичная деревенская девушка с почти белыми волосами, заплетенными в две косички. Платьице ее, сшитое из дешевой однотонной материи, было ужасно. Опалин подумал, что, если приодеть Наташу, она не то чтобы затмит всех красивых женщин, которые ему встречались, но будет выглядеть среди них весьма достойно. Во всяком случае, ему стало ясно, почему Анна Андреевна приревновала его собеседницу и выставила ее из дома.
— А кто угодил под трамвай? — спросила Наташа.
— Галя Евлахова.
— А!
В этом коротком возгласе было больше недоумения, чем любых иных чувств. \"Нет, она ни при чем, — подумал Опалин, который не переставал пристально наблюдать за своей собеседницей. — Точно ни при чем\".
— Это какие Евлаховы — те, которые тебя выгнали, что ли? — желчно крикнула тетка из-за ширмы, и Иван убедился, что домашняя ЧК не дремлет.
— Они, — ответил он за Наташу.
— Ну так она и месяца там не проработала! — крикнула тетка. — И кобель этот к ней приставал!
— Какой кобель?
— Да этот… Аристарх! Из Моссовета! Сволочь та еще… И за работу ей заплатили меньше, чем должны были!
Наташа сидела, часто моргая и заливаясь краской, и Опалин видел, ей стыдно, что подробности ее жизни вызнает посторонний человек, что тетка так неделикатна и рубит сплеча, что в жизни у самой Наташи нет ничего, кроме этой кровати, скверного платьица и неопределенных перспектив. Казалось, девушка вот-вот заплачет, и Опалину стало ее жаль.
— Как ты думаешь, Галя могла покончить с собой? — спросил он, удачно подделываясь под доверительный тон.
— Она-то? — искренне изумилась Наташа.
— Ну вот по-твоему, могла или нет?
— Да зачем ей?
— Ну так ее жених…
— Ах, это! — Наташа наморщила лоб. — Да не знаю я. Она со мной не делилась. Я у них была подай-принеси-убери, — она насупилась, произнося эти слова.
— И ты не замечала, что в семье творится?
— Мне все равно было. Вон Аристарх Николаич… ну ты слышал, да? Я уж не знала, как от него отделаться.
— А чем ты занималась после того, как ушла оттуда? — машинально спросил Опалин, размышляя, как бы аккуратно выведать у нее, где она была вечером 3-го числа.
— Чем, чем — работу искала, — Наташа вздохнула. — С работой сейчас… ты, наверное, знаешь, как обстоит… Ой, ничего, что я на ты?
— Да валяй. Мне не жалко.
Хотя Опалин не любил фамильярности, он ничего не имел против, если она исходила со стороны девушек, особенно симпатичных.
— Ну вот… о чем я говорила?
— О работе, — напомнил Иван.
— Ну, ходила я на биржу труда, но там такая злющая регистраторша — все зырк-зырк на меня, и работы нет, говорит, и много вас в Москву приперлось, самим не хватает, — Наташа обиженно поджала губы и стала еще краше, чем была. — В общем, пошла я сама по объявлениям. Думаю, хуже не будет, а есть-пить надо. И знаешь, взяли меня! Правда, не в домработницы, а в трактир. У Сухаревой башни…
— Что за трактир?
— Ой, он теперь чайная-столовая вроде как, — хихикнула Наташа. — Там Савва Борисыч хозяин, а фамилия его… как же фамилия-то…
— Кутепов! — крикнула тетка из-за ширмы. — Это \"Арка\" бывшая…
— Чего? — вырвалось у пораженного Опалина.
— Ну магазин там был, \"Арка\" звался, — пояснила тетка, — рядом с ним, значит, трактирчик, потом Кутепов магазин выкупил и трактир свой расширил.
Арка, сказал Шмидт перед смертью. Может быть, он именно это имел в виду? Но почему магазин, которого больше нет? Хотя…
— А кому магазин-то принадлежал? — спросил Иван слабым голосом.
— Нэпману какому-то, но тот его продал и за границу уехал.
— А что это был за магазин, не помните? Что там продавали?
