Новость распространилась по театру быстрее, чем чума по средневековой Европе.

– Берем, – меланхолично кивнул Владимир Иванович, – круче у вас лежанки нет?

16

– Это самая из самых! – заявила Альбина Сергеевна.

– Заверните, – велел отчим и опять впал в спячку.

– Вот видишь, как вышло. Никому не надо знать, что ты думаешь на самом деле, – с досадой убеждал Славик.

Николетта покраснела, на моей памяти до сих пор маменька никогда не менялась столь резко в лице, потом она вскочила на ноги.

Дождь опять – даже не шел – а словно сочился из воздуха. Оседал, как конденсат. На асфальте, на стенах домов. На ветровом стекле. Даша смотрела, как «дворники» со стуком ездят, возят по стеклу туда-сюда. Славик смотрел на нее. Ждал.

– Еще ничего не известно, – сказала движущимся дворникам она.

– Владимир Иванович, оплачиваем.

Став обладательницей раритетной, дорогой кровати, маменька бойко посеменила по первому этажу торгового центра.

– Кое-что. Декорации «Сапфиров» уже демонтируют.

– Милый, – вдруг притормозила она возле странного стеклянного куба, набитого плюшевыми игрушками, – это что?

Она хмыкнула дождю.

– Весы, – хрипло ответила здоровенная бабища, сидящая на стуле возле конструкции.

– Даш, – опять заговорил Славик мягко, – теперь же ты увидела, чем это кончается.

– Да? – заинтересовалась маменька. – И как они работают?

– А как надо было? – повернулась к нему она.

– Очень просто, – охотно объяснила баба, – суешь в щель сто рублев, становись на педали и гляди.

Он вздохнул.

– И что будет? – захлопала в ладоши Николетта.

– Почаще улыбаться?

– Вон те грабельки поедут, игрушку уцепят – и получай ее.

– Ну…

– Ой, хочу, – забила в ладоши маменька. – Владимир Иванович! Мне нравится вон тот зайка!

Даша посмотрела на свои колени. На стекло, усеянное каплями. Стук! – и капли смахнуло резиновой щеткой.

Отчим вынул кошелек, вытащил оттуда тысячу рублей.

– Я не говорю, что… – начал Славик. Но она перебила:

– Ну, куда совать деньги?

– Нет-нет. Знаешь, сначала я правда сначала подумала, что это неглупая мысль. Хотя сказал мне ее не только ты. Это была… человек, который мне не нравится, но я поняла: возможно, она права. Многого можно добиться, когда тебя любят.

– Эти некуда, – заржала тетка, – сто целковых ищи!

Славик кивнул:

– Мелочь? – удивился Владимир Иванович.

– Да, это правда.

– Ну кому как, – закашлялась баба, – можно и так назвать. Тысяча не самая маленькая купюра.

– Нет, – тихо, но резко перебила Даша. Он снова посмотрел на нее. Она была серьезна. – Любви мало. Любовь ничего не стоит. Любовь – это так… зыбко. Так непостоянно. Как можно строить что-то на любви?

– Я давно не видел других, в основном карточкой расплачиваюсь, – растерянно протянул тот.

– Ну, у кого-то, может, не зыбко, – проворчал Славик. – Я…

– Хочу игрушку, – капризно ныла Николетта.

Но Даше не хотелось сейчас говорить о его чувствах. Слышать о его чувствах.

– Давай весь автомат куплю? – предложил щедрый муж.

– Я всегда думала, что уйду со сцены в сорок, – продолжала она. – В тридцать шесть. Всеми любимая. Как Тальони. И когда закончится балет, мне будет все равно: кошки или не кошки. Но потом я поняла, что была не права. Я этого не хочу. Нет.

– Он к полу привинчен, – заявила тетка.

– Да уж, кошек не надо. Правильно!

– Дорогая, – оживился Владимир Иванович, – вон магазин, там полно мишек, собак и прочей плюшевой ерунды!

