—  А она не пробовала поговорить с ним о том, что произошло? — спросил я.

Тереза всплеснула руками:

 —  Филиппинки не привыкли обсуждать проблемы со своими мужьями. А Марсела очутилась в совершенно чужом мире, она даже уяснить себе, в чем, собственно, проблема состоит, не умела. Кроме того, они и не могли общаться с Кольбейном Фьеллем. Они друг друга не понимали.

Вид у меня, наверно, сделался совсем дурацкий.

 —  Не понимали друг друга? — повторил я. —  Как же так, ведь они переписывались два года, разве нет? Разве они оба не говорили по-английски?

Отблеск печальной иронии скользнул по лицу Терезы Рённинг. Она слегка покачала головой:

 —  Кольбейн Фьелль вряд ли понимал разницу между «yes» и «по». Ему переводили все письма, и те, что он писал, и те, что получал от Марселы. А к ней в Кесон-Сити он приехал со своим норвежским другом, который знал английский и помогал им с переводом.

 —  Но это безумие! —  воскликнул я. Тереза только пожала плечами.

 —  Существуют же бесплатные языковые курсы для эмигрантов, —  заметил я.

 —  Марсела этого не знала, —  ответила Тереза. —  Может быть, и Кольбейн Фьелль этого не знал.

 —  Но хоть что-то по-норвежски она выучила за тот год, что прожила здесь?

 —  Совсем немного. Муж ее учитель был никудышный. Да ему, по-моему, не очень-то и нравилось ее желание расширить запас слов. Главное, чтобы она его распоряжения понимала, этого ему было довольно.

 —  Но ведь она, наверно, общалась с другими норвежцами? —  предположил я.

 —  Вряд ли. Кольбейна Фьелля редко навещали. А если и появлялся гость, Марселу чаще всего отправляли в другую комнату до окончания визита.

Тереза вертела в руках пустую кофейную чашку.

 —  Тех небольших познаний в норвежском, что Марсела приобрела, —  сказала она, —  она нахваталась с экрана телевизора. В основном когда показывали английские программы с норвежскими субтитрами. И когда ей вообще разрешали смотреть телевизор.

На кухне что-то упало на пол и разбилось. Вокруг нас в кафетерии жизнь текла своим чередом. Какой-то подросток выиграл семь крон в игральном автомате.

 —  Прошлым летом, —  продолжила Тереза, —  через полгода после свадьбы, Кольбейн Фьелль понял, что Марсела еще не забеременела.

Парень выиграл еще семь крон.

 —  Вот тогда-то и начался самый настоящий ад, —  закончила свой рассказ Тереза.

 —  Ив конце концов она решила с этим покончить, —  сказал я.

Тереза грустно покачала головой и повторила:

 —  Да. И в конце концов она решила с этим покончить. Она схватила пустую чашку, словно собиралась швырнуть ее в стену.

 —  Он запер ее в доме, —  сказала она. —  В воскресенье на прошлой неделе он ее избил и запер в пустой комнате на втором этаже. Наказал за какую-то якобы провинность. Это последнее, что она помнит, а потом уже  —  вся эта кровь...

Я собирался пойти к стойке и взять еще кофе, но теперь мне расхотелось.



7

 —  К тебе какая-то дама заходила, —  сказал Вегард. —  Азиатка. Сказала, ты знаешь, о чем идет речь.

Я взял у него большой конверт и положил его на полку под стойку. Позднее, когда Вегард ушел, я снова достал его. В нем было то, что я и ожидал.

«У Мюрму, помимо клуба знакомств, есть еще бюро путешествий, —  рассказала мне в кафе Тереза. —  Он предлагает поездки на Филиппины по умеренной цене. Мы с мужем заказывали через его фирму авиабилеты год назад, когда ездили навещать моих родственников. А потом нам прислали рекламные материалы «Филконтакта». На имя Ларса. Я могу сделать для тебя копию. Это занятное чтение».

Брошюры с виду были самые обыкновенные. Плохая печать, а орфография и того хуже. В пакете оказались реклама клуба знакомств по переписке «Филконтакт», списки членов клуба, информация о предстоящей групповой поездке в Манилу. А еще рекламный проспект какого-то финского журнала, поскольку фирма имела исключительные права на его распространение в Норвегии. Все материалы иллюстрированы фотографиями европейских и азиатских женщин. Финский журнал рекламируется классическим рисунком во всех отношениях «белой» невесты и призывом «Wedding Bells Are Ringing».

«Муж получил эти материалы осенью по почте, —  продолжала рассказ Тереза. —  Как будто он был не удовлетворен качеством своей нынешней жены. Как будто купил меня, точно живой товар, с правом возврата и может в любое время обменять. Именно так Мюрму и рекламирует филиппинок: «Всегда свежий товар  —  с гарантией качества!»

Я открыл брошюру.

«Ведущий в Норвегии клуб знакомств по переписке, осуществляющий свою деятельность в регионе Дальнего Востока, сегодня высылает Вам список вновь вступивших в клуб филиппинских женщин. Осенью и зимой переписка ведется, как правило, наиболее интенсивно. Желающие в преддверии пика сезона найти себе партнера на Филиппинах наверняка смогут сделать это, изучив наши новые списки. Мы представляем в них только вновь вступивших членов клуба.

Многие норвежцы уже воспользовались нашими предложениями и с нашей помощью установили знакомство с обаятельными филиппинскими девушками из добропорядочных семей. Филиппины, как известно, являются крупнейшим поставщиком «прекрасных дам».

В связи с проведением ежегодного совместного мероприятия «Место встречи  —  Манила!» мы высылаем также специальное приложение. Множество очаровательных филиппинских девушек прислали нам заявления о вступлении в клуб. Мы не публиковали ранее их имена, поскольку все они будут представлены членам нашего клуба мужского пола непосредственно во время этого «праздника знакомств».



Это будет приятный вечер с оркестром и обильно сервированным столом. Все женщины, вновь вступившие в клуб, чьи имена мы ранее не публиковали, приглашены на этот вечер. Таким образом, всем и каждому будет предоставлена возможность выбрать себе дивный цветок южных широт. Обращаем внимание, что речь идет о добропорядочных, высокоморальных женщинах, нравственные принципы которых основываются на правилах и традициях католической церкви. Тому, кто склонен полагать, что речь идет о женщинах легкого поведения и проститутках, придется переменить свое мнение о филиппинской девушке из Манилы! Это высоконравственные женщины, имеющие хорошее образование и хорошую работу.

Мы гарантируем, что Вы обретете добрую, нежную, красивую подругу на нашем вечере «Место встречи  —  Манила!».

«Наши имена оказались в картотеке Мюрму, когда мы заказывали авиабилеты, —  рассказывала Тереза Рённинг. —  Бюро путешествий и клуб знакомств для него две стороны одного бизнеса. Ларе, само собой разумеется, ругался на чем свет стоит. Позвонил Мюрму и выдал ему на полную катушку. А мне стало так обидно. За всех филиппинок, которых таким вот образом представляют желающим обзавестись женой норвежцам. Как будто все мы обязательно милые и нежные цветочки южных широт просто потому, что нас угораздило родиться на Филиппинах. Как будто все мы такие одинаковые и вовсе лишены человеческого своеобразия.