— Ой, там сначала дрова были, потом мукой торговали, потом кирпичом, и название менялось, \"Аркой\" он стал, когда до кирпича дело дошло. Вывеска у них такая была, полукруглая. Но кирпич — так себе кирпич, честно скажу.
— Вы там покупали?
— Не я, а муж мой покойный, — скрипел голос из-за ширмы, — мы эту комнату выгораживали, соседи на нас волком смотрели, но ничего, пришлось им потесниться. А то у них чуть ли не 40 аршин квадратных, буржуи паршивые, а у нас чуланчик без окна. Но нашли на них управу, не сразу, но нашли.
Увлекшись, она принялась живописать свое сражение с соседями, но Опалин уже не слушал ее. Значит, трактир у Сухаревой башни — отчасти бывший магазин \"Арка\", где обретается Ярцев, который может кое-что подсказать насчет Стрелка. И там же работает Наташа. Опалин воспрял духом. Судьба определенно подавала ему знак: занимаясь совершенно другим делом, он неожиданно узнал то, что ему было нужно. \"Ну, теперь я точно не отступлюсь… Бывший магазин! Может, Стрелок с ним как-то связан? Эх, Генрих, как жаль, что ты ничего толком не сказал…\"
— А чем ты там занимаешься, у Кутепова-то? — спросил Опалин у девушки.
— Посудомойка я.
— А сегодня что не на работе?
— Сегодня я с шести вечера и до закрытия.
— И много туда народу заходит?
— Конечно. Савву Борисыча все знают. У него даже оркестр в одном зале играет. И бильярдная есть.
Значит, приличное заведение, не какой-нибудь притон. \"Ну это мы еще посмотрим\", — решил Опалин про себя.
— И когда ты на работу у него вышла?
— Да вот с начала месяца. Первого числа с вечера, потом с утра до шести, потом опять с вечера. С утра хорошо, посетителей мало. Вечером тяжелее.
— Так, так. И до скольких ты на работе, если вечером?
— До двух ночи, а то и дольше. Посуду-то мыть надо сразу, до утра не оставлять. Если разобьешь что-нибудь, вычтут из зарплаты.
— В профсоюз тебе надо, — посоветовал Опалин.
— Еще чего! — гавкнула тетка из-за ширмы.
— Из профсоюза Савва Борисыч не берет. Для профсоюзных, говорит, у нас местов нету.
— Но если ты не в профсоюзе, как же ты защитишь свои права? — втолковывал Опалин своей собеседнице.
— Да какие права? — пожала плечами Наташа. — Главное, чтоб платили вовремя да не слишком забижали. Савва Борисыч хоть мущина сурьезный, под юбку не лезет, не то что разные… образованные которые…
— А он что же, один со всем управляется? Ты же говорила, трактир у него большой.
— Почему один? Помогают ему.
— Кто помогает? Жена?
— Нет, жена там не появляется, а вот братец ее помогает. Ярцев его фамилия. За порядком следит, если буянит кто — он мигнет, их и выведут сразу.
— Ярцев, Ярцев, — задумчиво пробормотал Опалин, делая вид, что припоминает, — был у меня знакомый когда-то с такой фамилией. Он что, молодой?
— Сидор Михалыч-то? Не, не молодой он. Но и не старый, — добавила Наташа, подумав.
— Что же, лет 30 ему?
— Да все сорок, наверное.
— Маленький такой брюнет? Нет?
— Не, не брюнет, посветлее он. И не маленький — ростом выше тебя, наверное.
— Усы? Борода?
— Усы есть, а что?
— А приметы у него какие-нибудь особые видела? Ну там шрамы, родинки, бородавки, татуировки…
— Да обыкновенный он, — пожала плечами Наташа.
— Так-таки совсем обыкновенный? Может, у него нос сломанный или полноги не хватает…
— Да нормальный у него нос. Слушай, а кривые пальцы считаются?
— Что значит кривые?
— Ну у него большой палец искривлен и не гнется. Наверное, сломал когда-то. Но я точно не знаю.
