– Н-да? У меня все тоже, епта, непредсказуемо, уверяю тебя. Поставщики на ушах. Пять шоферов слились. Все говорят, линия фронта сдвинется на юг.
– Помнишь, как мы в монастыре сделали? Водопад?
Рокси улыбается, посмеивается. Кайфовые времена были, проще, счастливее.
– Настоящая командная работа, – говорит она.
– Я думаю, можно повторить, – говорит Матерь Ева. – Только помасштабнее.
– То есть?
– Мое… влияние. Твоя бесспорная сила. Я всегда чувствовала, что тебе предстоят великие дела, Роксанна.
– Я совсем бухая, – говорит Рокси, – или ты еще больше гонишь, чем обычно?
– Здесь поговорить не удастся… – И Матерь Ева переходит на шепот: – Но, по-моему, Татьяна Москалева скоро исчерпает свою полезность. Для Святой Матери.
Охххххххх. Ой.
– Ты серьезно?
Матерь Ева еле-еле кивает:
– Она неуравновешенна. По-моему, через несколько месяцев страна будет готова к новому руководству. А мне здесь доверяют. Если я скажу, что возглавить страну должна ты…
Рокси чуть не гогочет:
– Я? Евка, ты со мной знакома?
– И не такие чудеса бывают на свете, – возражает Матерь Ева. – Ты уже вождь великих множеств. Приходи ко мне завтра. Все обговорим.
– Сама себе яму роешь, – отвечает Рокси.
После этого Рокси надолго не задерживается – только чтоб видели, как она с приятностью проводит время и жмет клешни паре других бесславных Татьяниных корешей. Слова Матери Евы ее задели. Перспектива сладкая. Очень сладкая. И впрямь отличная страна.
Репортеров, слоняющихся по залу, Рокси сторонится – репортера всегда, епта, видно, у них рожи голодные. Есть, правда, один, она его видела в интернете, вот он ей по кайфу, так бы и вылизала его всего до костей, но мужиков на свете пруд пруди, тринадцать на дюжину. Особенно если Рокси – президентка. Она бормочет себе под нос:
– Президентка Монк.
И сама над собой ржет. Но все же. Не исключено.
Так или иначе, сегодня лучше не вникать. Сегодня у Рокси работа – непраздничная, недипломатическая, нормальная такая работа. Солдат, или особый представитель, или кто там – короче, кто-то из ООН – хочет встретиться в укромном месте, перетереть за обход блокады на Севере, чтоб поставки не прекращались. Стрелку забил Даррелл, он который месяц рулит операционными вопросами, не высовывается, умничка, налаживает связи, следит, чтоб фабрика работала, хоть у нас тут и война. Иногда у мужика это получается лучше, чем у женщины, – мужики не такие угрожающие, они дипломатичнее. Но ударить по рукам должна лично Рокси.
Дороги темны и петляют. Фары – единственные лужи света в черном мире; ни фонарей, ни даже деревенек с горящими окнами. Едрен батон, начало двенадцатого – а как будто четыре утра. От города ехать больше полутора часов, но Даррелл прислал понятные инструкции. Рокси без особого труда находит съезд, катит по неосвещенному проселку, паркуется перед очередным шипастым замком. Все окна темны. Никаких признаков жизни.
Она перечитывает сообщение Даррелла. Зеленая дверь будет открыта. Рокси выпускает искру на ладонь, освещает путь, и вот она, облупившаяся зеленая дверь в стене конюшен.
Пахнет формальдегидом. И антисептиком. Коридор, железная дверь с круглой ручкой. По краю рамы сочится свет. Ага. Пришли. В следующий раз она им, сука, скажет, чтоб не забивали стрелок во тьме кромешной посреди неведомо чего, она же навернуться тут могла и шею себе сломать. Рокси крутит ручку. А за дверью что-то странное – самую чуточку странное, на морщинку меж бровей. В воздухе вкус крови. Крови, и химикатов, и такое чувство… как бы это?.. будто здесь только что подрались. Будто здесь всегда только что подрались.
Она открывает дверь. Комната затянута полиэтиленом, столы, медицинская аппаратура, и Рокси подозревает, что Дарреллу сказали не всё, и как раз успевает испугаться, но тут кто-то хватает ее за плечи, а кто-то еще набрасывает мешок ей на голову.
– Вот-вот, только лишь с мозгами… Остальным-то меня судьба не наградила.
Она бьет током со всей дури – кто-то там точняк мощно схлопотал, кто-то падает, кто-то кричит, – и Рокси готова ударить снова, разворачивается, тянет мешок с головы, и крутится на месте, и бьет в воздух куда попало. Орет:
Варя, сморщив лицо, в таких случаях косилась на свои крупные бедра и полные колени. Он никогда ее не утешал. Пробовал вначале, но получил в зубы. Счел, что врать другу и напарнику неправильно, и заткнулся…
– Так что там, Володя?
– Только троньте, блядь! – И сдергивает мешок.
– Ее словно переехали на машине, – проговорил тот слабым голосом. – Под одеждой видно не было, но…
И тогда кровь и железо расцветают в затылке, потому что Рокси заехали по голове, никогда в жизни ее так не били, последняя мысль: “Леопард, ручной”. И Рокси летит в ночь.