Для Мюрму такие выражения, как «добропорядочные женщины», «дивный цветок южных широт» и «католическая мораль», чисто рекламного толка. И он ими пользуется, ведь все его дело строится на том, что многие норвежцы совсем не в восторге от женщин, которые их окружают. Им не нужны жены, умеющие сами прочно стоять на ногах и самостоятельно мыслить. Они думают, стоит им только приобрести по импорту верную и покорную филиппинку, и счастье будет им гарантировано. Верно, Мюрму этот образ не с неба взял. Филиппинские девушки не приучены подвергать сомнению сказанное мужем. И все же, я думаю, многие члены клуба рискуют испытать небольшое разочарование, когда пройдет счастливое опьянение первых дней и окажется, что девушка, приведенная ими в дом, не просто бессловесная безделушка, которую можно спрятать в шкаф после употребления, но зрелая и думающая личность. И потому гарантия качества, выданная Рагнаром Мюрму, ничего не стоит», —  закончила свой рассказ Тереза Рённинг.



Аксель Брехейм вошел в вестибюль сразу после полуночи. Он был не вполне трезв. Я показал ему рекламные проспекты «Филконтакта».

Брехейм взглянул на меня, глуповато ухмыляясь.

 —  «Дивный цветок южных широт», —  сказал он. —  Разве это не прекрасно?



8

 —  Опять женщина? —  Я не столько задал вопрос, сколько констатировал факт. Педер немного откинул голову и скосил на меня взгляд из-под кустистых бровей. Потом он одновременно произвел четыре действия. Покачал головой, кивнул, пожал плечами и всплеснул руками. Главным образом, благодаря последнему он расплескал виски из стакана, к которому между делом прикладывался.

 —  В каком-то смысле, —  сказал он. —  Но не в том, в каком ты думаешь.

Педер Киберг мой ровесник. Он работает санитаром-носильщиком в «Региональной больнице», хотя ему не давали покоя лавры лауреата премии Северного Совета по литературе. Сейчас он взял отпуск за свой счет как раз для того, чтобы создать великий европейский роман всех времен и народов. Это и послужило поводом затянувшегося чуть ли не до утра застолья в мой выходной. Так или иначе, было самое начало четвертого в ночь на субботу, за окном стоял холодный январь, а наши партнеры разошлись всего лишь четверть часа назад.

Вечер мы провели вчетвером за игрой в героев японского средневековья. Я добился великой чести стать Сегуном, прославленным полководцем и фактическим владыкой громадного островного государства. В основном за счет коварства и предательства, но и рок оказался на моей стороне, потому что сперва рейд морских пиратов, а затем землетрясение внесли смятение в клан моего самого опасного соперника.

Карен Рассел

Педер, вообще-то, классный игрок в «Самураев», но в этот вечер всего через несколько часов после начала он очутился на Шикоку с маленьким отрядом и без единого корабля и вмешаться в борьбу за власть в центральных областях империи уже не мог.

Приют святой Люсии для девочек, воспитанных волками

У меня были все основания подозревать, что виной его хмурого настроения женщина. Мало кто из моих знакомых столь же неудачлив в любви, как Педер. Все его притязания встречали отказ, и всякий раз романы его заканчивались досадным выяснением отношений с представительницами прекрасного пола. В молодости он активно участвовал в студенческом движении и в семидесятые годы попал под влияние идей, которые неофеминистки привнесли в ряды политических радикалов, тех идей, что впоследствии нашли отклик среди большей части норвежского общества. И как многие другие, кому перевалило за тридцать, он постепенно понял, что одинаковая точка зрения на лозунги, выдвигаемые женским движением, и равное распределение обязанностей по мытью посуды и уборке квартиры не могут автоматически служить залогом стабильных отношений между мужчиной и женщиной.

 —  Да, дело в женщине, —  сказал Педер. —  Она сейчас живет у меня. Но мы с ней не спим. Она ночует на диване. Она вдова. Или вроде как вдова. Они не успели пожениться, а он умер. Покончит жизнь самоубийством. Я с ним познакомился прошлой осенью на университетских курсах по программированию.

Педер поднялся, словно бы в рассеянности. Подошел к окну. Поглядел в ночь. Городские огни слабо подрагивали в потоках холодного воздуха.

Посвящается маме, папе, Лорен и Кенту.
Красивый вид из окна  —  это одно из преимуществ живущих на улице Оскара Вистинга.

© Karen Russell, 2006

Но иной раз вид по ночному притихшего города может навевать чересчур грустные мысли.

 —  Через три недели ей придется уехать из Норвегии, —  продолжал Педер. —  У нее нет норвежского гражданства. Она приехала сюда по туристической визе в конце сентября или в начале октября. Двадцать четвертого января они должны были пожениться. Она беременна. А каково католичке рожать без мужа, сам знаешь. Они живут... Они жили в районе Йонсватнета. Там небольшая усадьба. Бывшая ферма. Она не в силах оставаться в доме, где он умер. Поэтому и переехала ко мне. На диван.

© Перевод. Н. Ломанова, 2018

 —  Как ее зовут? —  спросил я.

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

 —  Леонарда. Леонарда Тапанан.

 —  Ты сказал, она католичка?

 —  Католичка. Она с Филиппин.



Ава борется с аллигатором

Я познакомился с Леонардой Тапанан на следующий день. Педер пригласил меня к себе на Мёлленберг посмотреть приобретенный им компьютер. Персональный компьютер «Коммодор».

 —  Чтобы ускорить работу над романом, —  объяснил он. —  Можно редактировать текст. За этим будущее.

Я пришел посмотреть машину. Так я сказал. Он поставил кофе. Его филиппинской знакомой дома не было. В холостяцкой берлоге стоял сильный запах духов. И прибрано было стишком тщательно. Несколько безделушек, судя по всему иностранных, появилось на книжных полках.

 —  Хочешь посмотреть диковину? —  спросил Педер.

Он имел в виду персональный компьютер, но я обратил внимание, что в атмосфере квартиры чувствовался не только запах духов.

Наш отец, вождь Бигтри, отправился на материк, оставив нас в старом доме дедушки Сотуса. Впервые мы находились на болотах одни.

Педер гораздо больше времени уделил, чтобы показать мне комплект разных компьютерных игр, который он тоже достал, чем объяснить, каким образом машина поможет ему получить литературную премию Северного Совета. Особенно захватила его игра под названием «Авиадиспетчер». Смысл ее в том, чтобы провести самолет из чикагского аэропорта «Мейгз Филд» до некоторых других американских городов. Причем полет может занимать столько же времени, как и в действительности, а можно заложить другую программу и сосредоточиться только на взлете и посадке.

К тому времени, когда пришла Леонарда Тапанан, я уже совершил семь полетов.

– Не робейте, девчонки! – небрежно бросил он. – Кормите аллигаторов, не разговаривайте с чужими. И запирайте дверь на ночь.

Она оказалась немного полнее Терезы Рённинг. Ее короткие волосы слегка вились. Что-то в ее лице подсказывало, что предки ее жили на островах в юго-западной части Тихого океана. Она была в черном, но в блузке из мерцающей ткани, отчего у меня и не сложилось впечатления, что передо мной скорбящая вдова. Серьги у нее были, по-видимому, золотые, очень тонкой работы и слишком дорогие  —  я б не стал носить такие в открытую, если б любил подобные вещи.