— А палец на какой руке?
— На правой.
Значит, лет сорока, шатен или русый, довольно высокий, с усами, большой палец на правой руке плохо сросся и не сгибается. Душа Опалина пела. Но ему надо было узнать еще кое-что.
— Скажи, а в трактире тебе не попадался гражданин, на вид лет 32–34, плечистый, росту среднего, волосы темные, глаза карие, шею обычно шарфом или платком закрывает, потому что на ней сбоку шрам?
Наташа поглядела на него озадаченно.
— Так я ж на кухне… Я в зал не хожу.
— Ну, мало ли что, вдруг ты его где заметила? Может, он к хозяину заходил. Или к Ярцеву…
— Сказано же тебе — в зал она не ходит, — подала голос тетка из-за ширмы.
— Да не видела я никого, — сказала Наташа. — На кухню он точно не заходил. А зачем он тебе?
— Старый знакомый, — хмуро бросил Опалин, вспоминая Одинокий переулок, убитых товарищей и смертельно раненного Шмидта, который из последних сил пытался ему что-то сказать. — Ты завтра с утра работаешь?
— Да, до шести.
— А чем ты в жизни вообще планируешь заниматься?
— А? — вытаращилась на него Наташа.
— Ну вот сейчас образование можно получить, курсы разные, рабфаки. Ты же грамотная?
— Ну, грамотная, — ответила девушка, но как-то не слишком уверенно, и он понял, что это не самая сильная ее сторона.
— Выучилась бы… ну хоть на машинистку, что ли. Не можешь же ты всю жизнь посуду в трактире мыть…
— Почему не могу? Могу. А на машинистку зачем учиться? Ты на бирже труда не бывал, не видел, сколько их работу ищет.
— Ну, не на машинистку, на кого-нибудь еще.
— Нет, — сказала Наташа решительно, — не хочу. Мне бы, знаешь, денег поднакопить. И замуж. Только чтоб он меня не бил, — добавила она, подумав. — И комната чтобы отдельная. Вот это по мне…
За ширмой засмеялись.
— Дура, где ж ты такого найдешь, чтоб руки не распускал, да еще с отдельной комнатой! — в голосе тетки звенел неприкрытый сарказм. — Таких уже давно расхватали…
— Ну, пусть он дерется, только редко. Я потерплю.
Опалин поглядел на Наташу, на ее свежее милое лицо и натруженные руки, и ему стало невыразимо грустно при мысли, что у человека может быть такой убогий потолок мечтаний, такие примитивные стремления. \"И главное, она ведь не понимает, насколько все это жалко… Но как ей объяснить? Никак. А ведь девушка-то хорошая, но всю жизнь мыть посуду… Ну да, любой труд почетен. Но…\"
Пока в его голове пробегали все эти разнообразные мысли, Наташа глядела на него, на страшный рубец возле виска и думала, зачем такой симпатичный и хороший парень выбрал себе такую опасную работу. \"Уголовный розыск… бандиты всякие… Платят им, я слышала, мало… А убить могут. Очень даже запросто… Ему бы куда получше устроиться, хоть в официанты. Тогда я бы с ним… ну, для начала хоть в кино сходила… А угрозыск…\"
По счастью, Опалин никогда не узнал, что его прочили в официанты — иначе Наташа услышала бы от него много интересного, но, увы, непечатного. Он заговорил о тумане 3 февраля и стал в подробностях выпытывать, как именно его собеседница провела этот день.
Глава 14
Жених
— Заезжал в Глинищевский, потом на Садовую-Сухаревскую, — сказал Валя Назаров на следующее утро, отчитываясь Логинову о том, где Опалин был вчера. — Потом мотался по Большой Дмитровке. Ужинал в столовой, где обедал — не знаю, — он недовольно почесал щеку. — Слушай, Петрович, а нам обязательно за ним следить? Ну смешно же. Честно-честно. У нас на Стрелка людей не хватает…
Логинов загадочно поглядел на него, достал папиросу, продул ее и сунул в рот.
