Постепенно я осознал, что это и есть Перл-стрит начала семидесятых. Я проехал мимо «Бифштексов Фреда», где мы с Марией иногда обедали по пятницам, если денег хватало. Фред выкинул полотенце на ринг и уступил аренду бутику… когда же? Да не меньше пятнадцати лет назад. Потом я увидел старое кино «Арт», где шли бергмановские «Шепоты и крики». Кинотеатр уже лет десять как закрылся. Я не помнил, когда вышли «Шепоты и крики», но мы с Марией, кажется, смотрели их еще до переезда в Боулдер после моей демобилизации, году в шестьдесят девятом.

Не стану перечислять все прочие аномалии – старые марки машин у тротуара, устаревшие дорожные знаки, антивоенные граффити на стенах, – как не пытался и в тот день. На предельной скорости я помчался к себе, на Тридцатую улицу, едва успев заметить, что другая пешеходная зона, в конце Кэньон-бульвара, не перестала существовать, но сильно уменьшилась в размерах.

Зато до́ма, где я жил, не существовало вообще.

Какое-то время я просто сидел в джипе, глядя на пустыри, деревья и старые гаражи на месте нашего жилого комплекса и перебарывая желание заорать во всю глотку. Я сожалел даже не о квартире, не об одежде, не о немногих памятках, оставшихся у меня от все равно уже прошедшей жизни, – например, о любительских снимках Марии, на которые я никогда не смотрел, о старых софтбольных трофеях, о табличке «Финалист конкурса „Учитель года“, 1984». Бутылки скотча – другое дело.

Осознав, как это глупо с моей стороны, я подъехал к первому попавшемуся магазину со спиртными напитками – его держала старая супружеская пара на Двадцать восьмой улице, где еще вчера располагалась новая мини-пешеходная зона, – вошел в незапертую дверь, покричал, не удивился, когда мне никто не ответил, взял три бутылки «Джонни Уокера», оставил на прилавке деньги – я, может, и сумасшедший, но не вор – и вышел на пустой паркинг, чтобы выпить и обдумать ситуацию.

Того, что в моем мире произошли большие перемены, отрицать я не мог. Не мог я также серьезно рассматривать вероятность того, что я умер или что у меня «выпал год», как в телесериале «Даллас». Что я сейчас проснусь под душем вместе с Марией, Алан будет играть в гостиной, моей учительской работе ничто не будет угрожать и жизнь вернется ко мне. Все было – реальнее некуда: и моя дерьмовая жизнь, и это странное место. Это был, несомненно, Боулдер, но Боулдер двадцатипятилетней давности. Я поражался его заштатному, провинциальному виду.

И его безлюдью. Над Утюгами кружили какие-то большие хищные птицы, но в городе царила пустота. Даже самолеты или далекие автомобили не нарушали тишины. Это заставило меня подумать о том, какой привычный фон создают эти звуки для такого, как я, городского жителя.

Может, это какой-то недоделанный сдвиг пространства-времени, какая-то дисфункция хроносинкластического инфундибулума? Я, однако, подозревал, что дело не в этом. Что все это как-то связано с Келли Дэл. До этого места в своих размышлениях я дошел, управившись с половиной первой бутылки «Джонни Уокера».

Потом зазвонил телефон.

Он звонил в старой будке около магазина, в двадцати шагах от меня. Даже чертов автомат был не такой: на будке надпись «Телефон Белла», на аппарате эмблема той же фирмы, а не «Ю-Эс Вест» или ее конкурентов. Это вызвало у меня приступ странной ностальгии.

Телефон прозвонил двенадцать раз, прежде чем я поставил бутылку на капот джипа и медленно подошел. Может, это Бог хочет объяснить мне, что я умер, но признан годным только для чистилища, поскольку ни ад, ни рай меня не берут?

– Да? – Собственный голос показался мне смешным.

– Привет, мистер Джейкс.

Келли Дэл, конечно. Я и не ждал по-настоящему, что это окажется Бог.

– Что происходит, девочка?

– Много чего, – ответил тихий высокий голос. – Вы уже готовы играть?

Я взглянул на бутылку и пожалел, что не захватил ее с собой.

– Играть?

– Вы меня не ищете.

Я оставил трубку висеть, подошел к джипу, хлебнул виски и медленно вернулся назад:

– Ты слушаешь?

– Да.

– Я не хочу играть. Не хочу искать тебя, убивать, вообще ничего не хочу. Comprendé?[12]

– Oui[13].

Это была еще одна игра, в которую мы играли с ней в шестом классе и которую я вдруг вспомнил сейчас. Мы начинали предложение на одном языке, продолжали на другом, заканчивали на третьем. Я так и не спросил Келли тогда, где она научилась основам доброй полудюжины языков.

– Ладно, – сказал я. – Я ухожу, а ты делай что хочешь, только держись от меня подальше, черт тебя возьми. Чао.

Я повесил трубку и подозрительно уставился на нее. Прошло минуты две, но телефон больше не зазвонил.