Скорбь обнаружилась, когда мы пожимали друг другу руки и наши глаза встретились.

Вождь, видимо, забыл, что в дедушкином доме дверь похожа на ширму и никакого замка в ней нет. Дом этот всего лишь старое проржавевшее бунгало в устье реки, где гнездятся птицы. Там одна душная комната с тремя окнами, подоконники которых засижены москитами, а жестяная крыша гулко отзывается на капли дождя. Но мне там нравится. Порывистый ветер с реки засыпает дом листьями и птичьими перьями. Когда у птиц брачный период, окна прямо дребезжат от их пылких игр.



 —  Никак не могу в это поверить, —  сказала Леонарда. Она немного научилась говорить по-норвежски за те неполных три месяца, что прожила в Норвегии, но предпочитала вести разговор по-английски. —  Его больше нет. Как будто его никогда и не было среди нас, живых. Он теперь в каком-то другом мире, не здесь.

Сейчас тонкие оконные стекла трепещут от грома, словно вощеная бумага. В шуме летнего дождя есть что-то утешительное. Я воображаю, будто в нашу крышу стучится моя умершая мать. Где-то вдали ревет аллигатор – но явно не наш. Я нахмуриваюсь: это какой-то чужак. Все наши выведены в инкубаторе и обычно не шумят; сытые и ленивые, они лишь ворчат от скуки. А этот дикарь вопит во всю глотку. Улыбаюсь и натягиваю одеяло до подбородка. Оцеола, наверное, тоже его слышит, но не подает виду. Моя сестра лежит на кровати напротив меня. Глаза ее широко раскрыты, и она улыбается в темноте.

Она сложила руки на груди.

И едва не расплакалась. Но ей самой хотелось выговориться. Возможно, ее спровоцировала маска исповедника, которую я по профессиональной привычке нацепил на себя. Ночному портье такие приемы не в новинку.

– Эй, Осси, ты здесь?

 —  Вся жизнь была у нас впереди, —  сказала Леонарда. —  Бьёрну Уле нравилась его работа. У нас были дом и семья. Мы хорошо ладили друг с другом. И оба с радостью ждали ребенка.

У моей старшей сестры в душе целые миры, но попасть в них можно не всегда – только в правильное время года и не при всякой погоде. Например, дорога туда открывается в летний дождь, в полночь, когда сестра ровно задышит, погружаясь в сон. Надо только задать нужный вопрос, перекидывая через разделяющую нас пропасть веревочный мостик, и успеть перебежать по нему, пока он не сорвался вниз.

Когда она осторожно приложила руку к животу, золотом сверкнул браслет. Она отвела взгляд. Потом снова посмотрела мне прямо в глаза. Выжидательно.

 —  Как это произошло? —  спросил я и слишком поздно спохватился, что, возможно, спросил чересчур в лоб.

– Осси? Мы тут одни?

Но Леонарда отреагировала так, точно именно такого вопроса от меня и ждала.

 —  Я была на занятиях, —  начала она свой рассказ. —  Хожу на курсы норвежского для иностранцев. Дело было в понедельник на прошлой неделе. Шестого января. Я вернулась домой раньше, чем рассчитывала, около восьми часов. Пришла вместе с подругой, она гречанка, мы с ней познакомились на курсах. Она меня подвезла. На машине. В кабинете у Бьёрна Уле, мы видели, горел свет. Он сделал себе кабинет на втором этаже. А комната, где я работаю, прямо напротив, дверь в дверь. Я шью. Хотела бы найти постоянную работу, но это не так-то просто с туристической визой. Да и незаконно. Но я умею шить. И дома, на Филиппинах, этим себе на жизнь зарабатывала.

Я вглядываюсь в шероховатую тьму. Вот стул, похожий на рогатого черта. Тусклый блеск террариумного стекла. Но Искусителя пока нет. Дьявольский дружок Осси еще не материализовался.

Мария, эта гречанка, тоже шьет, —  продолжала Леонарда. —  Вот я и пригласила ее зайти ко мне на второй этаж посмотреть мои работы. Мы сидели с открытой дверью. А у него дверь была притворена. Он ее всегда закрывает, когда работает. Не хочет, чтобы ему мешали. Он тоже ходит на курсы.

– Да, пока одни, – шепчет она.

Ходил на курсы, —  поправилась она. —  По программированию. Там они с Педером и познакомились. По вечерам он делал задания, которые им задавали на курсах. И в тот вечер тоже. Мы с Марией сидели и разговаривали, а дверь в комнату была открыта. Так что если бы он закончил работу и вышел, я бы увидела. Но он так и не вышел. А около десяти мы с Марией стали прощаться. Но я решила сперва познакомить ее с Бьёрном Уле. И пошла к нему. Постучала, но никто не отозвался.

Голос у Осси совсем не сонный. Она протягивает руку и гладит меня по плечу.

Слезы покатились у нее по щекам, но она не прервала рассказ:

 —  Один полицейский сказал, что он сделал это, видимо, когда я уже вернулась домой. Не раньше, чем без четверти девять. Они по данным компьютера определили. У него была своя машина, он ее для работы купил. Вот машина и показала, что он сделал это, когда я сидела в комнате напротив, через коридор. Если бы я только к нему вошла. Если бы я только...

– Только мы одни, и больше никого.

Голос ее затих.

Я посмотрел на Педера и спросил:

Так оно и есть.

 —  Как это по данным компьютера можно определить, что человек умер?

 —  Очень просто, —  ответил он. —  Во всяком случае, в этой ситуации. Дело в том, что когда ты заканчиваешь файл или когда включаешь или отключаешь компьютер, он регистрирует точные дату и время. Вот машина и показала, что Бьёрн Уле в тот вечер работал почти до без десяти девять. Значит, в это время он был еще жив.

– Одни! – вместе восклицаем мы.

 —  Но почему он это сделал? —  спросил я.

Педер взмахнул только одной рукой, потому что в другой у него была чашка, и одновременно пожал плечами. Леонарда, видно, приняла этот жест за сигнал к действию, собрала пустую посуду и направилась на кухню. Как будто роль хозяйки дома доставляла ей больше удовольствия, чем просто гостьи.

И я понимаю, что мы с Осси думаем об одном и том же. Кругом бескрайние болота, над которыми витают миллионы призраков, а в ветхом бунгало притаились две девочки в дурацких пижамах. Мы начинаем смеяться, радостно и немного нервно, впадая в греховное возбуждение. Обе чувствуем, что вовлекаемся в какую-то темную игру, хотя смысл ее нам пока неясен.

Мы с Педером посмотрели ей вслед, остановив взгляд на ее чуть покачивающихся бедрах.

– А как насчет Искусителя? – чуть задыхаясь, спрашиваю я. – Ты больше с ним не видишься?

 —  Я не знаю, —  наконец сказал Педер.

 —  Но должна ведь быть какая-то причина?

Вот черт! Опять эта загадочная улыбка, свидетельствующая о том, что Осси с грустью вспоминает те места, где я никогда не была и вряд ли когда-нибудь смогу их представить.

 —  Насколько я понимаю, никакой видимой причины нет. Помолчав, он добавил:

 —  Наверно, не всегда причина самоубийства бывает ясна как день.