– Что но?
Климов закатил глаза. Ему не терпелось убраться отсюда. Рядом с жертвой он все осмотрел и ничего не обнаружил: ни окурка, ни пуговицы. Чуть дальше того места, где было обнаружено тело, в лесополосе работают оперативники и криминалисты. Пока безрезультатно.
Даже в полусне она понимает, что ее режут. Она сильная, всю жизнь была, всегда боец, и сейчас она сражается со сном, как с тяжелым мокрым одеялом. Ей все грезится, будто кулаки у нее сжаты, и она пытается их разжать, и если удастся шевельнуть руками в реальном мире, она точно проснется, и тогда прольется кровь, тогда на них с небес обрушится боль, тогда Рокси прорвет дыру в небесах и низвергнет на землю пламя. С ней творится что-то плохое. Хуже не придумать. Проснись, сволочь. Просыпайся, епта. А ну, подъем!
– То есть она погибла в результате дорожно-транспортного происшествия? – уточнил Климов.
Она всплывает. Она пристегнута. Над ней металл, под пальцами металл, и Рокси думает: идиоты. Сейчас вся эта койка у нее загудит, потому что Рокси никого к себе не подпустит.
– Я не знаю… Крови нет. Как-то странно, – забормотал Володя.
Но нет. Пытается – а привычного инструмента нет на месте. Чей-то голос далеко-далеко говорит:
Он вообще не терпел давать преждевременных заключений во избежание путаницы. Случилось однажды, что его неосторожно оброненная фраза имела потом фатальные последствия. Если бы не дефицит кадров, его бы уволили. В итоге оставили, но нервов это ему стоило. Володя даже в нервном отделении отлежал полтора месяца.
– Что странно?
– Работает.
Климов надул огромный пузырь, лопнул его, выплюнул жвачку в обертку, скомкал и сунул в карман. Мусорить на месте происшествия было нельзя.
Но не работает, в том-то и дело, ничего не работает.
– Как будто на тот момент она уже была мертва.
Она посылает сигнал вдоль ключиц. Сила есть – слабенькая, еле барахтается, но есть. Никогда в жизни Рокси не была так благодарна собственному телу.
– Может, и была, – равнодушно пожал плечами Климов. – Вскрытие покажет.
Другой голос. Рокси его узнаёт, но откуда, откуда он и чей? Что такое – она завела себе ручного леопарда? Леопард этот придурочный бродит в ее грезах, отвянь, сука, ты ненастоящий.
Майор повернулся к мужчине, который обнаружил погибшую и вызвал полицию. Тот все еще оставался в своей машине, припарковавшись в пяти метрах отсюда. Его попросили пока не уезжать.
Павел пошел к его машине, постучал по стеклу. Когда тот с нервной улыбкой опустил стекло, спросил:
– Она просыпается. Ты поосторожней, она сильная.
– А вы не знаете, куда ведет эта дорога? Ни одного указателя.
Кто-то смеется. Кто-то говорит:
– Эта дорога ведет к дому одного очень влиятельного лица, – пояснил мужчина и потер ладонями небритые щеки. – Там не дом даже, а замок, и дорогу делали для него же. Больше там никто не живет.
– После того, что мы ей вкатили?
– А вы как оказались на этой дороге?
– Я приехал сюда, – произносит голос, который Рокси знает, – я все разрулил не затем, чтоб вы тут накосячили. Вы ее у таких сильных еще не забирали. Осторожней.
– На рыбалку ехал. – Он кивнул за спину, где на заднем сиденье были любовно разложены рыболовные снасти. – Пара прудиков осталась, которые не приватизировал наш магнат, вот я туда и езжу. Сначала круг делал, а потом мне подсказали, что дорога тут крутая есть. Я и стал тут ездить. Хоть на десять километров дальше, зато едешь себе в любую погоду, не переживаешь, что можешь в колею попасть и не выбраться.
– Ладно. С дороги отойди.
– Кто подсказал?
Кто-то снова приближается к Рокси. Они сделают ей больно – нельзя, она не даст. Она обращается к своей пасме, говорит: мы с тобой вдвоем, подруга, мы заодно. Поднатужься совсем капельку. Последнюю капельку – я же знаю, ты можешь. Давай. Мы тут за жизнь боремся, ну реально.
Ее правой руки касается рука.
– Ребята-рыбаки. Видели, когда тут строительство велось.
– Твою м-ма-а!.. – орет кто-то, и падает, и задыхается.
– Кого-то конкретно назвать можете?
Он понимал, что тянет пустышку и из вредности пристает к мужику. Дело с этим трупом – еще то. На пустой дороге, на обочине лежит труп женщины в вечернем наряде. Без внешних повреждений, но предположительно раздавленный машиной. Причем, предположительно, после смерти! Ни сумочки при ней, ни телефона.
Есть. Теперь сила внутри течет ровнее, как будто не откачали, а запрудили где-то, но запруду размывает, точно гору мусора в ручье. Ух, они за это заплатят.
Что она делала? Как тут оказалась? Где ее переехали? Дорога-то чистая. Никаких следов торможения. Ничего! Где-то убили, покуражились и сюда притащили? Но откуда?!