– Я не хочу, чтобы балет кончился, – поправила Даша.

– Будешь танцевать до семидесяти? Как Плисецкая? – попробовал пошутить Славик. Даша покачала головой:

– Ну как ты не понимаешь, – топнула ножкой маменька, – мне нужно из грабелек получить! Зайку!

– Нет-нет. Уйду в тридцать шесть, это правильно. А потом…

Я порылся в портмоне и протянул Николетте несколько ассигнаций.

– Вот!

– Пойдешь учить детей?

Со счастливым визгом маменька встала на педали и сунула одну бумажку в щель.

Даша задумалась:

– Владимир Иванович, – воскликнула она, – смотри же! Вау! Грабельки поехали!

– Не знаю. Может. Посмотрим. Возможно, и детей учить тоже. Сначала я буду танцевать. До тридцати шести. Я стану лучшим, что у них есть. Я стану тем, без чего они не смогут. Я стану всем. А когда мне будет пора, никто и представить себе не сможет другого директора балета, кроме меня.

Славик хотел хмыкнуть, но осекся. Лицо ее было твердым. Даша продолжала:

– Настоящий ребенок, – умилился отчим, – эх, Ваня, я просто помолодел с Нико. Давно все желания отморозил, деньги не знал куда девать, ни радости, ни счастья они мне не приносили, в дело их пускал и думал: хоть бы разориться, может, тогда смысл в жизни появится. Но нет, бабла только больше становилось. А теперь Нико встретил! Знаешь, как приятно женщину баловать!

– Видишь ли… Сначала я правда старалась им понравиться. Думала, если буду стараться получше, то у меня все получится. Однажды меня здесь полюбят. А потом поняла: мне не нужна их любовь. Когда Аким сказал мне, что я никто, я поняла, что он прав. Я никто.

Я опустил взгляд на мозаичный пол. Владимир Иванович, невменяемо богатый мужик, желает исчерпать счет в банке, чтобы вновь ощутить радость жизни? Ну тогда он женился очень удачно, Николетта легко справится с этой задачей.

– Ни фига! – пылко возразил Славик. – Аким ссыкун. Боится, на пенсию вышибут. Ты… ты…

Говорить «я тебя люблю» сейчас явно не стоило: только не сегодня.

Глава 22

– …Очень хорошая.

– Вы нас обманули, – голосом третьеклассницы, потерявшей любимую куклу, заявила маменька, – грабельки ничего не подцепили! Назад пустые приехали!

Она повернула на Славика посветлевшее лицо:

– Тык верно, – загудела баба, – сказано ж было! Весы!

– Я знаю.

– Вы обещали игрушку, – захныкала Николетта, – хочу зайку!

Подняла руку. Погладила его по щеке, проникновенно глядя в глаза.

Толстуха встала со стула.

– Они думают, что они боялись Маликову. Они ошибаются.

– Охохоюшки, – вздохнула она, – ну, гляди сюда! Тута шкала и стрелка. Вишь?

– У меня зрение орла, – взвизгнула маменька, – естественно, вижу, написано: восемьдесят кило, девяносто и так далее.

Рука ее остановилась на его лице, он накрыл ее своей. Даша все глядела ему в глаза, выражение их смягчилось, она добавила ласково и уверенно, как будто обещала ребенку конфету:

– Не шуми, а послушай, – легко переорала Николетту смотрительница весов. – Грабельки от показателей работают. Ежели в тебе, к примеру, семьдесят килов, то они слона выпрут, а коли пятьдесят, зайчика. Эй, молодой человек!

– Меня – они будут бояться еще больше.

Владимир Иванович стряхнул оцепенение:

И Славик ей поверил.

– Слушаю, любезная.

– Хорошо. Просто дай знать, когда буду нужен.

Даша кивнула ветровому стеклу.

– А ну, встань на педальки и пихни денюжку!

– Ты мне нужен.