Осси качает головой:

Леонарда вернулась из кухни. Она разливала кофе так же непринужденно и элегантно, как официанты в английских телесериалах.

 —  А не может быть, чтобы кто-то...

– Нет, теперь это нечто иное.

Легкий намек как бы повис в воздухе, но Педер сразу подхватил мою мысль.

– Что же? Ты больше с ним… – Я запинаюсь, пытаясь вспомнить ее собственное выражение. – Не сбегаешь? Да?

 —  Нет, —  категорическим тоном отрезал он. —  Леонарда с подругой пришли около восьми и все оставшееся время сидели в двух-трех метрах от двери в ту комнату, где он работал. Он был жив без четверти девять, как свидетельствует компьютер. Никто не мог незаметно для них войти в ту комнату или выйти оттуда. Обе они сразу увидели тело, как только открыли дверь, а спрятаться в той комнате человеку негде. Окна были закрыты на все крючки. А следы какой-либо борьбы или насилия отсутствуют.

 —  Значит, он покончил с собой, —  согласился я. Педер кивнул.

– Слышишь? – шепчет она, и глаза ее вспыхивают, как угольки в золе.

 —  А родственники у него были? —  поинтересовался я.

 —  Да, —  ответила Леонарда. —  Родители. Они очень добрые. Живут далеко на севере. Там есть город, Хаммер-фест называется. Оба они сразу приехали и оставались до конца похорон. Хотели, чтобы я переехала к ним жить, но мне кажется, я там не выдержу. Совсем чужой город и сплошь одни незнакомые люди. Здесь у меня есть друзья. Я могу к ним прийти, когда мне тяжело. Такие, как Педер. Родители Бьёрна Уле люди приятные. Они мне хотят только добра. И рады, что у них будет внук или внучка. Может быть, я и съезжу к ним позднее, но не сейчас. Она замолчала. Потом продолжила:

Гром стихает и лишь слабо рокочет вдали. В мокрое стекло что-то скребется.

 —  Ерунда! Что это я говорю?! Никогда я туда не поеду. Мне ведь через три недели вообще отсюда уехать придется. Поеду домой, на Филиппины. Мои родители не будут в восторге от внука, зачатого в грехе.

Мне кажется, родители Бьёрна Уле хорошо ко мне относятся. Я слышала, есть норвежцы, которым не нравится, что их сыновья приводят в дом жен-азиаток. Но его родители не такие. Когда я приехала к ним в первый раз, они меня встретили, как родную дочь. И хотя я по закону не имею никаких прав на то, что принадлежало Бьёрну Уле, они сказали, чтобы я распоряжалась этим имуществом, как своим. Как если бы мы с ним были женаты на законном основании. Дело не в том, что я много чего хочу взять, но...

– Он здесь.

 —  А как вы с Бьёрном Уле познакомились? —  спросил я. Она улыбнулась сквозь слезы:

 —  Мы четыре года переписывались. А потом он приехал ко мне  —  полтора года назад. И мы полюбили друг друга. А потом я приехала сюда. Мы познакомились через норвежский клуб знакомств  —  «Филконтакт».



Вообще-то одержимость Осси совсем не похожа на припадки, описанные в Библии, никаких потусторонних голосов и свиней, падающих с горы. Она не искрится и не говорит на мертвых языках. Ее дружки овладевает ею по-другому: вьются над ней, проникают в уши, рот и легкие и незаметно растекаются внутри, как болезнь или выпитая вода. Я вижу, как сестра постепенно преображается, чуть виновато, но с жадной готовностью. Осси покрывается испариной, тяжело дышит, зажимает рукой рот, в то время как другая ее рука исчезает под одеялом. Потом она чуть слышно стонет.

9

Вопрос был решен, когда я увидел, как Марио Донаско считал деньги. Как будто, войдя в вестибюль гостиницы, филиппинец внезапно вспомнил, что начались седьмые сутки его пребывания в «Отеле Торденшолд». Когда он положил бумажник на место и подошел к стойке за ключом, я сказал:

А вокруг меня сплетается причудливый клубок из страха, изумления и злости, опутывающий все мое детство. Дальше, совсем близко от меня, происходит нечто совсем непонятное, неосязаемое, однако вполне реальное. Призрак уже здесь. Я это точно знаю, потому что моя сестра исчезает: она покидает свое тело, и я остаюсь в комнате одна. Искуситель – самый похотливый из дружков Осси. Он проникает в нее, вворачиваясь между ее ногами, и заставляет сестру корчиться и дергаться под одеялом. Последнее время это происходит каждую ночь, и я не в силах остановить его. «Убирайся вон, Искуситель, – мысленно кричу я. – Возвращайся в свою могилу! Оставь мою сестру в покое…»

 —  Завтра, Марио, ты переезжаешь ко мне.

Он не пытался возражать. А мне следовало бы, наверно, подумать, не вышибут ли меня с работы за такие фокусы, но я послал этим мысли куда подальше. К тому же контингент гостей у нас в тот вечер оказался и так необычайно велик. Правда, Аксель Брехейм возвратился в Осло три дня назад, но помимо филиппинского таксиста у нас в ту ночь было еще восемь постояльцев. Шестеро из них представляли руководство сборной Норвегии по игре на банджо и балалайке. Еще был проповедник из Кристиансанна, бледнолицый, в сером костюме, черных чулках и с гитарой в коричневом чехле из кожзаменителя. Он направлялся в район вестланнских фьордов после успешного турне по Хельгеланнскому побережью, где пропагандировал Евангелие. И наконец, рыбак из Фрейи, загорелый, гладко выбритый и необычайно кривоногий. Так что если всего лишь несколько дней назад количество гостей с отъездом Марио сократилось бы ровно вдвое, то теперь оно уменьшилось бы не более чем на одиннадцать процентов.

И тут ее кровать, вся во власти нечистой силы, начинает раскачиваться из стороны в сторону.



Это был один из тех дней, когда благодаря понижению температуры после легкой оттепели грязно-серый снег на улице превращается под ногами в некую смесь муки и сахара. За Собором Богоматери ночное небо над Средним городом начинало бледнеть, когда мы с Марио, пройдя мимо статуи Торденшолда1, пересекли Королевскую улицу и сели в одно из трех свободных такси, стоявших возле «Лебединой аптеки».



По воскресеньям автобусы начинают ходить не раньше чем в десятом часу. Обычно путь от гостиницы до дома на холмах с западной стороны Илы занимает не более получаса прогулочным шагом. Но в сопровождении спутника, не имеющего опыта ходьбы по зимним норвежским дорогам, такси было наилучшим решением. Тем более что попутчик мой имел при себе тяжелый чемодан.

Шофер попался из разговорчивых, и уж совсем он разошелся, когда узнал, что везет своего коллегу с другого конца света. Филиппинец? Ну как же, ему много что известно об этой стране. Он ходил штурманом на судне под либерийским флагом, но с филиппинской командой. А сосед его был женат на филиппинке. Познакомился с ней заочно, по переписке. Он, кстати, видел как-то раз в «Адрессе», что рекламу одного такого клуба поместили под рубрикой «Домашние животные». Хе-хе-хе...