Две другие бутылки я заботливо спрятал под сиденье и поехал по Двадцать восьмой на север, до Диагональной, четырехполосной магистрали, идущей на северо-восток к Лонгмонту и целой веренице городков вдоль Передового хребта. Боулдерский отрезок Диагональной, как я сразу заметил, был двухполосным… когда же трассу расширили? Где-то в восьмидесятых, наверно. Заметил я и другое: трасса обрывалась в четверти мили от города, и дальше не было ничего. Не было не только шоссе, но и фермерских домов, и полей, и фабрики «Селестиал сизонинг», и завода Ай-би-эм, и железной дороги – даже того, что находилось здесь в начале семидесятых. Вместо всего этого в земле разверзлась гигантская трещина футов двадцати в глубину и тридцати в ширину. Она выглядела так, будто сильное землетрясение отрезало кусок дороги и город от прерии с ее низкой травой и полынью. Трещина тянулась на северо-запад и юго-восток, сколько хватал глаз, и джип через нее можно было переправить лишь после нескольких часов тяжелой работы.

– Sehr gut[14], – сказал я вслух. – Ноль-один в твою пользу, девочка. – Потом развернул джип, возвратился на Двадцать восьмую, смекнул, что более короткий проезд еще не построили, и поехал через весь город на юг, к Тридцать шестому шоссе и к Денверу.

Там поперек шоссе зияла все та же трещина. Похоже, она тянулась на запад до самых Утюгов.

– Прекрасно, – сказал я жаркому небу. – Картина ясна. Не думаю, что захочу остаться, но все равно спасибо.

Джип у меня старый и неприглядный, зато мастеровой. Несколько лет назад я оснастил его электролебедкой с двумястами футами троса на барабане. Я включил лебедку, снял с предохранителя, закрепил кабель вокруг опоры моста футах в тридцати от края трещины и приготовился спустить джип вниз под углом примерно пятьдесят градусов. Я не знал, сумею ли въехать на противоположный склон даже на низкой полноприводной скорости, но надеялся придумать что-нибудь, когда окажусь внизу. В худшем случае вернусь назад, найду где-нибудь бульдозер и сделаю себе личный пандус для выезда из западни. Все лучше, чем играть с Келли Дэл в ее игру по ее же правилам.

Я перевел задние колеса за край и пополз вниз, держась на одном тросе. В этот момент раздался первый выстрел. Он разбил мне ветровое стекло, и правый дворник взвился в воздух, расколотый пополам. На секунду я замер. Не верьте, что боевые рефлексы сохраняются навсегда.

Второй выстрел разнес правую фару и насквозь пробил крыло. Куда угодил третий, я не знаю, поскольку старые рефлексы наконец-то восстановились. Я вылез из джипа и стал искать на каменистом склоне какое-нибудь укрытие, зарываясь носом в землю. Она выстрелила семь раз – у меня не было никаких сомнений, что стреляет по мне Келли Дэл, – и каждая пуля наносила какой-нибудь урон. Выстрелы сорвали зеркало заднего вида, продырявили две шины и даже разбили две бутылки «Джонни Уокера», которые я спрятал под сиденье, завернув в свою рубашку. Оставалось верить, что эта последняя пуля была шальная.

Прождав битый час, я наконец выполз из трещины, оглядел далекие здания в поисках безумицы с винтовкой, вытащил джип на двух спущенных шинах и долго ругался над разбитым виски. Заменив оторванный дворник запасным, я потащился в город, к автосервису на Перл-стрит, если таковой еще существовал. По дороге, на углу Двадцать восьмой и Арапаго, я увидел другой джип. Я снял с него одно новенькое шипастое колесо, решил, что моя запаска в неважном состоянии, а задние колеса выглядят паскудно по сравнению с двумя новыми, и в итоге заменил все четыре. Я мог бы просто увести этот джип и не потеть с домкратом под жарким июльским солнцем, но я человек сентиментальный и привязан к своему.

После этого я заехал в старый спортивный магазин «Гарт бразерс», где выбрал себе «ремингтон» с оптическим прицелом двадцатикратного увеличения, револьвер тридцать восьмого калибра, нож из тех, которые ценились у нас во Вьетнаме. Боеприпасов я набрал столько, что хватило бы на маленькую войну. В армейском универмаге на углу Перл и Четырнадцатой я запасся ботинками, носками, камуфляжной формой, сухими пайками, газовой плиткой, взял еще один бинокль, дождевик получше того, что был у меня, нейлоновый трос, новый спальный мешок, два компаса, стильную охотничью шляпу, в которой, наверное, выглядел полным засранцем, и еще больше патронов для «ремингтона». Денег на прилавке я не оставил. Я чувствовал, что владелец магазина больше не вернется сюда, и сомневался, что вернусь сам.

Магазинчик на Двадцать восьмой улице я нашел пустым. Сотни бутылок, стоявших на его полках еще три часа назад, попросту исчезли. Ту же самую картину я увидел в четырех других магазинах, которые объехал.

– Стерва, – сказал я, обращаясь к пустой улице.

В стеклянной будке у паркинга зазвонил телефон. Я достал свой полицейский револьвер и медленно зарядил его. Автомат заткнулся на третьем выстреле, когда я попал прямо в центр аппарата.

Теперь начал звонить другой, на той стороне улицы.

– Слушай, ты, стервоза, – сказал я, сняв трубку. – Я буду играть с тобой, если оставишь мне что-нибудь выпить.

На этот раз я действительно ожидал, что услышу глас Бога.

– Найдите меня, мистер Джейкс, остановите меня, – ответил голос Келли Дэл, – и все спиртное на свете будет ваше.

– И все опять станет как было? – Я огляделся, смутно ожидая увидеть ее в другой телефонной будке.

– Угу. Можете даже снова въехать в ту шахту, я больше вмешиваться не буду.

– Значит, я правда в нее въехал? И умер? А ты мне послана в наказание?

– Му. Помните две другие наши экскурсии тогда, на «Эконеделе»?