Отчего-то отчим послушался, железные лапки продвинулись вперед, покачались, спустились вниз, раздалось мелодичное блямканье, и из расположенного внизу окошка выпала плюшевая собачка розового цвета.

Славик посмотрел на нее в отражение стекла и улыбнулся.

– Во, видел? – обрадовалась бабища. – Забирай!

17

Отчим машинально вынул из лотка монстра.

– Теперь ты, – толкнула меня тумба.

Футбольное поле во дворе, обведенном высотками, Петр нашел быстро – теперь, при свете дня и без адреналиновой помпы, расстояния казались короче, дома – потасканней, пейзаж московских новостроек – унылее. Тротуары у домов были пустыми. Поле было пустым. Пустыми казались и окна. А если даже они таковыми не были, то плевать. Петр присел над дождевым стоком.

Я тоже повиновался, встал на широкие педали и уже через пару секунд был обладателем Чебурашки, покрытого фиолетово-синей шерстью.

– Дядя, а что ты делаешь? – тут же, будто ниоткуда, раздалось тоненькое над головой.

Петр поднял голову.

– Супер! – взвизгнула маменька и прыгнула на весы.

– Но мне ничего не досталось! – понесся по торговому центру ее недовольный крик.

– Кораблики пускаю.

– Ясное дело, – вздохнула баба, – вишь, надпись: «Аттракцион правильный вес, только для взрослых».

Женский голос тут же вмешался:

– Лека, не приставай к чужим.

– Не понимаю, – растерянно сказала маменька.

Мать увела ребенка.

– Тама сверху датчик имеется, – пустилась в объяснение тетка, – он рост определяет.

Петр подождал. Ребенок еще оглядывался, но женские сапоги решительно удалялись прочь. Большой город и его главное правило: не встречаться взглядом с посторонними. На детей оно не распространялось. Но дети без взрослых по московским улицам не ходят.

– И что?

Петр дернул и вынул из водостока решетку. Вынул плоский пластиковый сверток, из складок полилась вода. Он ее стряхнул. Под пластиком серебрился телефон. Борис отдал его Петру в театральной ложе: «найти ее». Этим телефоном Борис пользовался только для связи с Ириной.

– Потом вес проверяет!

– И что?! – повысила голос маменька.

Петр вжал кнопку, на темном экране зажглось надкусанное яблоко.

Баба развела руками.

Петр подождал, когда система настроится. Набрал смс: «Вспоминаю наши дни в Грузии». Подумал. Поставил три красных сердечка. Выделил единственный номер в памяти телефона. И нажал на зеленую стрелку: отправить.

– А ниче! Прикол для взрослых! Детей не пущаем! На шкале первая цифра «пятьдесят». Твоего веса там нет! Чуток тебе до взрослого не хватает. На сколько тянешь?

– Сорок девять триста пятьдесят, – машинально ответила постоянно сидящая на диете Николетта.

– Значитца, нажирай ищо шестьсот пятьдесят граммов, а лучше семьсот, весы врут чуток, и приходи за игрушкой, – предложила бабенка.

Нижняя губа Николетты стала выпячиваться вперед, глаза наполнились слезами.

– Но я хочу получить подарок сейчас, – воскликнула она, – вон у них уже есть! Дайте мой!

– Так парнишки весят как взрослые, – закашлялась баба, – а ты недотянула!

Глава 10

Николетта шмыгнула носом, я хотел было сказать маменьке, что аппарат на самом деле является чистой воды обманом. Жуткие плюшевые монстры стоят небось по пять рублей штука, а в автомат надо засовывать сто целковых, но тут в бой вступил Владимир Иванович.

1

– При чем тут датчик роста? – поинтересовался он. – Какова его роль в получении подарка?

Марина Морозова стояла, задумавшись, у большой двуспальной – и по большей части, чего уж там, пустовавшей – кровати. Но сейчас кровать Марины не пустовала. На той половине, где обычно спала хозяйка, раскинул челюсти чемодан, с которым Марина обычно ездила на гастроли, если тур длился не больше недели. На той половине, что обычно пустовала, сидела, сложив длинные ноги, как столярную линейку, Белова и смотрела на Марину. На чемодан. На аккуратные стопки вещей.