– Дозу выше! Дозу выше!
Климов понимал, что это потенциальный «висяк», и вредничал. А мужику, было видно, наскучило тут сидеть: и рыбалка сорвалась, и мент прицепился.
– Выше нельзя – пасму повредим.
– Нет, никого конкретно назвать не могу, – цедя сквозь зубы по слову, проговорил тот. – Было давно. Дороге этой уже три или четыре года.
– А жертва не показалась вам знакомой?
– Ты посмотри на нее. А ну быстро, выше дозу – или я сам.
– Шутите! – он даже повеселел. – Среди моих знакомых нет женщин, которые такие одежды и туфли носят.
Рокси копит в себе мощнейший разряд. Она сейчас на них потолок обрушит.
– Вы неплохо ее рассмотрели, – снова уколол Климов и склонился ниже. – Может, и бренд назовете?
– Ты глянь, что она творит.
– Чего? – Мужик отшатнулся. – Послушайте, майор!.. Вот сделай для вас доброе дело! Лучше бы мимо проехал и рыбу сейчас ловил!
Чей это голос? На языке вертится. Вот сейчас Рокси выпутается из этих ремней, повернется и увидит, и где-то в глубине души она уже знает, кого увидит и что.
– Ладно, поезжайте. Ваши данные у меня есть. Если что, позвоню.
Что-то долго механически бибикает.
Мужик быстро поднял стекло, вдарил по газам и укатил. Куда бы вы думали? Рыбу ловить. Происшествие на дороге и въедливый майор не повлияли на его планы. Он должен был опробовать новенькие снасти.
Глядя вслед его машине, Климов даже немного позавидовал. У него не было никаких подобных привычек. Нет, имелась одна, но Алена считала ее глупой.
– Красная зона, – говорит кто-то. – Встроенное предупреждение. Мы ее передознули.
Он очень любил бродить босиком по траве в своем парке. Мог час ходить, забыв о времени. Но сейчас апрель. До травы, согретой солнцем, еще ой как далеко!
– Продолжай.
– Я поеду в дом, который там. – Он ткнул пальцем в ленту дороги, ныряющую за сосны. – Необходимо переговорить с жильцами. Вдруг эта нарядная дама оттуда?
И сила оставляет Рокси так же внезапно, как накатила. Будто выключателем щелкнули.
Климов еще раз просмотрел фото жертвы, которые сделал на телефон, сел в свою машину и поехал. Сколько он проехал, когда ему снова пришлось остановиться? Пять километров и сто двадцать два метра. Он выбрался из машины, которую припарковал прямо напротив развороченной обочины, осмотрелся и сразу набрал коллег.
Рокси хочет закричать. И не может.
– Вам необходимо подъехать, – повторил он твердо, выслушав недовольное брюзжание. – Да, согласен, что не факт. Но слишком тут некрасиво: и сколки стекла, и крохотные фрагменты краски, и следы обуви. Могу ошибиться, но есть что-то похожее на кровь. Так что без лишнего нытья дуйте сюда. А я поеду дальше…
На миг тонет в черной тине, а когда с боем вырывается наружу, ее уже режут – деликатно, будто любезность оказывают. Она вся онемела, ей не больно, но она чувствует, как под ключицу входит нож. А потом они касаются пасмы. Даже сквозь онемение, и паралич, и грезы полусна боль прошивает все тело пожарной сиреной. Чистая, белая боль, словно очень осторожно, слой за слоем стесывают глазные яблоки. Лишь спустя минуту крика Рокси понимает, что происходит. Они приподняли поперечно-полосатую мышцу вдоль ключиц и пилят, волокно за волокном отделяют от нее.
В дом, ворота во двор которого венчали конец дороги, Климов попал через двадцать минут. Далеко было ехать! Забился человек в глушь. Личный крохотный парк с сиренью, липами и зарослями можжевельника показался ему с носовой платок в сравнении с лесом, раскинувшимся вокруг дома. Огромные сосны, дубы, лужайки, и все это без конца и края, куда голову ни поверни!
В далекой дали кто-то спрашивает:
– Потеряться легко, – пробубнил он себе под нос и нажал кнопку звонка на кованых воротах.
– Она разве должна кричать?
Ворота открылись как по волшебству. Климов пошел по выложенной камнем дорожке к дому. Его встречал дворецкий. Ну, а как же! Если замок и лес вокруг, то непременно дворецкий. И пруд с лебедями. Последнего он не видел, но почему-то был уверен, что тот есть.
Кто-то другой отвечает:
– Следуйте за мной, – скомандовал сухощавого вида мужчина, внимательно изучив его служебное удостоверение.
– Давай, не отвлекайся.
Его вели долго. Коридорами, напоминающими ломаные линии. Комнатами, в которых Климов рассмотрел больше музейного, нежели жилого. Наконец вывели на балкон – теплый, уставленный кадками с пальмами. Там-то он и увидел эту женщину: красивую, в красивых многослойных одеждах яркого изумрудного цвета и белоснежном тюрбане на голове.
Она знает эти голоса. Она не хочет их знать. То, чего не хочешь знать, Рокси, в итоге тебя и убьет.