– Водоочистные сооружения и дорога Трейл-Ридж, – подумав, сказал я.

– Правильно. Вы найдете меня в том из этих двух мест, которое выше.

– А разве дороги на запад… – начал я, но в трубке уже звучал длинный гудок.

III. Палимпсест

В тот день, когда я застукал Келли у горного городка Уард, она чуть меня не убила. Я устроил засаду, вспомнив добрую старую вьетнамскую выучку, и ждал терпеливо в том месте, где дорога из каньона Лефтхенд поднимается витками к шоссе Пик-ту-Пик. Есть только три пути, чтобы попасть к Континентальному водоразделу на этом отрезке Передового хребта, и я знал, что Келли выберет самый короткий.

В пожарной части Уарда нашлась бензопила. Городок был, разумеется, пуст, но даже до того, как Келли меня сюда заманила, здесь насчитывалось не более сотни жителей – в основном хиппи, осевшие в горах с шестидесятых годов. Бывший рудничный поселок теперь превратился в кладбище брошенных автомобилей и недостроенных домов с вкраплениями поленниц, куч утиля и деревянных сортиров. Поднявшись выше Уарда, я завалил дорогу двумя спиленными соснами, а сам засел в осиновой роще.

В тот же день на дороге показался «бронко» Келли. Она вышла из машины и посмотрела сначала на мой завал, потом на меня. Я вышел из-за дерева и направился к ней. Винтовку я оставил в джипе, револьвер сунул за пояс под курткой, нож висел в ножнах.

– Келли, – сказал я, – давай поговорим.

В этот момент она извлекла из «бронко» мощный лук, сделанный из какого-то темного композита. Я моргнуть не успел, как она пустила в меня стрелу – охотничью, со стальным, зазубренным для пущей надежности наконечником. Стрела, пройдя под моей левой рукой, порвала куртку, оцарапала подмышку и ребра, а потом вонзилась в осиновый ствол чуть позади меня.

Какой-то миг я, пришпиленный к дереву, точно жук на булавке, таращился на Келли, которая тем временем приготовила вторую стрелу. Я не сомневался, что эта угодит мне прямиком в грудь. Не дав Келли выстрелить, я выхватил из-за пояса револьвер и выпалил наобум. Келли нырнула за «бронко», а я выпутался из разодранной куртки и сиганул за поваленный ствол.

Миг спустя «бронко» взревел. Но я не стал высовываться. Автомобиль перевалил через препятствие, прибавил газу, промчался через Уард и снова скрылся в каньоне.

Мне пришлось ехать обратно в Боулдер – вариант начала восьмидесятых, все такой же пустой – за бинтами и антибиотиками. Теперь царапина уже почти зарубцевалась, но еще болит при ходьбе и глубоких вздохах.

«Ремингтон» я все время ношу с собой.



Я два года преподавал в нетрезвом виде, но у администрации недоставало духу меня уволить. Наше базовое соглашение оговаривало, что мои должностные нарушения или моя некомпетентность должны быть задокументированы одним администратором или более. Предусматривалось также, что мне должны дать не меньше трех попыток исправиться, – словом, требуемую процедуру следовало проделать шаг за шагом. Как выяснилось потом, ни директор школы, ни окружной инспектор среднего образования не решались подступиться ко мне с документированием, исправляться я не желал, и все упорно изыскивали способы убрать меня с глаз долой как-нибудь неофициально, так что требуемой процедурой заниматься было некому. В конце концов заведующий отделом образования дал указание инспектору начального образования – серому прыщу женского рода по имени доктор Максина Миллард – подловить меня нужное количество раз, предупредить, дать шанс реабилитироваться, а затем уволить, оформив необходимые бумажки.

Я знал, в какие дни доктор Макс будет в школе, и мог бы тогда сказаться больным или, по крайней мере, не являться на работу пьяным или с похмелья, но я решил: пошли они все, будь что будет. И худшее случилось. Мой контракт отозвали и выперли меня из учебного округа за три года и два дня до того, как я имел право подать заявление о досрочном выходе на пенсию.

Без работы я не скучаю, скучаю только без детей, даже без нескладных, прыщавых, социально запущенных старшеклассников. Малявок, которых я учил в начальной школе, я, как ни странно, помню еще лучше и скучаю без них сильнее.

Оратор без трибуны больше не оратор – не важно, пьяный он или трезвый.



Как-то утром я съехал с горы Флагшток по узкой грейдерной дороге, следуя за отпечатками шин Келли Дэл, оказался там, где следовало быть парку Чаутаукуа, и увидел, что Боулдера нет, а внутреннее море снова тут как тут. Теперь на мелководье появился большой скалистый остров, и к нему вела дамба, выступающая поверх зыбучих песков всего на несколько футов. На острове высился окруженный стенами город, над городом возвышался собор, на самой высокой башне собора стоял архангел Михаил, поднявши меч, попирая ногой в кольчужных доспехах поверженного дьявола, а на ноге сидел петух – символ неусыпного бдения.

– О господи, Келли, – сказал я колесным следам, катя за ними по дамбе, – это уж чересчур изысканно.

Это был, конечно, Мон-Сен-Мишель со всеми своими витражами и чугунными балюстрадами. Я смутно помнил, что показывал шестиклассникам слайды. В то лето, когда мы ездили туда всей семьей, меня увлекала архитектура двенадцатого века. Марию гора не впечатлила, зато десятилетний Алан просто обалдел. Мы с ним скупали все книжки по этой теме, которые только могли найти, и всерьез собирались построить модель соборной крепости из бальзового дерева.