— По Стрелку, — сказал он, — вроде есть новости. То есть не новости, а так, слухи. Он в губернии на дно залег. Готовится.
— К чему готовится? — спросил Валя.
— Интересный вопрос, — хмыкнул Логинов, блестя глазами. — Хотел бы я знать ответ…
Дверь распахнулась. В кабинет стремительной походкой вошел Бруно Келлер, и всякий, кто хоть немного знал его, сразу же понял бы, что немец воодушевлен и чем-то окрылен — насколько можно говорить о крыльях применительно к человеку, сложением больше всего похожему на крепкий, добротный шкаф.
— Беседуем? — ласково спросил Бруно.
— Обсуждаем, — в тон ему отозвался Логинов.
— А я кое-что выяснил. Насчет Одинокого переулка.
— Ну? Не томи! — заторопил его Валя.
— У одного из бандитов, Луки Бардышева, есть сводный брат. Зовут его Никита Зайцев. Помните, мы еще гадали, на чем бандиты добрались до места? Так вот, Никита — извозчик.
Агенты переглянулись.
— Надо брать Никиту, — сказал Петрович.
— Само собой. Кстати, что там с сестрой Стрелка? — спросил Бруно. — Все та же песня — знать ничего не знаю, ведать не ведаю?
Назаров развел руками.
— Дома он у нее не появлялся. Я проверил. Соседи ее клянутся, что последние дни она жила, как обычно…
Бруно стоял, широко расставив ноги и засунув руки в карманы. Губы его кривились в неприятной усмешке.
— Иногда я жалею, — проговорил он раздумчиво, — что сейчас не 19-й год.
— Перестань, — сказал Логинов, морщась.
— Ты бы ее в подвал отвел, что ли? — недоверчиво спросил Назаров. — Только потому, что она его сестра?
Фраза эта могла показаться загадочной, но все присутствующие хорошо помнили, что еще недавно в подвалах расстреливали, и потому им ничего не надо было объяснять.
— Я бы ее к стенке поставил, а стрелять бы не стал, — холодно ответил Бруно. — Там, у стенки, она бы мне все рассказала. Все-все. И как она общается с братцем, и сколько он ей отстегивает от своих подвигов, и какие сны ее пугали в детстве, и кто ее впервые…
Логинов сделал вид, что не заметил ругательства, и Валя предпочел последовать его примеру.
— Где Опалин? — внезапно спросил немец.
— Работает по другому делу. Оставь его, Бруно.
— А я что? Я ничего. Подумаешь, погорячился. Бывает. Теперь-то я почти уверен, что наших сдал кто-то другой. Ваня звезд с неба не хватает, но не стал бы он так подставляться. Что всех перестреляли, а он будто опоздал, — пояснил Келлер. — Зачем? Он указал бы бандитам такое время, когда он точно был далеко. Чтоб остаться вне подозрений.
Логинов дернул щекой и стал ходить по кабинету, скрипя сапогами.
— Если предатель существует, — буркнул он, глядя в окно, — он мог сказать Стрелку что угодно — не факт, что Ларион бы его послушался. Вообще — какого черта? — добавил он уже с раздражением. — Работаем как обычно. Сестру отработали, теперь очередь Никиты этого. Валя!
— Почему не я? — быстро спросил Келлер, угадав, что Логинов собирается послать за извозчиком Назарова.
— Потому что сейчас не 19-й год, — не удержался Валя.
Бруно повернулся и смерил его взглядом, от которого съежился бы и уполз под землю даже Эверест. Но Валентин знал своих коллег как облупленных и притворился, что ничего не заметил.
— Ладно, тащи его сюда, — усмехнулся Келлер. — Только говорить с Зайцевым буду я. Ясно?
— Поедешь с Жуковым, — обратился Логинов к Назарову, когда немец вышел из кабинета. — И это… Ты прав. Слежку за Ваней надо прекратить. Если нам повезет, от извозчика мы многое узнаем. Это гораздо важнее…
Пока в Большом Гнездниковском решали судьбу возможного сообщника бандитов, помощник агента Опалин лежал в постели, подложив ладонь под щеку, и обдумывал план действий на сегодня.