– Добрый день, – мягко улыбнулась она, протягивая ему ладошку. – Вы из полиции?
Когда рассекают последнее волокно на правой ключице, все тело говорит “пау”. Больно, но затем приходит пустота – и пустота хуже. Словно Рокси умерла, но еще слишком живая, поэтому не замечает.
Они вынимают пасму, и веки у Рокси поднимаются. Она знает, что теперь видит взаправду, что ей не мерещится. Видит пасму – полосу мяса, источник питания, от которого Рокси работала. Пасма дергается и извивается, хочет назад, в Рокси. Рокси тоже хочет ее назад. Свое “я”.
– Так точно. – Климов неожиданно для себя поцеловал протянутую руку.
Слева голос.
– Что-то случилось? – Женщина протяжно зевнула, нисколько не смущаясь. – Вчера здесь проводился благотворительный концерт, после него фуршет. Последние гости разъехались в половине четвертого. Всех проводи, всем улыбнись. Я так устала!
Леопард говорит:
– Понимаю. – Климов сдержанно улыбнулся, на самом деле ничего не понимая. – Я недолго.
– Давай, не отвлекайся.
Он достал телефон, открыл фотографию мертвой женщины и протянул его хозяйке.
– Точно не надо тебя усыплять?
– Взгляните, может, это кто-то из ваших гостей.
– Говорят, результаты лучше, если я понимаю, получилось или нет.
В первое мгновение она отшатнулась, сильно побледнела и какое-то время сидела, не двигаясь и не делая попытки снова взглянуть на фото.
– Это да.
– Вы ведь все равно не отвяжитесь, – пробормотала она минуту спустя и повелительно шевельнула пальцами. – Позвольте еще раз взглянуть.
– Ну и давай тогда, не тяни.
Климов подчинился. Дама в изумрудных одеждах его не раздражала даже притом, что у нее был личный лес, дворецкий и пруд с лебедями. Последнего он не видел, но должен же он был быть!
И хотя череп у Рокси в тисках, а в шее битком ржавых шестеренок, она поворачивает голову и одним глазом видит. И одного взгляда хватает. Мужчина лежит на соседнем столе, подготовлен к имплантации, – это Даррелл; рядом на стуле – Берни.
– Нет. Этой дамы точно не было, – выдохнула она с облегчением.
Тут, сука, леопард, дребезжат болтливые нейроны в мозгу. Я ж тебе говорю, тут где-то, сука, леопард. Завела себе ручного леопарда, идиотка тупая, знаешь ведь, что бывает. Клыки дерут горло, везде кровища, сама заслужила, нечего было с леопардом тетешкаться. У леопарда пятна, Рокси, не отмоешь добела… или это про кобеля было? Ну, короче, пофиг. Заткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнись, говорит она мозгу, дай подумать.
– Вы уверены? – Климов еле сдержал разочарованный вздох, убирая телефон в карман кожаной куртки.
– Абсолютно! – Она указала пальчиком на его карман, где скрылся телефон. – Во‐первых, маникюр…
На нее теперь внимания не обращают. Трудятся над Дарреллом. Ее зашили – может, для порядка, а может, хирурги не могут не зашить рану, которую сами и нанесли. Может, им папка велел. Вот он. Ее папка. Должна же была сообразить, бляха-муха, что папке мало будет просто остаться в живых. За все нужно мстить. Рана за рану. Синяк за синяк. Унижение за унижение.
– А что с ним не так?
Рокси старается не плакать, но понимает, что плачет: из глаз подтекает. Охота размазать их по грязи. В руки, ноги, пальцы возвращается чувствительность, в теле звенит, и пусто, и ноет, и у Рокси лишь один-единственный шанс, потому что Дарреллу совершенно ни к чему оставлять ее в живых, но, может, если ей подфартит, он считает, что она уже умерла. Сволочная змея в траве, сволочное говно на земле, сволочная мразь Даррелл.
– Ничего! Его просто нет у этой мертвой женщины. И прическа! – возмущенно фыркнула хозяйка.
Берни говорит:
– А что прическа?
– Ну как?
– Эта химическая завивка, или что там у нее на голове. – Она брезгливо поморщилась. – Среди моих гостей не было женщин с такими волосами.
Один врач отвечает:
– Понятно…
– Хорошо. Отличная совместимость тканей.
Климов повторил сдержанную улыбку, кивком поблагодарил и повернулся, чтобы уйти.
Взвывает дрель – Дарреллу в ключицах сверлят дырочки. Громко. Рокси слегка уплывает – время есть, времени нет, часы на стене что-то слишком торопятся, Рокси чувствует все тело, едрен батон, ее даже не раздели, ну вот кто так делает, однако это хорошо, это полезно. Когда дрель взвывает снова, Рокси выворачивает правую руку из мягких ремней.
– Что вам понятно, ну вот что вам понятно? – возмутилась женщина ему в спину. – Понятно ему! Мне вот лично ничего не понятно!
Приоткрыв один глаз, осматривается. Давай-давай, помедленней. Левая рука свободна, по-прежнему никто ничего не замечает, все нависли над ее братцем. Левая нога. Правая нога. Рядом поднос, и Рокси цапает пару скальпелей и бинты.