Я очень беспокоюсь об Осси. Если во время грозы начинает мигать свет или на пол падает тарелка, это означает, что ее мерзкий дружок посылает ей привет. Ветер, раздувающий волосы Осси или раскачивающий ветки – как бы «валентинка» от ее возлюбленного. А кто в это время рубит головы вонючей жратве для аллигаторов? Кто стирает все белье в Бигтри и чистит зубы гипсовому аллигатору? Я, кто же еще. Осси уже шестнадцать лет, она старше меня на четыре года, да к тому же на голову выше. Однако всю работу делаю почему-то я. Наверное, это награда за мои способности. Перед отъездом вождь оставил за главную именно меня.



 —  Комната для гостей на втором этаже, —  предупредил я. И стал первым подниматься по лестнице. Марио шел

следом и с интересом поглядывал на застекленные стенды с бабочками, висевшие на стенах между этажами и наверху в коридоре. Возможно, он думал о том, как малы и неярки большинство норвежских видов по сравнению с известными ему тропическими.

Нашей семье принадлежит «Болотландия!» – островной тематический парк аллигаторов и кафе, хотя в последнее время дела у нас пошли под гору. Вы можете видеть нашу деревянную вывеску, свисающую с огромного дерева на автостраде: «Приходите посмотреть на нашего Сета, зубастого морского змея и древнего ящера-убийцу!!!» Всех своих аллигаторов мы зовем Сетами. Вождь говорит, надо соблюдать традиции, потому что раскрутка нового стоит денег. Когда была жива моя мать, всем тут заведовала она. Выполняла всю грязную работу: забивала дубиной больных аллигаторов, заправляла топливом катера, умерщвляла кур. Я даже не подозревала об этих темных сторонах нашего бизнеса. И уверена, что Осси до сих пор находится в неведении. Оцеола не должна заниматься тяжелой работой. «Твоя сестра особенная», – часто повторяет вождь. Но я не понимаю его логики. Я тоже особенная. У меня имя-перевертыш. Я могу лазить по деревьям, как обезьяна, с бешеной скоростью потрошить рыбу. Однажды дедушка Сотус развел челюсти дохлого Сета, и я засунула голову в его вонючую глотку.

 —  Мне обязательно надо сделать два дела, —  сказал он позднее за завтраком. — Я хочу встретиться с Рагнаром Мюрму и посмотреть место, где жила Марсела.

Он поглядел в окно. По воскресному ленивый город, судя по всему, зашевелился в сероватом утреннем свете.

В «Болотландии!» есть только два занятия, которых я избегаю: подвешивать куриц по «Четвергам живых кур» и выволакивать аллигаторов из воды. Это означает, что я не могу участвовать в соревнованиях или выступать с сольным номером. Но я не настолько тщеславна, чтобы зря рисковать, и до сих пор отказываюсь лезть в воду. Да к тому же мне сил не хватит вытащить аллигатора на берег. Представление у нас самое простое: главный исполнитель, обычно наш отец, входит в воду и с разными ужимками преследует Сета. А потом вытаскивает на берег за хвост, которым тот молотит направо и налево. Аллигатор сразу бросается назад, стаскивая отца обратно в воду. Отец его снова выволакивает, а разъяренный аллигатор опять тащит его в воду. Так они долго перетягивают друг друга, вспенивая воду и приводя в восторг зрителей, которые вопят и улюлюкают, приветствуя наше немудреное шоу.

 —  Я хочу поговорить с Мюрму, чтобы понять, что он за человек и для чего занимается своим клубом, —  объяснил Марио. —  А в усадьбу Фьёсеид хочу съездить, чтобы узнать, что же это за сила такая в этой стране и в особенности в той глухомани, которая может полностью сломать человека, как это случилось с моей сестрой. Не верю, что всему виной плохой муж, который ее бил и унижал. Кольбейн Фьелль, по-моему, ничуть не хуже большинства других мужей, что норвежских, что филиппинских. Да и Марсела была более стойкой, чем кажется.

В конце концов, отец одолевает Сета. Он отрезает ему путь к воде и забирается к нему на спину. И тут наступает мой черед. Тетя Хилола ударяет по клавишам каллиопы, раздается дикая музыка, и я, кувыркаясь, выбегаю на песок, не переставая улыбаться, даже когда приземляюсь на бронированную крокодилью спину. От ее щитков у меня все ноги в синяках. Вблизи наши Сеты вполне симпатичные – у них серо-зеленые рифленые спины и лапы, как у древних ящеров. Отец незаметно обкручивает морду аллигатора черной изолентой. А затем берет мои руки, поворачивает ладонями к зрителям и сцепляет их вокруг челюстей Сета. Я все улыбаюсь и улыбаюсь туристам, а сама чувствую, как у меня под ладонями напрягаются крокодильи челюсти, пытающиеся разорвать ленту. Отец кладет свои ручищи поверх моих, чтобы сделать вид, будто помогает мне. Ведь туристы платят деньги за острые ощущения.

Он показал большим пальцем в сторону Среднего города.

 —  Тронхейм. Третий город страны, верно? А ведь если так посмотреть, просто деревня. Я живу в Кесон-Сити. Это предместье Манилы. Так только у нас миллион жителей. А в Маниле с пригородами больше, чем во всей Норвегии.



Он сделал паузу, как бы для того, чтобы придать вес заключительным словам, хотя произнес их .совершенно бесхитростно. Как всегда, слушая Марио, я чувствовал, что в душу мне закрадывается ощущение его интеллектуального и культурного превосходства. Такое же ощущение, как при чтении «Дон Кихота» Сервантеса. Мигель де Сервантес Сааведра издал первую часть своего печального рыцарского романа в 1605 году, а вторую  —  десять лет спустя. Почти четыре сотни лет назад он жил в феодальной Испании и писал роман, не утерявший жизнеспособности вплоть до наших дней. Нет, этого не понять человеку современного индустриального общества, который трехмесячной давности мысль считает уже устаревшей и не представляющей интереса ни в настоящем, ни в будущем. Точно так же норвежцы полагают, будто ум есть величина, обратно пропорциональная расстоянию до Мариенлюста. И если мы увидим человека с иным цветом кожи, моющего витрины какой-нибудь норвежской конторы, нам и в голову никогда не придет, что на самом деле это может быть преподаватель университета, эмигрировавший к нам из Чили, когда там к власти пришел диктатор Пиночет. Для нас абсурдна сама мысль, что какой-нибудь амазонский индеец в набедренной повязке, мусульманский кочевник в мавританской пустыне или австралийский абориген из почти полностью уничтоженных туземных племен может быть мудрее и способнее самого образованного норвежского философа. Европейские колонисты в Австралии даже в двадцатом веке относились к туземцам, словно к диким животным, и закон разрешал охотиться на них. Точно так же и мы делаем все, что в наших силах, чтобы уничтожать любые непривычные идеи, душить их самые робкие ростки, и неважно, исходят они от коренного саамского населения в нашей собственной стране или принесены нам средствами массовой информации, либо иммигрантами, каковым мы всемилостивейшее позволяем проникнуть сквозь мелкоячеистую сеть, которой закрылись от всех и вся.