\"Учительница с Большой Дмитровки… Семья Рогга этого… Катаринов… Наташа с утра в трактире. Вечером, что ли, зайти… она, конечно, говорит, что в зал не выходит, но знаем мы эти штуки… Как раз, когда не надо, обязательно по какой-нибудь причине появится и выдаст меня раньше времени. Магазин… как бы узнать, кому он принадлежал? А если…\"
Он выбрался из-под одеяла, натянул штаны, пригладил волосы и босиком прошлепал к висящему в коридоре телефону.
— Моссовет? Мне Аристарха Николаевича Евлахова. Из угрозыска его беспокоят. Да, срочно. Аристарх Николаевич, простите, что отрываю вас от дел. К кому я могу обратиться, чтобы узнать насчет магазина, который был недавно, но теперь его уже нет? Ну там, кому он принадлежал… и всякое такое.
Евлахов удивился, но все же продиктовал телефон человека, который мог дать Опалину любую справку, и в конце добавил:
— Сошлитесь на меня, она все сделает…
Опалин так и поступил.
Примерно через час ему перезвонили и сообщили все, что он хотел знать. Владельцем магазина \"Арка\" был частный предприниматель Аркадий Касьянович Вульф, 1896 года рождения, холостой, член общества воинствующих материалистов. Полтора года назад магазин закрылся, помещение Вульф продал трактирщику Кутепову, а сам отбыл за границу, официально — с целью лечения болезни почек. О каких-либо судимостях Вульфа сведений нет, налоги он платил аккуратно, хотя, впрочем, есть нюанс — фининспектора, который облагал его налогом, недавно посадили за взятки.
— Спасибо, барышня, — сказал Опалин, — вы мне очень помогли.
На самом деле он чувствовал, что совсем не продвинулся вперед. Удравший за границу член общества воинствующих материалистов только запутывал дело. Был ли он связан с бандитами, и если да, то как? И считать ли совпадением, что нужный Опалину человек работал сейчас там, где раньше располагался магазин?
— Аркадий Касьянович, Аркадий Касьянович, — пробурчал Опалин, соображая, — ну да! Вот откуда арка — Ар-Ка, из первых букв имени-отчества… И что? — Он пожал плечами. — Что это мне дает? Да ничего…
Он привел себя в порядок, оделся, позавтракал и отправился в Глинищевский переулок — допрашивать своего тезку Катаринова.
На сей раз дверь открыл не пронырливый агент \"Вечности\", а сам жених Гали, и выглядел он сегодня вполне прилично, если не считать кругов под глазами. Белая рубашка в мелкую полоску, темные брюки — явно от портного, а не какой-нибудь там москвошвей. Из-под ворота рубашки выглядывала мелкая золотая цепочка. Опалин подумал, что на ней висит крестик — а время, надо вам сказать, было уже такое, когда верующие предпочитали носить крестик в кармане и никак не обозначать его присутствие.
— Мне надо задать несколько вопросов по поводу Гали Евлаховой. Не возражаете? — спросил Иван, представившись.
Катаринов сделал рукой плавный жест, словно хотел сказать, что даже если бы он возражал… Пальцы у него были запачканы краской, а длинные фаланги и узкая кисть окончательно утверждали в мысли, что перед вами какой-нибудь художник.
— Это вы недавно меня искали? Мне Ларион сказал…
— Ларион? — Опалин напрягся. Ему не понравилось, что неожиданно прозвучало имя Стрелка, которого он ненавидел и поклялся во что бы то ни стало найти.
— Ну да, сосед мой. Он в похоронном бюро работает… или артели… что-то такое.
— А! — Иван успокоился. — Да, я приходил.
Комната Катаринова поразила его. Всюду книги, альбомы, листы, баночки с краской, измазанная палитра. В хрустальной чаше, которая явно заслуживала лучшей участи, раскисали погруженные в грязную воду кисти. Неподалеку спиртовка, возле глубокого покойного кресла — кальян. Воздух нездоровый, спертый, словно тут никогда не открывали окна.