– Что именно?
Павел притормозил и обернулся, насторожившись. Он уже предвидел, что она сейчас начнет ругать его за раннее вторжение, нарушение личного пространства и тому подобное, за что сейчас реально можно получить.
На соседнем столе какой-то кризис. Бибикает аппаратура. Пасма сама собой бьет током. Умница, думает Рокси, умница, девочка моя. Один хирург падает, другой матерится по-русски и бросается делать первому непрямой массаж сердца. Открыв оба глаза, Рокси прикидывает расстояние до двери. Хирурги орут и требуют лекарств. На Рокси никто не смотрит, она всем до фонаря. Хоть бы и подохла сейчас – им плевать. Может, она и подыхает, по ощущениям похоже. Но она не подохнет здесь. Рокси сбрасывается вбок со стола, жестко приземляется на коленки, на корточки – этим всем хоть бы хны. Она задом отползает к двери, припадая к полу, не отводя от них взгляда.
– Как на этой мертвой женщине мог оказаться наряд Светочки Роговой?! – Ее припухшие от недосыпа глаза широко раскрылись. – Мне непонятно! А вам?
У двери находит свои ботинки, натягивает, тихонько всхлипнув от облегчения. Вываливается за дверь. Под коленками свело, от адреналина все тело звенит. Машины во дворе нет. Прихрамывая, Рокси убегает в лес.
Климов похолодел и подумал: ну вот, началось!
Тунде
Он вернулся к креслу, в котором восседала не выспавшаяся дама в изумрудных одеждах, и, чуть склонившись к ней, переспросил:
У парня полный рот стекла.
– Чей наряд на мертвой женщине?
Глотку пронзает тонкий, острый, прозрачный осколок, блестит слюной и слизью, и друг этого парня дрожащей рукой пытается вынуть стекло. Видно плохо, он светит фонариком с телефона, лезет пальцами парню в рот, а тот давится и старается не шевелиться. Получается лишь с третьей попытки, и друг достает осколок двумя пальцами. Два дюйма. На осколке кровь и мясо – кусок глотки на конце. Друг откладывает стекло на чистую белую салфетку. Другие официанты, шеф-повар и дневальные хлопочут как ни в чем не бывало. Тунде фотографирует восемь осколков на салфетке.
– Светланы Роговой. Она должна была вчера присутствовать на моем вечере, но не приехала. Вместе со своим женихом. – Тут женщина слегка сморщилась. – Собираются пожениться, но явный мезальянс: он моложе Светочки на десять лет. Вроде и любит ее, и красиво ухаживает, но… Не верю!
Непотребство на приеме он тоже снимал – камеру держал низко, у бедра, будто просто на руке болтается. Официанту всего семнадцать. Он такое уже видел, слышал, но самому досталось впервые. Нет, идти ему некуда. У него родня в Украине, примут, если он сбежит, но при переходе границы могут и пристрелить – времена-то нервные. Он все это рассказывает, утирая кровь с губ.
– И они не приехали?
Произносит тихо:
– Нет. Хотя из дома выезжали. Светочка присылала мне сообщение. Оно у меня даже сохранилось.
– Виноват я, нельзя говорить, когда президентка говорит.
Хозяйка грациозно изогнулась в сторону дверного проема, ведущего на теплый балкон размером с гостиную Климова, и громко крикнула:
Он уже всхлипывает – от шока, от стыда, от страха, от унижения, от боли. Знакомые чувства, Тунде знает их с того самого дня, когда к нему прикоснулась Энума.
– Таня, принеси мой телефон!
В заметках для книги он пишет: “Поначалу мы не говорили о своей боли, потому что это не по-мужски. А теперь не говорим, потому что нам страшно, и стыдно, и одиноко, и надежды нет, каждый из нас одинок. Не поймешь, когда первое обернулось вторым”.
Таня явилась с телефоном через мгновение, Климов даже до двух не успел сосчитать. Либо уже стояла наготове с телефоном, либо обладала способностью перемещаться со скоростью света.
Официант, которого зовут Петр, что-то царапает на бумажке. Сует ее в руку Тунде, сжимает ему кулак. Долго глядит Тунде в глаза – вот-вот поцелует, что ли. И Тунде ему позволит: всем этим людям нужно утешение.
Хозяйка полистала переписку со Светланой Роговой, нашла вчерашнее сообщение и показала ему. Да, все верно. Рогова написала ей, что они выезжают. И было это в двадцать пятнадцать.
Официант говорит:
– Не уходите.
– Мы собирали всех к девяти вечера, но заранее знали, что половина гостей опоздает. Поэтому концерт должен был начаться в десять. Светочку с ее плейбоем мы ждали до десяти часов десяти минут. Они не приехали, и концерт начался без них. Знаете, честно, я была несколько раздражена, – нехотя призналась дама, возвращая телефон прислуге. – Света должна была прилично отстегнуть на благотворительность. Мы заранее оговаривали суммы. Приблизительные, конечно. А она не явилась… Но потом я закрутилась, и как-то у меня выпало, что их нет. Народу собралось много. Мне, как хозяйке, было совершенно некогда.