Вероятно, я задремала, а очнувшись, услышала, как на ветру стучит входная дверь. Часы показывают 12.07. Когда была жива мама, для Осси установили комендантский час – десять вечера. Он так и не был отменен, но сейчас некому за этим следить. Осси позволяет Искусителю владеть ею по нескольку часов подряд. Меня страшно возмущает, что он увлекает сестру на болота. Я за нее ужасно переживаю. Сейчас она, наверное, уже где-нибудь в сосняке или на полпути к пруду. Но пойти за ней – значит нарушить правила игры. Я накрываюсь одеялом и закусываю губу. Неизрасходованный адреналин ударяет мне в голову. В следующую минуту я уже натягиваю кроссовки и, как одержимая, бегу к двери.

Мне самому думалось, что уж я-то свободен от таких предрассудков. И тем не менее манера, в какой Марио говорил о моей стране, прожив здесь всего неделю, казалась мне вызывающей. Главным образом, потому, что я никак не мог понять, чему адресована ирония, звучавшая в его рассуждениях.



Меня разбудил визг автомобильных шин по гравию на въезде к дому. Хлопнули две дверцы. Когда раздался звонок в дверь, я уже шел открывать.

Ночью на болотах мигают причудливые огоньки. Длинные редкие облака затягивают небо, как огромная паутина, на которой каплями росы мерцают звезды. Крохотные самолетики с материка летят к желтой луне, запутываясь в паутине облаков. Выслеживать Оцеолу гораздо проще, чем диких зверей. Она протоптала в зарослях неровную тропинку. Меня обступает высокий тростник, шипящий на ветру, как тысяча ядовитых змей. Я постоянно оборачиваюсь, стараясь не терять из виду тускло светящихся окон дома.

Перед гаражом, где зимой я храню велосипед, стоял «Гольф» последней модели. Тормозной след был длинный, а замерла машина перед самыми воротами. Либо водителю повезло, либо он проявил чудеса реакции в критический момент.

В нескольких шагах от меня возникает силуэт Осси, пробирающейся сквозь кусты. С помощью горячей ложки и краски для яиц она превратила свои волосы в сиреневое облако. Оно тянется за ней, словно моя сестра стала жертвой неумелого изгнания дьявола. Сейчас главное – застигнуть Оцеолу врасплох, незаметно подкрасться к ней сбоку под покровом мангровых деревьев и, сделав рывок, неожиданно наброситься на нее. Иначе остановить ее невозможно. Сестрица моя девушка крепкая, весит под двести фунтов, у нее три лишних клыка и хватка ягуара. К тому же Осси во власти любовных чар. Когда на нее находит, она с бычьей силой стряхивает меня с плеч и, не глядя, переступает через мое тело.

Педер нажимал кнопку звонка. За его спиной стояла Леонарда, запахнутая в толстую шерстяную байку и повязанная широким шарфом, скрывавшим большую часть лица. И все же при взгляде на нее мне вспомнилось лето.

Третьим был молодой, лет двадцати с небольшим, человек со светлыми, почти белесыми волосами, что в сочетании с нежными чертами лица придавало ему какой-то неземной вид. Он был одет по молодежной моде этого сезона, хотя мне не доводилось замечать обыкновения носить на пальцах сразу четыре дорогих кольца.

Чем она собирается заняться с Искусителем? Чем вообще с ним занимается каждую ночь? Меня мучает скорее страх, чем любопытство. Сестра по пояс исчезает в зарослях меч-травы, превращаясь в опаловое пятнышко, движущееся к болотам. Иногда жужжание насекомых перекрывает рев диких аллигаторов. Довольно странный звук для подобных чудищ: протяжный и гортанный, он звучит жалобно и в то же время грозно, как голос отца, когда тот сердится. С тех пор как наш вождь уехал, я часто слушаю эти вопли. Все-таки какое-то утешение.

Мне никогда не нравилось слабое рукопожатие, но его, пожалуй, было чересчур крепким.

 —  Туре, —  представился он. —  Туре Квернму. Мы дружили с Бьёрном Уле.

Осси покидает царство лунного света и серебристого рогоза, исчезая под темным пологом мангровых деревьев. А потом вдруг возникает новый звук.

Мы поднялись на верхний этаж, где у меня гостиная. Марио еще раньше прошел туда мимо книжных стеллажей и сидел на стуле с романом Рекса Стаута в английском издании. Он поднялся и тепло поздоровался с пришедшими. А потом они с Леонардой завели долгий разговор, который, судя по услышанному мною, шел на своего рода английско-тагальском наречии. Они говорили так, словно были давным-давно знакомы.

Я всегда ощущаю какое-то неудобство, присутствуя при оживленной и сердечной беседе на непонятном мне языке. Еще хуже, когда улавливаешь значение отдельных слов, но не можешь связать их между собой.

Педер сложил руки на груди и ногою стал чесать голень другой, при этом он рассматривал рисунок обоев с таким видом, который сам наверняка считал равнодушным.

Я бреду по краю болота, не решаясь следовать за ней. И это уже не в первый раз. Здесь для меня своего рода географическая граница. В школе мы изучали широту и долготу, и я мучительно краснею оттого, что границы моей любви и смелости очерчиваются с такой проклятой точностью. Иду по невидимому пунктиру, стараясь разглядеть сестру в темноте. Ночь обволакивает меня темным сиропом, влажным и непроницаемым. Я стою неподвижно, пока Осси не исчезает из виду.

К моему собственному удивлению, я ощутил уколы такого свойства, что при иных обстоятельствах принял бы их за уколы ревности.

Я повернулся к Туре Квернму. Он непонятно чему улыбался.

– Осси! – тихо зову я.



Мрачная компания вышла из фиолетово-серого «Гольфа». Да и то, невеселая это задача  —  войти в дом, где недавно повесился человек.

Испугавшись звука собственного голоса, я бегу обратно к бунгало. В конце концов, это ее тело и она вольна распоряжаться им, как хочет. Ей самой нравится эта влюбленность. Как прикажете лечить пациента, который ни на что не жалуется?

Вот мы и остановились ненадолго, чтобы перевести дух.

Рев за моей спиной усиливается, и я прибавляю шаг.

Небольшая усадьба располагалась на месте раскорчеванного под пашню леса в южной части Йонсватнета, в двух милях по шоссе от центра Тронхейма. Когда-то настырный крестьянин, надрывая силы, сводил здесь лес и отвоевал у него каких-то несколько гектаров, но теперь, много лет спустя, невысокие березки и ольховый подлесок перешли в контрнаступление и отбили утерянные было позиции. Не было никаких сомнений, что из двух построек усадьбы в надлежащем порядке поддерживали только жилой дом. Облицовку стен и оконные рамы не так давно заменили. В тех местах, где с крыши был сметен снег, виднелись новехонькие листы шифера марки «Альта». Застекленная веранда, обращенная к дороге, перестроена с большим вкусом. Но выкрашенный в красное коровник был отдан на откуп дождям и ветрам.

Многие думают, будто аллигаторы подают голос лишь от голода или с тоски. Но эти люди явно не слышали этого красавца.

Получилось так, что мы все словно одновременно набрались мужества. Во всяком случае, не сказать, кто сделал первый шаг. Но так или иначе, мы тронулись в путь. Повернули за угол, прошли мимо занесенного снегом «Опеля Рекорда» не самой последней модели, отыскали дверь и вошли в дом.