– Просто прикол, – объяснила баба.

– Хочу игрушечку, – всхлипывала Николетта.

В шкафу-гардеробе у Марины царил такой же фанатичный порядок, с каким она проделывала па в балетном классе. Все было выстирано, все, что стирать нельзя, вычищено в химчистке, все, что можно складывать, сложено идеально ровными прямоугольниками, а все, что складывать нельзя, вывешено на плечиках или свернуто валиком, чтобы не образовывались заломы. На шелковых ленточках висели льняные мешочки со средством от моли.

– Откройте стекло и достаньте, – приказал Владимир Иванович, – эй, любезная, действуйте, вот вам, хм, небольшое вознаграждение.

Марина вытянула перед собой трикотажные шаровары в мелких катышках.

Взгляд ее глубиной и сосредоточенностью напоминал взгляд гроссмейстера, обдумывающего развитие дебюта в матче на звание чемпиона мира по версии ФИДЕ.

– Нет, – взвизгнула маменька, – хочу грабельками!

– Все сложно, – наконец, сказала она. – Есть тетки, которые терпеть не могут красивых, тут все понятно. Есть тетки, которым нравятся только красивые, – типа признают вокруг себя только хороший дизайн.

– Не получится, – с явной досадой ответила баба, – веса у тебя нет!

– Пошли, милая, – воскликнул Владимир Иванович, – лучше купим кольцо!

– С мужиками-то проще, – осторожно предположила Белова.

С этими словами отчим подхватил Николетту и повлек ее в ювелирную лавку.

– С мужиками тоже сложно, – встряхнула шаровары Марина. Стала складывать, выравнивая края: – Один разговаривает только с красивыми, в смысле – броскими, яркими, чтоб ресницы вот такие трещали и сиськи торчали из выреза. Другого, наоборот, этим только до усрачки напугаешь. Он от сисек и ресниц сразу голову в песок. К такому надо подлезать серой мышкой, – заключив это, Марина уложила уродливые старые штаны в чемодан. – Каждый раз надо знать конкретно.

Я усмехнулся и пошел за сладкой парочкой. Похоже, маменьке повезло, наконец-то ей на жизненном пути попался настоящий мужчина, который понимает: любое горе дамы моментально делается меньше, если нацепить ей на пальчик колечко с камушком.

– Вероника в этом, похоже, здорово сечет.

– Ну, выбирай, – велел отчим, притормаживая у стеклянной витрины.

Марина закатила глаза и изобразила, что блюет.

И тут Николетта удивила меня до остолбенения.

– Ни фига она не сечет. С чего ей сечь? Ей все даром досталось. На блюдечке ей все подносят. Она только изображает, что глазками хлопает: ой, спасибо, ой, так неожиданно. Сука.

– Нет, иногда это тоже надо: глазками похлопать. Я вот так не смогу. А ты?

– Не хочу, – решительно заявила она.

– Перстень? – прикрыл один глаз Владимир Иванович.

– Я ей сразу ебало разобью, если увижу.

– Нет!

– Она может нам пригодиться.

– Браслет? – выпучил оба ока заботливый муж.

Марина отмахнулась. Она уже завелась:

– Фу!

– Чем пригодиться? Глазками? Вероника ничего больше не умеет. Ни напрягаться, ни работать по-настоящему. Она вообще никогда в жизни…

– Ожерелье?

– Я бы не хотела быть ей. А ты?

Марина подумала. Немного удивилась своему выводу:

– Гадость.

– Часы?

– Нет. – Передернула плечами при мысли о такой перспективе. – Да ну. Жуть. Нет.

– Это пошло.