Старый «бронко» Келли Дэл стоял за воротами. Я зарядил «ремингтон», прошел в ворота и зашагал по булыжнику, высматривая ее. Мои шаги отдавались гулким эхом. Порой я оглядывался, смотрел поверх укреплений на Утюги, сверкающие под колорадским солнцем, и прислушивался, не зазвучат ли за ленивым плеском волн шаги Келли. Какие-то звуки я как будто различал, но гораздо выше.

В пустом соборе на главном алтаре лежало несколько пергаментных листов в кожаном переплете. Я раскрыл книжицу и прочел:

Çо sent Rollánz que la mort le trespentDesuz un pin i est allez curanzSur l’erbe verte si est suchiez adenzDesuz lui met s’espree e l’olifantTurnat sa teste vers la paiene gent.

Французский эпос одиннадцатого века, известный мне по последнему году колледжа. Я занимался его переводом перед тем, как меня послали убивать маленьких желтолицых людей.

Почуял граф, что близок час кончины:Чело и грудь объял смертельный холод…Бежит Роланд – и вот под сенью елиНа мураву зеленую он пал.Лежит ничком, к груди своей рукамиПрижал он меч и зычный Олифант,Он лег лицом к стране испанских мавров.

Я положил книгу и крикнул в полумрак собора:

– Что это, девочка, – угроза?

Только эхо откликнулось мне.

На следующей странице я узнал стихи Тибо, тринадцатый век:

Nus horn ne puet ami reconforteSe cele non ou il a con cuer mis.Pour ce m’estuet sovent plaindre et plourerQue nus confors ne me vient, ce m’est vis,De la ou j’ai tote ma remembrance.Pour biens amer ai sovent esmaianceA dire voir.Dame, merci! donez moi EsperanceDe joie avoir.

Я не сразу вспомнил свой перевод:

О сожаленья тщетные! В слезахДля раненого сердца нет услады.Коль все былое обратилось в прах,В грядущем мне не обрести награды.Исток, где било счастие струей,Отныне напоен печалью злой,И ноет грудь.О, смилуйся, жестокая! откройК надежде путь.

– Келли! – крикнул я снова. – На кой мне черт это дерьмо?

Не получив ответа, я вскинул «ремингтон» и выстрелил в витраж с изображением Богоматери напротив алтаря. Когда я вышел, в соборе еще звучало эхо выстрела и падающего стекла.

Книгу я бросил в зыбучий песок, когда ехал назад по дамбе.



Вернувшись домой из больницы после аварии, в которой погиб Алан, я увидел, что Мария опустошила комнату сына. Его одежда, плакаты, ералаш у него на столе, старые модели «Звездного пути», свисавшие с потолка на черной нитке, – ничего этого больше не было. Даже покрывало с лошадкой-качалкой, которое она сшила за месяц до его рождения, исчезло с кровати. Кровать была такая же голая, как стены и шкаф, – точно койка в казарме, ожидающая следующего новобранца.

Но следующий так и не пришел.

Такой же чистке Мария подвергла семейные фотоальбомы, точно этих одиннадцати лет с Аланом не было вовсе. Пропала семейная фотография, стоявшая на комоде в нашей спальне, пропали любительские снимки, прикрепленные магнитами к дверце холодильника. Групповое фото его пятого класса исчезло из ящика стола в кабинете. Снимки первых лет его жизни не лежали больше в коробке из-под обуви. Я так и не узнал, отдала ли она одежду, игрушки и спортивное снаряжение в Армию спасения, не узнал, что она сделала с фотографиями – сожгла или закопала. Она не хотела об этом говорить. Не хотела говорить об Алане. Когда я настаивал, в глазах Марии появлялось упрямое, отстраненное выражение, и я перестал настаивать.

Это произошло летом, после того как я оставил свой последний шестой класс. Алан был на год моложе Келли Дэл, теперь ему было бы двадцать два, он уже окончил бы колледж и искал бы свой путь в жизни. Очень трудно вообразить себе это.



Я проследил ее до самой дороги Трейл-Ридж и оставил джип там, где начиналась тундра. Не было ни дороги, ни каких-либо других следов человека – только тундра, идущая вверх от черты леса. Деревья остались позади и больше не защищали от холода. Когда я проснулся утром в своем горном лагере, мне показалось, что настала поздняя осень. Небо было свинцовое, в долинах, скрывая боковые морены, лежали тучи, к склонам липли прядки тумана.

Ругая себя за то, что не взял перчатки, я сунул руки в карманы куртки. «Ремингтон», тяжелый и холодный, я держал на сгибах локтей.

Миновав последние карликовые деревца, я попытался вспомнить, как называется этот вид растительности.

Крамгольц, сказал мне в ухо голос Келли Дэл. Это значит эльфово, или кривое дерево.

Я поставил одно колено на мерзлый мох и поднял винтовку, но не увидел никого на протяжении ста метров открытой тундры. Осмотрел линию деревьев и валуны, за которыми мог бы спрятаться человек, – никакого движения.

Я люблю все тундровые слова, которым вы нас учили, продолжал голос Келли у меня в голове. Прежде она проделывала такие штуки всего пару раз. Редина, луговой крот, полярная хоровая лягушка, снежная камнеломка, солифлюкционные террасы, овсы и осоки, желтобрюхий сурок, вечная мерзлота, нивационные цирки, шафрановая амброзия, колокольчик зеленолистый, осока-человеконенавистница…

Я еще раз осмотрел продуваемую ветром тундру. В ней по-прежнему ничего не шевелилось, но я ошибся насчет отсутствия следов человека: через вечную мерзлоту к вершине перевала вела накатанная дорога.