— Садитесь, — сказал хозяин комнаты, кивая на стул.
Опалин поглядел на сиденье, увидел тарелку с остатками присохшей яичницы, и его передернуло. То, что кому-то могло показаться артистическим беспорядком, в его глазах окончательно и бесповоротно перешло в категорию свинарника. Он взял тарелку и со стуком поставил ее на стол. Катаринов безучастно наблюдал за ним.
— Вы знаете, что произошло с Галиной Евлаховой? — спросил Опалин.
— Знаю. Ее переехал трамвай.
— И что вы об этом думаете?
— Я об этом не думаю. Это, — Катаринов вздохнул, — это слишком…
Он беспомощно пожал плечами, вытащил из кармана платок и стал вытирать испачканные краской пальцы.
— У нее были враги? — Опалину хотелось поскорее закончить беседу с неприятным ему человеком, и оттого он пер напролом.
— Враги? Нет, конечно.
— Почему \"конечно\"?
— Что? Ну, почему… Она была милая. Никто не желал ей зла. Вот почему.
— То есть никто не мог толкнуть ее под трамвай?
— Почему? Мог. Какой-нибудь сумасшедший.
— Или наркоман?
Рука Катаринова, держащая платок, застыла. Он спрятал платок в карман и сел напротив Опалина, под портретом дамы, одетой по довоенной моде. С победной улыбкой на алых устах она выходила, подбоченившись, навстречу зрителю из темного фона. И хотя Опалин считал себя реалистом, он нет-нет да поглядывал на нее и думал, что этой красивой даме неимоверно скучно здесь, в одной комнате с человеком, дурманящим себя наркотиками.
— Я так и думал, что Анна Андреевна… — хозяин дома усмехнулся. — Или это был Аристарх Николаевич? Конечно, кто-то из них сказал вам, что я… Но я тут ни при чем. Извините…
— Где вы были вечером 3 февраля?
— Когда? — спросил Катаринов, хотя дата только что прозвучала. — А, 3 февраля… Не знаю. Не помню…
— Тогда был сильный туман.
— Туман? — вяло повторил хозяин дома. — Да, что-то такое было…
— Вспомнили теперь?
— Да. Вспомнил. Утром соседи говорили на кухне. Но я ничего не заметил. Я спал.
— Здесь?
— А где же еще?
— И никуда не выходили?
— Зачем куда-то выходить, когда спишь?
Опалину не понравилась ирония собеседника, но тот шутил, если можно так выразиться, безучастно и даже не пытался улыбнуться. \"Ладно, я соседей расспрошу… Узнаю, не врет ли он. И чего ему не хватает? Одна кровать в комнате, женских вещей не видно, значит, обретается тут один. Книги, краски… Живи себе да радуйся. Деньги… не похож он на человека, у которого их нет. Какого черта?\"
— Кто это? — не удержался он, кивком головы указывая на портрет.
— Джованни Больдини, портрет актрисы Лантельм, — ответил Катаринов, поглядев на картину, и впервые в его голосе прозвучала теплота. — Копия, конечно… Забавно, что вы спросили — ее дело вполне по вашей части. Ее убил муж, но он был очень богат и откупился, конечно…
— Вы рисуете?
— Как вы задали этот вопрос, — пробормотал хозяин дома, зачем-то прикрывая глаза рукой, словно в них ударило солнце. — Таким тоном спрашивают \"вы убили\"… или что-то такое.
— Не знаю, кого там вы убили, — выпалил Опалин, — но себя вы убиваете. Факт.
— Хороший вы человек, — вздохнул Катаринов. Его собеседник заерзал на сиденье — в неожиданности похвалы ему чудился подвох. — А зачем жить, простите? Лев Толстой умер, Пушкин умер, Блок умер. Все великие художники уже ушли. Очереди омерзительны, повседневная жизнь ужасна. Раньше хоть книги спасали, но современная литература — это такой ад…
Опалин растерялся. Он чувствовал, что Катаринов говорит искренне, но был неспособен понять и принять искренность этого сорта. Иван вовсе не идеализировал советскую действительность — с него было довольно того, что он пытался исправить положение там, где мог, расследуя преступления и отыскивая виновных. Он не задумывался о том, любит ли он свою работу, он просто знал, что она важна и нужна. Громкие слова о службе обществу произносили другие — он действовал. А теперь перед ним сидел его ровесник или почти ровесник, потухший, опускающийся человек, и пытался убедить его, что ничто не имеет смысла, если ушли гении, заменить которых невозможно.