Тунде отвечает:
– Я останусь, сколько вам нужно. Если хотите – пока не закончится праздник.
– Так что с нарядом? Как вы могли знать, если она не приехала? – спросил Павел.
Петр говорит:
– Таня, телефон!
– Нет. Не бросайте нас. Она будет выгонять журналистов из страны. Прошу вас.
Горничная тут же вложила мобильный в ее растопыренную ладонь. Хозяйка снова принялась листать и наконец нашла фото.
Тунде спрашивает:
– Вот. За пару минут до того, как они выехали, Светлана сделала селфи и прислала мне. Черный шелковый комбинезон и туфли еще вчера принадлежали Светлане. Как, позвольте спросить, они оказались на мертвой женщине без маникюра и прически?
– Что вы слышали?
– Она могла купить тот же самый наряд и…
Но Петр твердит одно:
Она не позволила ему закончить и расхохоталась – зло, с надрывом.
– Прошу вас. Не уходите. Прошу вас.
– Издеваетесь?! – Ее глаза раскрылись шире. – Второго такого комбинезона нет! Светлане его отшивали в Милане на заказ.
– Я не уйду, – говорит Тунде. – Я не уйду.
– Даже так… – пробормотал Климов.
Он отлучается покурить на задах кухни. Поджигает сигарету – пальцы дрожат. Он знаком с Татьяной Москалевой, она была с ним любезна, и поэтому он думал, будто понимает, что тут творится. Предвкушал новую встречу. А теперь рад, что не представился случай напомнить о себе. Тунде достает из кармана бумажку, которую дал Петр, смотрит. А там тряскими печатными буквами: ОНИ БУДУТ НАС УБИВАТЬ.
Он тут же подумал, что пруд с лебедями точно есть. И зоопарк наверняка с тиграми и питоном. Твою мать, а!
Из боковой двери Тунде фотографирует людей, расходящихся с приема. Пару контрабандистов, торгуют оружием. Спеца по биологическому оружию. Какой-то бал Всадников Апокалипсиса. В машину садится Роксанна Монк, королева лондонского преступного клана. Видит, как Тунде снимает, и губами складывает ему: “Отъе. Бись”.
– Именно так, молодой человек.
Она вздохнула и покусала нижнюю губу, видимо, чтобы вернуть ей цвет и сочность. Спросонья ее рот напоминал бледно-синее пятно.
В три часа ночи, вернувшись в гостиницу, он отсылает материал в Си-эн-эн. На фотографиях мужчина слизывает коньяк с половиц. Стеклянные осколки на салфетке. Слезы на щеке у Петра.
Утром, в самом начале десятого Тунде просыпается не пойми от чего; в глазах песок, спину и виски́ щиплет от пота. Тунде проверяет почту – интересно, что сказал ночной редактор. Тунде все материалы с приема первым делом обещал Си-эн-эн, но если будут слишком кромсать, он отдаст кому-нибудь другому. Пришло письмо – всего две строчки:
– И туфли… Это ее. Мы вместе гуляли по бутикам, когда она их покупала. Туфли ручной работы. Может, еще существовали размеры, но… сильно сомневаюсь, чтобы эта женщина с вороньим гнездом на голове и ненакрашенными ногтями могла себе позволить купить туфли за сто пятьдесят тысяч евро.
“Тунде, прости, мы пас. Отличный репортаж, блестящие фотки, сейчас мы такое не продадим”.
Климов чуть не задохнулся и тут же подумал, что вряд ли это пруд, скорее озеро. Там не только лебеди, но, возможно, и форель, и лотосы.
Ладно. Тунде отправляет еще три письма, принимает душ и заказывает кофейник крепкого кофе. Листает международные новости в интернете – по Бессарабии ничего такого, никто его не опередил, – и тут ему отвечают. Он читает. Еще три отказа. Та же история – пошаркаем ножками, толком ничего не скажем, что-то мы не видим тут сюжета.
– Вы ведь найдете ее, так? – Голос женщины сделался вполне нормальным, исчезла кичливость, появилась тревога. – Света пропала. И с ней сто процентов случилась беда.
Да и пожалуйста, зачем ему СМИ? Он зальет на ютуб.
– Почему вы так думаете?
Тунде коннектится к гостиничному вай-фаю, и… нет ютуба. Только краткое сообщение – дескать, этот ресурс недоступен в вашем регионе. Ладно, тогда через VPN. А шиш тебе. Мобильный интернет. Та же фигня.
Он, между прочим, тоже так думал.
Тунде вспоминает, что сказал Петр: “Она будет выгонять журналистов из страны”.
– Эти вещи она ни за что не отдала бы никому. Их можно было снять со Светы только мертвой!
Если отправить материалы по электронной почте, их перехватят.
Тунде записывает DVD. Все фотографии, все видео, свой комментарий.
Кладет в мягкий курьерский конверт и задумывается. Куда слать-то? В итоге пишет на ярлыке имя и адрес Нины. Внутрь вкладывает записку: “Храни, пока не заберу сам”. Тунде и прежде кое-что у нее оставлял – заметки для книги, путевые дневники. Надежнее у Нины, чем таскать с собой или бросить где-нибудь в пустой квартире. Тунде договорится с американским послом, чтоб сложили в диппочту.