– Я думал, ты не любишь специальные термины, – сказал я, выходя на эту дорогу и держа винтовку наперевес. Ребра и подмышка, пораненные стрелой Келли, давали о себе знать.

Зато я люблю поэзию. Ее голос звучал не в ухе, а именно в голове. Единственным реальным звуком здесь был ветер, но голос не уступал ему в реальности. Помните, вы читали нам, мистер Джейкс, что сказал о поэзии Роберт Фрост?

Крамгольц уже метров двести как кончился, а в трехстах метрах вверху и слева от меня лежали здоровенные валуны. Келли могла спрятаться там. Я чувствовал, что она где-то близко.

– Что за стихотворение это было? – Может быть, если я буду занимать ее разговором, она не заметит, насколько я приблизился?

Это не стихотворение, а предисловие к одной из его книг. О том, как строятся стихи.

– Не помню.

На самом деле я помнил. Я поделился этим со старшеклассниками всего за несколько недель до того, как Келли Дэл бросила школу.

Фрост сказал, что стихотворение само должно радоваться тому, о чем говорит. Что оно начинается с восторга и заканчивается мудростью. Он сказал, что та же самая формула подходит и для любви.

– Мм, – промычал я, быстро шагая через вечную мерзлоту и выдыхая пар. Винтовку я держал обеими руками, забыв о холоде. – Продолжай.

Погодите минутку, промолвила Келли.

Я остановился, тяжело дыша. До валунов оставалось меньше пятидесяти метров. Когда-то по этому альпийскому лугу ходили через Водораздел женщины, старики и подростки племен юте и поне. Тропа выглядела совсем свежей, как будто кто-то из них только что скрылся за скалами наверху.

Не думаю, что индейцы пользовались торными тропами, тихо заметила Келли. Посмотрите вниз.

Я, все еще стараясь отдышаться, посмотрел. Голова кружилась от высоты и адреналина. На укромной террасе между двумя низкими скалами виднелось какое-то растение. Ветер нес поземку. Было, наверное, градусов двадцать мороза[15], если не ниже.

Посмотрите внимательнее.

Глотая воздух, я стал одним коленом на мох и, пользуясь случаем, зарядил винтовку.

Видите эти маленькие канавки, мистер Джейкс? Они похожи на следы от салазок. Помните, что рассказывали нам про них?

Я потряс головой, продолжая наблюдать краем глаза, не шевельнется ли что в тундре. Я действительно не помнил. Мое увлечение тундровой экологией выгорело дотла вместе со всеми прочими увлечениями, даже уголька от него не осталось.

– Напомни, пожалуйста, – сказал я вслух, как будто ее голос у меня в мозгу мог выдать мне место ее засады.

Сначала их прорыли мешотчатые крысы, или гоферы, с легкой юмористической интонацией сообщил этот тихий голос. Почва здесь такая твердая и каменистая, что даже земляные черви не могут ее взрыхлить, только гоферы роют свои ходы. А когда гофер уходит, канавку занимает более мелкий луговой крот. Видите, какие дорожки протоптали там кротовые лапки? Посмотрите же, мистер Джейкс.

Я лег на мягкий мох, небрежно поместив винтовку перед собой – будто бы просто не хотел, чтобы она мне мешала. Ствол был направлен в скопище валунов надо мной. Если там что-нибудь шевельнется, я смогу прицелиться за пару секунд. Осыпавшаяся канавка в самом деле походила на след от санок. Эти ходы пересекали тундру сотнями, словно открытый сверху лабиринт или инопланетные письмена.

Кроты и зимой пользуются этими своими дорогами, сказала Келли. Под снегом. У нас наверху дует ветер и мир кажется вымершим, а они внизу бегают себе по своим делам, сгребают в кучки траву, которую собрали осенью, и жуют корешки.

У валунов шевельнулось-таки что-то серое. Я подался еще ближе к кротовому рву и к винтовке. Снег, несомый ветром, стал гуще – он летел по тундре, как марлевая завеса, то поднимаясь, то опускаясь.

Весной, продолжала Келли, верхушки туннелей снова выходят из-под снега. Эти земляные валики называются эскерами. И они вьются повсюду, как бурые змейки. Вы нам рассказывали, что гофер может прорыть туннель длиной сто футов за одну ночь, а за год перерабатывает до восьми тонн почвы на один акр.

– Я в самом деле учил вас этому?

Серая фигура в пелене снега отделилась от серых валунов. Я не дыша положил палец на спуск.

Это так увлекательно, мистер Джейкс, правда? Видимый мир зимней тундры выглядит негостеприимным и непригодным для жизни, а эти зверьки, такие беззащитные, тут же под снегом создают для себя другой мир и живут в нем. Они и для экологии необходимы, потому что взрыхляют почву и закапывают растения, ускоряя образование перегноя. Все взаимосвязано.

Я, будто бы разглядывая растеньице у себя под носом, рывком вскинул винтовку, навел прицел на серую фигуру и выстрелил. Фигура упала.

– Келли? – Задыхаясь, я пустился бежать по тундре, с одной солифлюктационной террасы на другую.

Никто не отвечал мне.