Наша шепелявая учительница естествознания любит повторять, что люди отличаются от зверей способностью говорить. Но зря они так задаются. Аллигаторы общаются друг с другом и с луной по-женски выразительно и эмоционально.

Пять человек вошли в покрашенный белой краской жилой дом, чтобы забрать чемодан с одеждой и сумку с туалетными принадлежностями и другими мелочами.



Леонарда отказалась одна ехать в покинутую усадьбу. Она верила в привидения и думала, что самоубийце суждена вечная кара: не зная покоя, бродить в том месте, где он наложил на себя руки.

Педер привидений не боялся и более чем охотно согласился сопровождать Леонарду. Но ни он, ни она не умели водить автомобиль.

В детстве мы боимся разбалтывать чужие секреты, опасаясь, что нам за это достанется. Дело в том, что у меня тоже появляется кавалер. Но я ничего не говорю Осси или кому-либо еще.

А Туре Квернму умел, и к тому же у него была своя машина.

Сам я узнал об этой экспедиции накануне, когда был дома у Педера. По причинам, мне самому оставшимся непонятными, у меня появилось желание посмотреть то место, где повесился Бьёрн Уле Ларсен.

Марио случайно оказался дома, когда остальные заехали за мной. И теперь я видел, с каким огромным интересом он изучал новую для себя обстановку.

Проснувшись, я с облегчением вижу, что Осси лежит на своей кровати и улыбается во сне. Она вся исцарапана, из спутанных волос свисает бородатый мох, ночная рубашка порвана в нескольких местах. Я наблюдаю, как на ее лице отражаются счастливые сновидения, в которых для меня места нет. А потом иду на берег канала изучать нашу местную библию борьбы с аллигаторами. Снаружи все еще темно, и на небе слабо мерцают звезды. Покачиваясь от недосыпа, я бреду вдоль причаленных лодок – единственное человеческое существо на много миль вокруг, которое не спит в этот час. Заря на болотах похожа на тихий апокалипсис. На всем лежит печать бесконечности, по неподвижной воде расходятся круги. Море травы, красная полоска на горизонте – в этом есть что-то потустороннее.

Пятеро вошли в дом, где две недели назад молодой человек лишил себя жизни. Только Леонарда откровенно призналась, что ей страшно. И все же никто из нас не решился постучать ногами, чтобы стряхнуть снег, пока мы не поднялись на узкое крыльцо.



Я сворачиваюсь клубочком, притворяясь муравьиным яйцом. Рядом со мной, как гигантские пауки, покачиваются на воде брошенные катамараны.

Мы с Педером оказались вдвоем в кабинете. Просто так получилось. Марио и Туре пошли вместе с Леонардой, чтобы составить ей компанию, пока она будет укладывать вещи. Без провожатых ей было не обойтись. Она едва собралась с силами, чтобы подняться по лестнице на второй этаж. А проходя мимо двери в кабинет, старательно смотрела прямо вперед пустым и невидящим взглядом.

– Никто на целом свете не знает, где я, – шепчу я и быстро повторяю: – Никтониктоникто…

Красивый, бежевого цвета компьютер никак не вписывался в обстановку. Если весь первый этаж был полностью перестроен, то наверху лишь спальня, располагавшаяся немножко дальше по маленькому коридору, претерпела радикальные изменения. В комнате же, где находились мы, был прорублен выступ для мансарды в односкатной крыше и вставлено новое окно. В остальном помещение сохранило свой стародавний облик. Пространство между новыми досками и старой светло-зеленого цвета панелью было заложено желтой стекловатой. Верный признак, что отделочные работы еще не завершены.

Под потолком висел солидный крюк. Когда-то к нему, по-видимому, подвешивали люстру. На крюке болтался обрывок зеленого нейлонового шнура сантиметров в тридцать длиной. Достаточно толстого, чтобы выдержать тело взрослого мужчины. И слишком тонкого, чтобы без особого труда завязать петлю на шее. На полу валялся еще один обрывок того же шнура длиной около метра и с небольшой петлей на конце.

Я волнуюсь, и у меня начинает кружиться голова, совсем так же, как когда я смотрюсь в мамино зеркало и повторяю свое имя, Аваававава, до тех пор, пока оно не становится чем-то не имеющим ко мне отношения.

В кабинете не было шкафов, только открытые стеллажи с книгами, папками, картотечными ящичками. Везде бумаги, бумаги и еще раз бумаги. Плюс бежевый компьютер марки «Эрикссон» на антикварном письменном столе конца прошлого или начала нынешнего века, и там же телефон и какой-то металлический ящичек, по моим предположениям, имевший отношение к компьютеру.

– Никто во всем свете не подозревает, что я здесь…

Я открыл по очереди все три ящика письменного стола. Ничего, кроме бумаг и канцелярских принадлежностей, в них не оказалось.

И тут у меня за спиной хрустит ветка.

 —  А у тебя в кабинете найдется полтора метра зеленого нейлонового шнура? —  спросил я.

Он, конечно, не принц. Весь в перьях и птичьем помете. Совсем взрослый, но явно не семейный.

Педер следил за тем, как я производил этот небольшой осмотр места происшествия, с удивлением, но и не без интереса.

– Привет! – восклицаю я. – Вы пришли посмотреть представление?

 —  Нет, —  наконец ответил он.

Я ненавижу эти радостно-подобострастные нотки в своем голосе, однако сделать ничего не могу. Это моя обязанность – подбегать к каждому взрослому, появляющемуся в «Болотландии!», как собачонка, сорвавшаяся с поводка.

 —  Можешь ли ты тогда сказать, с какой стати Бьёрн Уле держал его у себя в кабинете?

– Вы видели нашу вывеску? Не беспокойтесь, мы никогда не закрываемся.

Педер покачал головой.

 —  Значит, —  предположил я, —  он решил повеситься еще до того, как поднялся наверх. До возвращения Леонарды. И тем не менее сидел себе и работал, как обычно.

Незнакомец смотрит на меня с невозмутимостью аллигатора. Потом начинает разглядывать. Наши аллигаторы не охотятся и не питаются отбросами. Они наблюдатели, спокойно ждущие, когда появится что-нибудь достойное их внимания. На меня, конечно, и раньше смотрели и отец, и сестра, и зевающие туристы. Но так на меня еще никто не глазел.

Педер кивнул:

 —  Делал домашнее задание. Он изучал программирование в университете.

Он смеется:

Я помолчал, а потом продолжил:

 —  Неужели самоубийца думает, как бы ему распределить время, чтобы сперва сделать домашнее задание, а уж потом повеситься?

– Привет, моя сладкая!

 —  Я бы постарался вести себя логично в подобной ситуации, —  ответил Педер. —  К тому же Бьёрн Уле не был похож на типичного самоубийцу.

Мне стукнула в голову одна мысль.

Жесткие торчащие волосы и очки делают его похожим на рогатого жука. Если бы здесь был отец, он поднял бы незнакомца на смех, да так, что этого типа как ветром бы сдуло. Я его не боюсь. Голыми руками я зажимала челюсти восемнадцати Сетам. Сваливала на землю свою толстую влюбленную сестрицу. Но я не дурочка. Если ко мне подваливает парень и приглашает прокатиться на катере, я его отшиваю. Никогда не катайся на катере с чужими – одна из многочисленных заповедей нашего вождя.