— Вы же не можете знать всего, — сказал Опалин, хоть и отдавал себе отчет в том, что все бесполезно и своего собеседника он не переубедит. — Может быть, как раз в этот момент неизвестный вам большой художник создает великую картину. Или какой-нибудь поэт, о котором вы даже не думали…
— Художник, поэт, — перебил его Катаринов, раздражаясь, — кто? Какой-нибудь Малевич? Или этот ужасный Маяковский, что ли? Да вы смеетесь…
— Жизнь ведь не только из книг состоит, — возразил Опалин. Он понимал, что втягивается в спор, бесконечно далекий от цели его посещения, но почему-то не мог удержаться. — Жизнь — это отношения с людьми…
— Я прекрасно отношусь к людям, — усмехнулся хозяин комнаты. — Особенно когда они оставляют меня в покое.
— Вы и Гале так сказали?
— Гале? Нет. Это она мне наговорила…
— Что именно?
— Что я должен лечиться, вернуться во ВХУТЕМАС
[87], вступить в комсомол и… Забыл, что именно. Наверное, быть счастливым всю свою оставшуюся жизнь и читать Маяковского, — добавил Катаринов с сарказмом, кривя свой тонкий рот. — Но понимание счастья у нас не совпало, — он произнес эту фразу так, словно вычитал ее в каком-то романе.
— И вы поссорились? — спросил Опалин.
— Нет. Просто разошлись.
— Вы ее не любили?
— А теперь вы спросили по-человечески, а не так, как недавно. Любил ли я Галю? — Он немного подумал. — Она мне не мешала.
— И это все, что вы можете сказать?
— А этого мало?
Опалину очень хотелось взять собеседника за шиворот и встряхнуть. Хоть убей, он не понимал, как можно было так относиться к себе, к своей жизни, к девушке, которая что-то для тебя значила. Он почти ничего не знал о Гале, но его оскорбляло, что человек, которым она дорожила, отзывался о ней так.
— Ненавижу трамваи, — неожиданно прибавил Катаринов без всякой связи с предыдущим. — Я всегда думал, что когда-нибудь…
— Окажетесь под одним из них? — Иван знал, что нельзя во время допроса доканчивать фразы за другого, потому что это прямое давление, но не мог удержаться.
— Машина, тупая, равнодушная машина, — выдохнул хозяин комнаты. — Прет на тебя, и ты ничего поделать не можешь, — он пожал плечами. — Послушайте, мне жаль Галю. Правда. Она… как это говорят… она заслуживала лучшего. Но мне не нравится, что вы пытаетесь каким-то образом пристегнуть к делу меня.
— А вы не думали, что она могла броситься под трамвай из-за вас?
Глаза Катаринова расширились.
— Нет, это невозможно. Невозможно!
— Почему?
Опалин ждал ответа, а его собеседник, покусывая нижнюю губу, явно колебался. Помощнику агента угрозыска надоела затянувшаяся пауза, и он повторил свой вопрос.
— Мы как-то обсуждали разные способы самоубийства, — нехотя признался Катаринов. — И… понимаете, вдруг оказалось, что для человека нет даже приличного способа избавить мир от своего присутствия. Повесившиеся выглядят ужасно, те, кто травится — не лучше… Бросаться из окна — будешь мучиться и, может, даже не умрешь, а останешься калекой. Самое пристойное — это, конечно, застрелиться, но даже стреляться надо умеючи, и мало у кого есть… э… достаточный опыт… А гибель под трамваем… это вообще худшее, что может случиться.
— Галя тоже так думала?