Я не надеялся что-то увидеть, добежав до валунов, но она упала в точности там, где я засек движение. Артериальная кровь, мучительно-яркая, представляла собой единственное, почти возмутительное красное пятно в серо-коричневой тундре. Пуля вошла под правый глаз, все еще открытый и вопрошающий. Лосиха, хотя и взрослая, была совсем еще молодая. Снежинки падали на серый лохматый бок и таяли на высунутом розовом языке.

Все так же задыхаясь, я встал и обернулся, обводя взглядом камни, тундру, низкое небо, облака, призраками встающие из нижних долин.

– Келли?

Нет ответа, только ветер свищет вокруг.

Я глянул вниз. Блестящий, но уже меркнущий черный глаз лосихи содержал сообщение: все, что живет здесь, может и умирать.



В последний раз я видел Келли Дэл в другом, реальном мире во время баскетбольного матча под конец сезона. Баскетбол я ненавидел, как и все виды спорта, которые с таким идиотским энтузиазмом поощряются в школе, но в качестве учителя литературы, то есть нижнего на тотемном шесте, должен был принимать в спортивных мероприятиях хоть какое-то участие – поэтому я проверял билеты. Так я, по крайней мере, мог уйти минут через двадцать после начала игры, когда двери закроют.

Помню, как вышел из спортзала в морозную темень – официально настала весна, но Колорадо не признает конца зимы до последних чисел мая, а то и позже, – вышел и увидел знакомую фигуру, идущую по Арапаго в обратную сторону. Келли Дэл уже несколько дней не ходила в школу, прошел даже слух, что она переехала. Я припустил за ней, обходя черные ледянки, и догнал под фонарем в квартале от школы.

Она оглянулась и как будто не удивилась, увидев меня, – словно ждала, что я за ней последую.

– Привет, мистер Джейкс. Как дела?

Глаза у нее были краснее обычного, лицо осунулось и побледнело. Другие учителя были уверены, что она принимает наркотики, и я со временем неохотно пришел к такому же выводу. В этом изнуренном взрослом лице не осталось почти ничего от прежней одиннадцатилетней девочки.

– Ты болеешь, Келли?

– Нет, просто в школу не хожу, – не отводя глаз, сказала она.

– Вандермер вызовет твою маму, ты же знаешь.

Келли пожала плечами. Куртка на ней была слишком легкая для такого холодного вечера. Пар от дыхания во время разговора висел между нами как занавес.

– Она уехала.

– Куда? – Я знал, что это не мое дело, но тревога за девочку нарастала во мне, как тошнота.

Снова пожатие плеч.

– Но в понедельник ты придешь в школу?

– Нет, не приду, – без запинки ответила Келли.

Я пожалел, что еще в прошлом году бросил курить. В этот момент неплохо было бы затянуться.

– Что за черт, Келли!

Бледное лицо в темноте кивнуло.

– Может, посидим где-нибудь и поговорим, девочка?

Она потрясла головой. Какая-то машина проехала мимо нас на школьную стоянку. Опоздавшие. Ни Келли, ни я не повернулись посмотреть.

– Почему бы нам… – снова начал я.

– Нет. У нас с вами уже был шанс, мистер Джейкс.

Я нахмурился, глядя на нее в холодном свете фонаря:

– О чем ты говоришь?

Я уже думал, что она не ответит, что сейчас она повернется и скроется во мраке. Но Келли, сделав глубокий вдох, медленно выпустила пар и сказала:

– Помните тот год… те семь месяцев… когда я училась у вас в шестом классе, мистер Джейкс?

– Конечно.

– И помните, как я, можно сказать, боготворила землю, по которой вы ходите… извините за банальность.

Настал мой черед набрать воздуха.

– Послушай, Келли, многие дети в шестом классе… особенно девочки…

Она нетерпеливо махнула рукой, словно не хотела тратить время на подобные формальности.

– Просто я тогда считала вас единственным человеком, с которым могла бы поговорить. Во всем этом… мама, Карл… в ту ненормальную, гнусную зиму вы казались самым надежным и реальным во всей вселенной.

– Карл?

– Мамин дружок. Отчим мой. – В голосе Келли, кроме тяжелой иронии, слышалось что-то еще, что-то бесконечно более горькое и грустное.

– Он что… – Я шагнул поближе к Келли.

– Ага. – Губы Келли скривились в улыбке. – Каждый день. Еще до того, как тот учебный год начался, летом. – Она смотрела в сторону, вдоль улицы.

Мне захотелось обнять ее за плечи – теперь я снова видел прежнюю девочку на месте истощенной молодой женщины, – но я только стискивал кулаки, все крепче и крепче.

– Келли, я понятия не имел…

Она не слушала, не смотрела на меня.

– Тогда я научилась уходить. В другие места.

– В другие места? – не понял я.

Она по-прежнему на меня не смотрела. Ее панковский гребень и крашенные прядками волосы выглядели жалко в ровном холодном свете.

– Я здорово навострилась уходить. Ваши уроки помогали мне – вы так хорошо рассказывали, я так ясно все видела, – а в местах, которые я видела, я и бывать могла.

Внутри у меня все сотрясалось от холода. Эта девочка нуждалась в помощи психиатра. Я вспоминал все случаи, когда отправлял детей к школьному консультанту, к окружному психологу, в социальную службу, – пользы от этого, как правило, было мало. Дети возвращались к тому же кошмару, от которого временно избавлялись.

– Келли, давай вот что…

– Я чуть было вам не сказала, – продолжала Келли. Ее тонкие губы совсем побелели. – В апреле я всю неделю собиралась с духом, чтобы сказать вам. – Она издала отрывистый звук, в котором я не сразу распознал смех. – Черт, да я весь год собиралась с духом! Я воображала, что вы единственный человек на свете, кто выслушает… поверит… что-нибудь сделает, в конце концов.