Глава 3
Если Татьяна Москалева и впрямь добивается того, чего она, судя по всему, добивается, ей пока не стоит знать, что Тунде все задокументирует. У него один-единственный шанс. Журналистов выставляли из разных стран и за меньшие грехи, и Тунде не обманывается: будет плевать, что он некогда с ней кокетничал.
Вадик поежился от холода, сквозившего из зарешеченного окна, и покосился на странного вида мужчину, сидящего на скамейке напротив.
– Что, пижон?.. – оскалил тот щербатый рот. – И таких, как ты, сажают?
Сажают? Почему? Куда?
Ближе к вечеру у него в гостинице забирают паспорт. Да это у нас тут просто новые правила безопасности, времена-то сложные.
Он с силой зажмурился и потер лицо ладонями. Потрогал голову и охнул от боли. На макушке была огромная шишка. Очень большая, размером с куриное яйцо. Как это случилось?
Большинство не приписанных к корреспондентскому пункту уже разъезжаются из Бессарабии. На северном фронте осталось несколько военных репортеров в бронежилетах, но сообщать, пока бои не начались всерьез, особо нечего, а игры мускулами и угрозы тянутся уже пять с лишним недель.
Не открывая глаз, он попытался вспомнить. А когда удалось, тут же бросился к двери и забарабанил по ней кулаками.
Тунде не уезжает, хотя ему предлагают нехилые суммы за поездку в Чили – надо взять интервью у антипапы, выслушать ее мнение о Матери Еве. Всё новые мужские террористические группировки заявляют, что озвучат свой манифест, только если Тунде явится и запишет лично. Тунде не уезжает и берет десятки интервью у горожан по всему региону. Учит основы румынского. Коллеги и друзья спрашивают, на кой ляд, и он объясняет, что работает над книгой о Республике Женщин, а они пожимают плечами и говорят: “Ну ладно тогда”. Он ходит на службы в новые церкви – и видит, как их приспосабливают для новых целей или рушат старые. Он сидит в кругу при свечах, в подвале, и слушает, как священник ведет службу по прежнему канону – с сыном, а не матерью. После службы священник заключает Тунде в долгие крепкие объятия, прижимается к нему всем телом и шепчет:
– Чего хулиганишь?
– Не забудьте нас.
В крохотное окошко, распахнувшееся на уровне лица Вадика, заглянуло усталое лицо пожилого мужчины.
Не раз и не два Тунде говорят, что местная полиция больше не расследует убийства мужчин. Если обнаружен мужской труп, считается, что это отряд мстительниц по заслугам уплатил убитому за прошлые деяния.
– Почему я здесь? Что случилось?
– Даже мальчик, – говорит отец в жарко натопленной гостиной в одной западной деревне, – даже мальчик, всего пятнадцать лет, – что он мог наделать в прошлом?
– А ты не помнишь? – тот изумленно округлил глаза. – Как на полицейских бросался?
Об этих интервью Тунде в Сети не упоминает. Понимает, чем кончится: стук в дверь в четыре утра, спешная погрузка на первый же самолет за границу. Об этой новой стране он пишет, точно турист-отпускник. Каждый день постит фоточки. В комментариях уже закипают: а где новые видосы, Тунде, где занятные репортажи? Но если Тунде исчезнет, подписчики заметят. Это важно.
– Нет. – Он почувствовал, что бледнеет. – Когда? При каких обстоятельствах? Где я вообще?
Тунде в стране шестую неделю, и тут новая Татьянина министр юстиции дает пресс-конференцию. Слушателей негусто. В зале душно, стены оклеены бежево-коричневыми текстурными обоями.
– Ты в полиции, парень. А на остальные вопросы тебе следователь ответит.
– Следователь? Почему следователь? Я же пострадавший! У меня на голове шишка! Адвокат… Мне нужен адвокат! – завопил он, начиная припоминать.
– После недавних возмутительных выступлений террористов по всему миру, после того, как нашу страну предали мужчины-коллаборационисты, мы вводим новые юридические меры, – объявляет она. – Слишком долго наш народ страдает от рук тех, кто пытается нас уничтожить. Нам незачем гадать, как они поступят, если победят, – мы всё это уже видели. Мы должны защитить себя от тех, кто может нас предать… Поэтому сегодня вступает в действие новый закон: в паспортах и других документах всех мужчин страны должен присутствовать штамп с именем опекунши. Для любой поездки мужчине требуется письменное согласие опекунши. Мы знаем, на что способны мужчины, и не можем допустить, чтобы они объединялись… Все мужчины, не имеющие сестер, матерей, жен, дочерей или других родственниц, которые могли бы взять их под опеку, обязаны явиться в отделы полиции, и оттуда их направят в рабочие бригады, где все они будут скованы кандалами в целях защиты широкой общественности. Мужчина, нарушивший требования нового закона, будет приговорен к высшей мере наказания. Это также касается иностранных журналистов и прочих работников.
– Нужный человек освободится от дел минут через двадцать, вызовет тебя на допрос, тогда и адвокат будет. А пока не шуми, не хулигань. Не в твоих интересах.