— Конечно, иначе я не стал бы об этом говорить. Одним словом, я не верю, что она могла покончить с собой. Тем более из-за меня, — он усмехнулся, — она мне сказала, что я жалкий человек, знаете?
— Тогда как вы объясняете себе то, что произошло?
— Обыкновенный несчастный случай. Да вы и сами сказали, что был туман. Вот вам и объяснение.
— В тот вечер, до того как уйти из дома, Галя поссорилась с матерью.
— И что? Они все время ссорились.
— Почему?
— Ну, наверное, потому что Анна Андреевна невыносимая женщина, — усмехнулся Катаринов. — То есть… ну, понимаете, человек-то она хороший… Но невыносимый. Парадокс, да?
— Галя могла пойти к кому-то, поговорить обо всем, например? Поделиться тем, что ее мучило…
— Конечно, могла. К Наде.
— Надя находилась в той же квартире. Галя могла пойти к кому-нибудь еще?
— Не знаю. Если честно, она не очень любила жаловаться.
— А какие отношения у нее были с Екатериной Кривонос, учительницей немецкого?
— Галя давно у нее не училась. Она вообще о ней не упоминала.
— А о домработнице Евлаховых вам что-нибудь известно?
— Анне Андреевне не нравилось, что домработница слишком молодая. Это все, что я помню.
— А что вы помните об Аристархе Николаевиче?
— Не знаю, — протянул Катаринов задумчиво. — Что конкретно вас интересует?
— У него были враги?
— Враги? — Бывший жених Гали слабо усмехнулся. — Да кому он нужен…
— А история с этим, как его, Роггом?
— Да там никакой истории не было, — пробормотал Катаринов, растирая пальцами переносицу. Во время разговора он то и дело оборачивался и косился на ящик стола, и Опалин понял, что там находится очередная порция наркотиков, принять которую мешает его присутствие. — Просто Аристарх Николаевич не пропускает ни одной юбки. Понравилась, значит, ему жена Рогга… а она ему от ворот поворот. Ну вот он и отомстил.
С точки зрения гостя, весь предыдущий разговор был напрасной тратой времени, потому что ничего особенного ему хозяин комнаты не сообщил; но последние слова Катаринова показали, что игра все-таки стоила свеч и что Иван не зря страдал, глядя на киснущие в хрустальной вазе кисти. \"Что, если Евлахов посадил мужа, а жена решила в отместку лишить его дочери… Очень интересно!\"
— Скучная у вас жизнь, — неизвестно к чему промолвил Катаринов. — Копаться в мелких тайнах других людей — это же… это… — он не договорил и лишь вяло махнул рукой.
Опалин был с ним совершенно не согласен — но собеседник был, наверное, последним человеком, которому помощник агента стал бы доказывать его неправоту. И поэтому, переведя разговор на вечер 3 февраля, Иван стал выпытывать, кто из соседей мог подтвердить, что жених Гали Евлаховой действительно находился дома.
Глава 15
У Сухаревой башни
Когда Опалин вышел от Катаринова, то поймал себя на том, что испытывает нечто вроде чувства облегчения. Остановившись у окна между лестничными пролетами, он стал поправлять шапку и машинально потуже затянул шарф. Снаружи падал снег. Через двор пробежала дворняжка с опущенным ухом, потом вышел дворник и стал привычными размашистыми движениями подметать дорожку. Потом появилась девушка с портфелем, и Опалин, сорвавшись с места, помчался вниз по лестнице. Возле второго этажа он резко сбавил скорость и столкнулся с Надей Прокудиной аккурат в ту секунду, когда она протягивала руку в варежке к звонку.
— О! Надя! Привет!
Он расплылся в улыбке. Ничего особенного: шел мимо, случайно встретились. Надя поглядела на него, на лестницу и несмело пробормотала:
— Привет… А ты что, к Ване ходил?
— Ходил.
— Поговорили? — спросила она, не сводя глаз с его лица.
— Поговорили, — он кивнул на портфель. — С курсов идешь?
— Ага.
— Сходим завтра в кино? — беззаботно предложил Опалин.