– Маринка, я хочу, чтобы ты услышала это от меня, – перебила Белова. – Ты лучшая. – Она умолкла, а потом добавила: – Мне просто повезло. Больше, чем я стою. Если бы не я, ты была бы здесь первой.

– Что тут у вас еще имеется? – накинулся отчим на безмолвно стоящую продавщицу, – немедленно покажите моей жене что-нибудь достойное ее!

Марина фыркнула – вынула из шкафа свитер:

– Вот брошка, – ляпнула девушка, – мило и не очень дорого.

– Ага. Как же. Мне можешь не свистеть.

Николетта испепелила дурочку взглядом.

Но покраснела.

– Хорошо хоть вы запонки или зажим для галстука не предложили, – взвился Владимир Иванович, – не видите, кто перед вами?

– Нет-нет, – продолжала Белова, глядя в чемодан, но не видя его. – Если бы у меня была твоя сила, прыжок, как у тебя, твой темперамент… У меня ведь ничего этого нет, я просто сообразительная: придумала, как создать видимость, что у меня все это есть. Зрителям кажется. Многим кажется. Но тебе-то мозги не запудришь.

Девчонка заморгала, охнула, схватилась за прилавок и завизжала.

Она опустила голову как бы под бременем непреодолимого собственного несовершенства.

– Простите, не узнала! Извините, сразу не поняла! Ой! Ой! Моя бабушка вас обожает! Я ей все фильмы с вашим участием купила!

Марина, как король коленопреклоненному вассалу, положила ей руку на плечо. Лицо Беловой было опущено долу, и Марина не могла видеть едва промелькнувший уголок улыбки охотника, в силок которого попала дичь. Марина упивалась моментом. В великодушном порыве произнесла:

– Какие фильмы? – ошарашенно поинтересовался отчим. – Милая, разве ты не в театре играла?

– У тебя есть много хорошего. Чего у меня нет.

Я сделал вид, что поглощен изучением золотых портсигаров. Верно, маменька выходила на сцену, выносила поднос и говорила каноническую фразу: «Кушать подано». Впрочем, буду справедливым, доставались ей и роли второго плана.

Но на то, чтобы привести пример, великодушного порыва уже не хватило.

Николетта поправила тщательно завитые пергидрольные кудри.

– Эх, – поспешила заткнуть паузу Даша, – если бы соединить тебя и меня, вот была бы супер-балерина. Звезда всех времен и народов! Все бы рухнули.

– Право, милый, – прочирикала она, – у нас постоянно в театре ошивались люди с камерами, снимали спектакли для потомков.

Марина ухмыльнулась:

– Вы же Любовь Орлова? – запрыгала продавщица. – Я вас узнала, узнала!

– Ноу проблем. Давай поженимся.

Николетта разинула рот, я испытал огромное желание удрать из магазина до того, как потолок упадет на голову глупышки, но маменька отчего-то решила оставить продавщицу в живых. Она взяла молодого мужа под руку и жалобно протянула:

Обе весело понеслись:

– Хочу игрушечку! Из автомата! Только ее! Мне нужно встать на педальки и получить из грабелек подарок.

– Родим вместе ребенка.

– Любимая, – засуетился Владимир Иванович, – может, перекусим? Закажем хороший коньяк!

– Девочку.

Николетта накуксилась еще больше.

Белова изобразила ужас:

– У меня от горя пропал аппетит, – прошептала она, – хочу игрушечку.

– Блин. Погоди. А вдруг она унаследует хреновый прыжок от меня?

– Пошли, пошли, – настаивал Владимир Иванович, – вон туда, в «Лобстерхаус». Ваня, возьми Нико под другую руку, бедняжка расстроилась до слез, не могу равнодушно смотреть на ее страдания.

Марина подхватила:

И тут в кармане отчима ожил мобильный, он вытащил его, посмотрел на экран, и я поразился мгновенной перемене выражения лица Владимира Ивановича. Мягкую улыбку словно ветром смело, глаза потеряли нежный блеск, губы сжались в нитку.