Я ждал продолжения. Из спортзала доносились громкие крики болельщиков.

Келли взглянула наконец на меня. В ее зеленых глазах было что-то дикое.

– Помните, я спросила, можно ли мне остаться после уроков и поговорить с вами?

Я нахмурился и покачал головой, признав, что не помню.

Келли снова улыбнулась:

– Это было в тот самый день, когда вы сказали нам, что уходите. Что будете теперь работать в средней школе, потому что миссис Уэбб умерла и им нужен учитель. Вы сказали, что до конца года нас будет вести кто-то другой. Вы, думаю, не ожидали, что ваш класс так расстроится. Девчонки почти все плакали. А я нет.

– Келли, я…

– Вы тогда не вспомнили, что я хотела поговорить с вами после уроков. Но это ничего – я бы все равно не осталась. А помните, что я не подошла обнять вас после нашего прощального сбора, который ребята устроили в пятницу?

Мы помолчали. Болельщики и те притихли.

– А теперь ты куда собралась, Келли?

Она посмотрела на меня так свирепо, что я даже испугался – не знаю, за нее или за себя.

– Подальше отсюда. Подальше.

– Приходи в понедельник в школу, и мы поговорим. В классе можешь не показываться – зайди в комнату отдыха, и все. Пожалуйста.

Я поднял руки, но так и не решился коснуться Келли – ее немигающий взгляд остановил меня.

– До свидания, мистер Джейкс. – Она повернулась, перешла через улицу и скрылась в темноте.

Я подумал было пойти за ней, но я устал. Я обещал Алану, что завтра утром мы съездим с ним в Денвер за бейсбольными табличками, а Мария, когда я поздно приходил со школьных мероприятий, каждый раз подозревала, что я был с другой женщиной.

Я подумал в тот вечер, что надо бы пойти за Келли, но не пошел.

В понедельник она не явилась в школу. Во вторник я заглянул к ней домой, но никого не застал. В среду я рассказал мистеру Вандермеру о нашем разговоре, а неделю спустя трейлерную стоянку посетила социальная служба.

В их трейлере больше никого не было. Мать Келли и ее сожитель съехали за месяц до того, как девочка перестала ходить в школу. После того баскетбольного матча Келли Дэл никто не видел.

Месяц спустя мы узнали, что мать Келли была найдена убитой в Норт-Платте, штат Небраска, а ее сожитель Карл Римс, задержанный в Омахе, сознался в убийстве. Большинство учителей сочли тогда, что Келли тоже убита, хотя хронология событий этому противоречила. Афиши с ее фотографиями висели в Боулдере еще около месяца. Римс, осужденный за убийство Патрисии Дэл, упорно отрицал, что производил что-либо противозаконное с Келли. Полиция, вероятно, внесла ее в число сбежавших из дома подростков, и она уже вышла из того возраста, когда фото беглецов печатают на молочных пакетах. Родственников, которые активно занимались бы ее розыском, у Келли не нашлось.

Тем же летом пикап занесло на встречную полосу, Алан погиб, а я перестал жить.



Я нашел Келли Дэл по ошибке.

Прошли недели, месяцы в этом месте, в этих местах. Охота на Келли была реальностью. Подтверждением тому служили борода, которую я отрастил, олени и лоси, которых я убил, боль в боку и подмышке от не совсем еще зажившей раны, а также растущая натренированность моих легких и мускулов: десять-четырнадцать часов в сутки я проводил под открытым небом в поисках Келли Дэл.

А нашел я ее по ошибке.

Я возвращался с Передового хребта, проследив ее почти до самого туннеля Эйзенхауэра. Потом я потерял след на целый день, и сумерки застали меня к югу от Недерленда, у шоссе Пик-ту-Пик. Утром, когда пространство-время смещалось, шоссе могло и не быть, поэтому я остановился в лесном кемпинге, где, разумеется, не было ни людей, ни машин, разбил палатку, набрал воды в бутылки и поджарил на костре оленину. Я был почти уверен, что последние несколько дней провел в той самой обстановке семидесятых, с которой и начал, – с дорогами и прочими сооружениями, но без людей, – и что в этом ландшафте наступает настоящая осень. Осиновые листья наполняли воздух золотым конфетти, и по вечерам становилось холодно.

Келли Дэл я нашел из-за того, что заблудился.

Прежде я хвастался, что со мной такого никогда не бывало. Чувство направления не подводило меня даже в самом густом корабельном бору.

Достаточно почти неприметных ориентиров, чтобы я отыскал дорогу, как будто у меня внутри имеется компас с погрешностью не более чем на пару градусов. Солнце даже в ненастные дни указывает мне путь, а ночью это делают звезды.

В тот вечер вышло иначе. Из лагеря я поднялся около мили в гору через густой лес, чтобы посмотреть, как заходит солнце к северу от хребта Арапаго и к югу от горы Одюбон. Сумерки быстро перешли в ночь. Луны не было. На востоке за Передовым хребтом, где должны были светиться огни Денвера и его пригородов, стояла полная тьма. Небо затягивали тучи. Я решил срезать дорогу к лагерю, спустившись с одной гряды и поднявшись на другую, и через десять минут заблудился.