 —  Слушай, Педер, —  сказал я. —  По твоим словам, информация, заложенная в компьютере, дала полицейским возможность определить, что в тот вечер он работал до без десяти девять. Но вчера, когда ты показывал мне свою машину, ты сам вводил в нее дату и время начала работы. Ты знаешь, я в этих вещах полный профан, но если я правильно понимаю, эту операцию нужно производить всегда, когда включаешь машину. А раз так, то нет ничего проще, чем заложить в компьютер ложные данные и тем самым обеспечить себе алиби.

Теперь я понимаю, с кем имею дело. Толстая мохнатая куртка, серебристая свистулька, блестящие глазки на рябоватом лице. Это цыган-птицелов. Они ходят по паркам во время сезонных перелетов птиц и заманивают их в свои собственные стаи. Как Крысолов из сказки, только для птиц. Они приманивают пернатых, которые создают вам проблемы, и уводят их с вашей территории, чтобы они осели в чужом саду.

Холодок пробежал у меня по спине.

 —  Слушай. —  продолжил я, —  а что если неизвестный убил Бьёрна Уле, скажем, часов в шесть. Что если этому неизвестному знаком такой тип компьютера. И он заложил в него другое время, предположим, без четверти девять. Что если он потом сделал что-то такое, чего я не понимаю, но благодаря чему машина зафиксировала окончание работы над заданием Бьёрна Уле именно в это время. И наконец, потом он вывел истинное время начала работы и зафиксировал его. Разве в таком случае компьютер не показал бы, что Бьёрн Уле работал до без пятнадцати девять, хотя на самом деле был убит уже в шесть часов?

– Вас вызвал отец, чтобы избавиться от осоедов?

Педер медленно покачал головой. Губы его скривились в горьковатую усмешку.

– Нет. А как тебя зовут?

 —  Мне иногда бывает очень трудно понять тебя, Антонио. Эффектные вещи притягивают тебя, как яркий свет мотылька. Вот и сейчас ты находишься в комнате, где повесился человек, и не можешь удержаться, чтобы из этой трагедии не сделать обычную шахматную задачку.

Он сел за письменный стол.

– Ава.

 —  Но ты прав, —  сказал он и включил машину. —  Вернее, был бы прав, если бы Бьёрн Уле пользовался этим компьютером так же, как я своим «Коммодором». Но тут есть важное отличие.

– Ава, – усмехается он. – Ты умеешь хранить секреты?

Он снял трубку телефона, набрал какой-то номер и положил ее на маленький ящик рядом с компьютером.

Протянув волосатую руку, он прижимает два пальца к моим губам. Я начинаю злиться. Этот птичник испортил мне рассвет. От его липкого прикосновения мне становится противно, словно, помывшись, я снова влезла в грязное белье. Но я киваю и вежливо отвечаю:

 —  Это модем, —  объяснил Педер и нажал на клавиши. На экране появились цифры и буквы. —  С помощью этого ящичка ты можешь связаться с другими машинами, где бы они ни находились. Если я хорошо тебя знаю, ты стал бы записным хакером, будь у тебя такой вот компьютер.

– Да, сэр.

 —  Хакером? —  переспросил я.

Мне очень одиноко и хочется с кем-нибудь посекретничать. Я с удовольствием представляю, как Осси обнаружит мою пустую кровать.

В детстве мотивы наших поступков подчас бывают более чем странными. Птицелов говорит, что ему нравятся мои веснушки.

 —  По-норвежски их называют «компьютерными ужами». Они развлекаются тем, что подбирают шифры и коды, с помощью которых пытаются преодолеть систему защиты того или иного банка данных. В Штатах это уже стало национальным спортом. Единственное, что необходимо иметь для занятий этим видом спорта, это сам компьютер, телефон, модем, ну и некоторые познания практического плана.

– Послушай-ка, Ава!

 —  И Бьёрн Уле был таким «компьютерным ужом»? —  спросил я.

Я делаю шаг и оказываюсь на краю причала. Птицелов наклоняется ко мне, и катер, качнувшись, задевает бортом причал, так что незнакомцу приходится вцепиться в перила. Восходящее солнце расцвечивает канал всеми оттенками красного. Вниз по реке плывут белые облака. Птицелов опять поедает меня агатовыми глазами, его неподвижный взгляд завораживает, лишая последних сил. Потом он сжимает губы.

 —  Он ходил на факультатив по программированию в университете. Помимо своей основной работы в школе.

Педер показал на экран:

Первые три трели мне знакомы. Это цапля, дикий павлин и стая лысух. Затем он издает звук, похожий на рев аллигатора, но все же не совсем такой. Какой-то переливчатый и многоцветный, как радуга. Я невольно подхожу ближе, стараясь угадать, что это за птица. Одна-единственная нота, застывшая во времени, словно насекомое в янтаре, и чем-то напоминающая мой школьный рисунок, где я изобразила углем падающего Икара. Такая же грустная и в то же время неистовая, пронизанная чистотой одиночества. Она все звучит и звучит, разжигая внутри меня костер.

 —  Я сейчас как раз установил связь с вычислительным центром университета. По телефону. А смог я это сделать, потому что, как у каждого студента этого отделения, у меня есть пароль. С его помощью я подключаюсь к университетской системе. У Бьёрна Уле тоже был такой пароль. Но если мне приходится все задания выполнять в университете, то он мог делать их дома. Потому что у него был модем.

Педер повернулся ко мне:

– Какую птицу вы приманиваете? – наконец спрашиваю я.

—  Именно поэтому полиция уверена, что Бьёрн Уле действительно работал на машине до без десяти девять. Потому что стоит тебе только подключиться к университетской системе, дату и время уже не подправить. Там счетчик работает с точностью до сотых долей секунды. И всякий раз, когда пользователь подключается или отключается, время строго фиксируется. Поэтому мы абсолютно точно знаем, во сколько Бьёрн Уле закончил работу. «Выскочил», как это у нас называется. И потому мы знаем, что он был жив в двадцать часов сорок девять минут тридцать две и одиннадцать сотых секунды в понедельник шестого января. А в это время Леонарда со своей гречанкой сидела в комнате напротив с открытой дверью.

Птицелов перестает насвистывать. Усмехнувшись и сверкнув неровными зубами, он протягивает мне над водой руку.

Педер отключил машину и поднялся. С таким же выражением на лице, с каким обыгрывал меня в какую-нибудь игру.

 —  Бьёрн Уле Ларсен повесился, —  сказал он. —  Здесь, в этой комнате. На зеленом нейлоновом шнуре. На крюке под потолком. Никто его не убивал. Это верно на все сто.

– Тебя.

Он выглядел удовлетворенным. Как будто самое главное и важное для него было доказать мне, что в этой комнате никого не убивали.



Я почувствовал, как на меня потянуло ледяным холодом. И сразу мне подумалось, что Леонарда Тапанан права и среди нас действительно есть призрак. Словно мертвый Бьёрн Уле Ларсен прошептал мне на ухо, что он беспрестанно бродит по дому вовсе не потому, что сам лишил себя жизни.

Проходит довольно много времени, прежде чем я прокрадываюсь обратно в пустой дом, чувствуя себя обманутой и грязной. Осси нигде нет. Ее дощечка для спиритических сеансов лежит на кухонном столе.