– И толстые ляхи – от меня!

– Да, – рявкнул отчим, – кто? Ты? Я велел меня не беспокоить, с женой отдыхаю! Что? Он? Когда? Пристрели его! Петька? Его тоже пристрели! Анюта? Ну уж с бабой вы и без меня справитесь. А! Хорошо! Ее тоже пристрелите. И больше не дергай папу по пустякам! Неужели даже с такой ерундой сами разобраться не можете?

Белова вытаращила глаза:

Сунув мобильник в пиджак, отчим повернулся ко мне.

– Звездец.

– Знаешь, Ваня, сколько людей ни воспитывай, а самому во все вмешиваться приходится. Милая, пошли в «Лобстерхаус».

– Не, – взмахнула свитером Марина, задыхаясь от радости догадки, – не звездец! Получится очередная Вероника! Жирная и без прыжка!

Всхлипывая, Николетта подчинилась, мы дошли до ресторана, уселись за большой стол, и Владимир Иванович, раскрыв меню, недовольно воскликнул:

Обе заржали.

– Вместе мы сила!

– Что-то порции тут китайские! «Креветки с рисом» – сто граммов.

– Мы пиздец какая вместе сила!

Николетта перестала вздыхать.

Помолчали, подумав об одном и том же.

– Значит, каждое блюдо имеет вес? – взвизгнула она.

– Если облажаемся, нам сильно прилетит, – пробормотала Марина, берясь за крышку чемодана.

– Конечно, дорогая, – закивал муж, – вот, обрати внимание, салат из лобстера и цифры: пятьдесят, сорок, два. Нет, они точно китайцы. Пятьдесят граммов салата и сорок морского гада! Два, думаю, это вес соуса. Ну разве таким количеством наешься? Как полагаешь, Ванек?

– Поэтому я и говорю: давай Веронику подтянем. Втроем…

Я закашлялся. «Ванек» – это что-то новенькое, так меня еще не обзывали, до сих пор я полагал, что хуже клички «Вава» в жизни не услышу. Ан нет, оказывается, может быть и хуже. И как бы вы поступили на моем месте? Стукнули кулаком по столу? Швырнули салфетку на пол? Разорвали меню с криком: «Извольте обращаться ко мне Иван Павлович!»?

Рука Марины замерла на пластиковом ребре, которое производитель рекомендовал как сверхпрочное и сверхлегкое.

Я отложил кожаную папку и покорно ответил:

– Нет. Никакой Вероники. Не после того, что она мне на репетиции сделала.

– Мне больше по душе мясо!

Марина покачивала крышкой, как бы предлагая выбирать Даше: оставит она чемодан раскрытым здесь – или закроет и поедет, согласно их плану.

– У нас «Лобстерхаус», – пафосно напомнил официант.

Даша поняла жест:

– Постойте, – взвизгнула маменька, – если я все это съем, куда граммы денутся?

Халдей уставился на Николетту.

– Если ты против, значит нет.

– Простите, я не понял.

– Я против. Мягко говоря.

– Боже! Вы соображаете как страус, – обозлилась маменька, – вес порции указан?

– Никакой Вероники, – подвела черту Даша.

– Да, естественно, возле каждого блюда, – закивал парень.

Марина захлопнула чемодан, выставила код и, словно чемодан не весил ничего, сдернула его с кровати.

– Если съем еду, то куда денутся граммы?

2

– Они попадут в ваш желудок, – окончательно растерялся юноша.

Вера Марковна заглянула в режиссерское управление.

– Вы не правы, голубчик, – вздохнул Владимир Иванович, – через два-три часа еда… кхм, да, ну в общем, того!

– Мне столько времени не надо, – ажитированно перебила его Николетта и обратилась к официанту, – милейший, у вас есть калькулятор? Ну-ка, дайте его сюда!

– А что это репетиции с Беловой все поотменялись? Мадам опять в бреду?