Мужчины в зале переглядываются – их с десяток, иностранных журналистов, работающих с тех еще пор, когда страна была зловещим перевалочным пунктом для торговцев людьми. У женщин такие лица, будто они разом ужасаются, ободряют и утешают. “Не переживайте, – как бы говорят они. – Вряд ли это надолго, а пока мы вас выручим”. Кое-кто из мужчин скрещивает руки на груди – обороняется.
Окошко захлопнулось. Вадик вернулся на жесткую скамью. Щербатый мужик в грязной рваной одежде смотрел на него с любопытством.
– Мужчинам запрещается вывозить из страны деньги и другое имущество.
– Что, и правда ничего не помнишь? – с сомнением покачал он головой.
Министр юстиции переворачивает страницу. У нее там длинный список прокламаций мелким убористым шрифтом.
– Нет. Вы видели что-нибудь, когда меня привезли? Что хоть было то?
Отныне мужчинам запрещается водить автомобили.
– Вообще-то, нас с тобой одновременно доставили. Только на разных машинах. – Мужик почесал шею, заросшую грубыми седыми волосами. – Ты орал, брыкался и все звал какую-то Свету.
Отныне мужчинам запрещается владеть бизнесом. Иностранные журналисты и фотографы должны быть наняты женщиной.
Света! Внутри образовалась огромная ледяная яма, засасывающая все его мысли. Где она? Как он мог попасть в полицию? Как вообще…
Отныне мужчинам запрещается в отсутствие женщины собираться больше трех, даже в помещениях.
И тут он все вспомнил! Вчерашний вечер, их неспешная езда по загородной дороге – ровной и гладкой, как стекло. Разбитая машина на обочине. За рулем окровавленная женщина. Света просит его посмотреть, в чем дело, и по возможности помочь бедняжке. Он выходит из машины. Говорит Свете закрыться и не выходить.
Отныне мужчинам запрещается голосовать – поскольку многие годы насилия и деградации доказали, что мужчины не способны управлять и командовать.
Он предвидел, что это какая-то дрянь! Развод! Его же шантажировали, предъявляли требования – страшные, невыполнимые. Он не отказывался. Пока молчал, но не собирался ничего делать. Именно поэтому велел Свете оставаться на месте, а сам пошел к машине.
В случае публичного нарушения мужчиной одного из этих предписаний женщина не только может, но обязана немедленно призвать его к порядку. Женщина, не выполнившая своего долга, будет считаться врагом государства и пособницей преступников, а ее действия – попыткой подорвать мир и гармонию в стране.
Он только успел почувствовать на своей шее чужое дыхание. Даже среагировать не смог, как его с силой ударили по голове. Отсюда и шишка.
К этим указам прилагаются несколько страниц мелких поправок, разъяснений понятия “в сопровождении женщины” и оговорок на случай крайней медицинской необходимости, поскольку они же все-таки не звери. Министр юстиции зачитывает список, и в зале становится все тише.
Но как он оказался в полиции?
Министр юстиции завершает декламацию и невозмутимо откладывает бумаги. Плечи у нее расслаблены, лицо бесстрастное.
– Я немного слышал, как у дежурки менты переговаривались, – продолжил рассказ мужик. – Вроде ты шел по трассе. Был дезориентирован. Подумали, что ты под дозой и повезли сначала в больничку, а потом сюда. Теперь жди…
– Это все, – говорит она. – На вопросы я отвечать не буду.
– Чего?
Хупер из “Вашингтон пост” говорит в баре:
Вадик попытался сглотнуть, но во рту было страшно сухо. Это от удара или ему что-то вкололи? Поэтому он показался проезжавшим мимо полицейским наркоманом?
– Мне все равно. Я отсюда валю.
И где, черт возьми, Света?!
Он это говорит уже не в первый раз. Наливает еще виски, плюхает в стакан три кубика льда, яростно взбалтывает и вновь приводит свои доводы:
– Вот придут результаты твоих анализов, тогда они станут решать, что с тобой делать. Отпустят или еще чего. – Мужик в шутливом испуге прикрыл щербатый рот грязной ладонью. – Может, на принудительное лечение отправят.
– За каким чертом торчать в стране, где нельзя делать свою работу, если на свете есть десятки стран, где можно? Что-то зреет в Иране. Вот наверняка. Двину туда.
– Я не наркоман. Вообще ни разу не употреблял, – вяло отмахнулся он. – Просто ничего не помню…
– А когда начнется в Иране, – усмехается Семпл с Би-би-си, – что, по-твоему, там будет с мужчинами?
Он и правда не помнил, как выбрался с той дороги. Как шел по трассе. Разве смог бы он пройти столько километров пешком? Он бы до утра добирался.
Хупер трясет головой:
– Не, в Иране – нет. Такого там не будет. Они не обратятся по щелчку пальцев и не уступят женщинам всё.
– А во сколько нас с вами привезли? – встрепенулся Вадик.
– Ты же помнишь, – говорит Семпл, – как они обратились по щелчку пальцев, когда низложили шаха и к власти пришел аятолла? Ты же помнишь, что такие вещи происходят быстро?