Ольга отозвалась, не поднимая лицо от телефона – в фейсбуке с мощью и скоростью, как говно из прорвавшейся канализации, лились комментарии по поводу «Сапфиров», у Ольги алели уши:

Тоненьким пальчиком маменька потыкала в кнопки счетной машинки, услужливо протянутой официантом. Нежным голоском она комментировала свои вычисления:

– Белова трешку взяла.

– Надо иметь вес пятьдесят килограммов, мне не хватает… шестьсот пятьдесят граммов, пусть, для верности, семьсот… Ага… следовательно, так, двести, плюс тридцать, прибавим девяносто пять… Фу! Записывайте заказ! Салат из тунца, стейк из акулы, риетиз лососо и… э… кусок хлеба сколько весит?

– Десять граммов, – поклонился официант.

Трешкой в театре назывался ежемесячный трехдневный больничный. Он был положен каждой танцовщице согласно менструальному циклу: дамы приятные во всех отношениях обычно называют это «женские дни».

– Супер, – захлопала в ладоши маменька, – как раз его и не хватало. Ну, что стоите, бегом на кухню! Айн, цвай, драй!

Но Вера Марковна не убралась.

– Морозова трешку тоже взяла, – снова забросила удочку.

– Ты решила поесть и встать на весы, – догадался я.

– Именно так, – забила в ладоши маменька, – прыгну на педальки, и грабельки зацепят игрушку! Хочу зайчика! Вы тут посидите, а я сбегаю руки помою.

И хотя ученые давно отметили, что у женщин, работающих в одном коллективе, нередко наступает синхронизация цикла, в такт циклу доминирующей альфа-самки, Ольга клюнула. Тотчас вскинула от фейсбука глаза – в них промелькнуло дурное предчувствие:

– Блядь.

Николетта метнулась в сторону туалета. Владимир Иванович крякнул:

– Эти жопы что-то затеяли, – мрачно предрекла Вера Марковна.

– Эх, Ванек, Нико необыкновенная! Я с ней молодею! Как приятно доставлять человеку радость. Все мои прошлые бабы ей в подметки не годятся. Никаких желаний у них не было. Поведешь в кабак, глаза в пол опустят и ноют: «Ой, как дорого, пошли домой, суп есть, зачем в ресторане сидеть!» Тьфу! А Нико! Огонь! Я ее на руках носить буду!

3

Тут у Владимира Ивановича вновь ожил мобильный, отчим глянул на дисплей, и снова его лицо стало жестким.

Петр повернул телефон экраном к Свете.

– Алло! Опять! Почему не пристрелил? Как это нет патронов! Принесите со склада! Надоели! Что? Хорошо, предлагаю другой вариант: если нельзя пристрелить, можно придушить! Чем, чем! Да веревкой, ремнем, шнурками, простыней, подушкой… Вы работать будете? Нет, сам не приеду, имею я право на медовый месяц? Вот-вот, сделайте шефу подарок, живенько разберитесь с этими… ну ты понял, чудаками.

– Ира, – сказала она.

Высказавшись, отчим сунул трубку в карман и шумно выдохнул.

– А вы кем работаете? – я решился задать мучивший меня вопрос и положил на стол мобильный.

– А это кто? – показал пальцем на Бориса.

Владимир Иванович схватил стакан с водой, залпом осушил его и ответил:

– Мужик какой-то. Не знаю.

– Кавалер ее, – подсказал Петр.

– Бизнес у меня, Ванек, я хозяин, плачу налоги и сплю спокойно.

– Иркин? Ни разу его не видела.

– Принесли еду? – закричала Николетта, подбегая к столику. – Я твердо намерена получить зайку. Фу, Вава, какой у тебя страшный телефон. Когда купишь приличный?

Николетта схватила мой сотовый, повертела его, потом открыла сумочку и достала пудреницу, я занялся едой.

– Ездили вместе в Грузию.

– Ира не говорила мне, что с кем-то ездила.

Спустя сорок минут мы снова подошли к весам.