Осознание того, что я сбился с дороги, без винтовки, без компаса, с одним ножом на поясе, не слишком беспокоило меня – поначалу. Полтора часа спустя, затерянный в мачтовой чаще за несколько миль от чего бы то ни было, под небом не менее темным, чем лес вокруг, я занервничал. На мне были только свитер и фланелевая рубашка, а еще до утра мог пойти снег. Я думал о своей парке, спальном мешке, о дровах, запасенных в кругу из камней, и о горячем чае, который планировал попить перед сном.

– Идиот, – сказал я себе, скатившись по темному склону и чуть не напоровшись на колючую проволоку. Перелезая через нее и будучи уверен, что около кемпинга никаких заграждений нет, я мысленно повторил «идиот» и подумал, не лучше ли будет сесть и переждать до рассвета, несмотря на холод.

В эту минуту я увидел костер Келли Дэл.

Я ни на миг не усомнился, что это ее костер, – я давно сообразил, что в нашей вселенной других людей, кроме нее, нет, – и когда, двигаясь тихо, я преодолел двадцать метров кустарника и вышел к поляне, то действительно увидел Келли Дэл. Она сидела в круге света с гармоникой в руках и задумчиво на нее смотрела.

Несколько минут я выжидал, чуя здесь очередную ловушку. Свет отражался от хромовой поверхности инструмента, и эта игра отсветов, похоже, поглощала ее целиком. На ней были все те же тяжелые ботинки, шорты и плотная футболка, которые я видел еще три дня назад, после ухода с Мон-Сен-Мишель; лицо загорелое. Лук, гнутый из какого-то композита космической эры, с несколькими оснащенными сталью стрелами в корпусе, лежал натянутый, в полной готовности у бревна, на котором сидела Келли.

Я, наверное, произвел какой-то звук, – а может быть, она просто почувствовала мое присутствие. Как бы то ни было, она подняла голову – я заметил ее испуг – и посмотрела туда, где я прятался.

Приняв решение мгновенно, я ринулся через разделявшее нас темное пространство, уверенный, что она успеет схватить лук и пустить стрелу прямо мне в сердце. Но она повернулась к оружию только в последнюю секунду, когда я, перелетев прыжком оставшиеся шесть футов, обрушился на нее. Лук и стрелы улетели в темноту по одну сторону бревна, мы с Келли рухнули по другую, ближе к костру.

Я полагал, что окажусь все-таки сильнее, чем она, но предвидел, что она проворнее и гораздо, гораздо ловчее. Но это не так уж важно, если я буду действовать достаточно быстро.

Мы раза два перекатились, и я придавил ее к земле, вытаскивая нож. Келли замахнулась ногой, но я зажал ее ноги между своими. Она хваталась за мой свитер, тянулась ногтями к лицу. Я, орудуя левой рукой и торсом, заклинил ей руки и подвел нож к ее горлу.

Когда сталь коснулась ее шеи, всякое движение прекратилось – осталась лишь моя тяжесть, давящая на нее, и память о только что кипевшей борьбе. Оба мы тяжело дышали. Ветер швырялся искрами и осиновыми листьями. Зеленые глаза Келли смотрели оценивающе и удивленно, но без страха – и ждали. Наши лица разделяло всего несколько дюймов.

Я повернул нож острым краем вверх и легонько поцеловал ее в щеку. Потом отстранился немного, чтобы снова видеть ее глаза, и прошептал:

– Прости, Келли. – Оперся рукой о бревно и дал ей свободу.

Она тут же метнулась вбок – так, по моим предположениям, атакует пантера, – оседлала меня, пережала предплечьем гортань, а другой рукой придавила мое запястье к бревну и заставила выронить нож. Лезвие теперь оказалось у моего горла. Я не мог его видеть, но чувствовал – острое, как скальпель, – на своей коже. Наши глаза опять встретились.

– Вы нашли меня. – Нож выполнил точное смертоносное движение – вниз и в сторону.

Я ждал потока крови из рассеченной артерии, но ощутил только легкий ожог. И прикосновение холодного воздуха к неповрежденному горлу. Я сглотнул.

Келли отправила нож в темноту следом за своим луком, завела мне руки за голову и оперлась на локти по обе стороны от меня.

– Вы все-таки нашли меня, – прошептала она и склонила свое лицо к моему.

Что происходит дальше – неясно. Возможно, она целует меня, возможно, мы оба целуемся, но время в этот момент утрачивает свою последовательность, так что, возможно, ничего такого вообще не происходит. Ясно одно – и останется ясным до последнего моего мгновения: за миг до того, как секунды перестают следовать одна за другой, я опускаю Келли на себя, и она подчиняется с чем-то похожим на вздох, и ее лицо обволакивает мое теплом, более интимным, чем любой поцелуй, и ее тело лежит во всю длину на моем, но (необъяснимо) продолжает опускаться и приближаться, это больше чем соприкосновение тел и кожи, она входит в меня, я в нее, и это не имеет ничего общего с сексом. Она проникает в меня, как призрак мог бы проникнуть во что-то материальное, – медленно, чувственно, но без всяких неловких усилий, она вливается в меня, она все так же осязаема, но проходит насквозь, как будто наши атомы – это звезды сливающихся галактик; они проходят друг сквозь друга, не контактируя, однако гравитационные поля изменяются навсегда.

Не помню, чтобы мы разговаривали, но помню три вздоха: Келли Дэл, мой и ветра, прилетевшего раскидать последние искры – костер за период остановки времени успел прогореть до углей.

IV. Палинодия

Проснувшись (один), я сразу понял, что все изменилось. Освещение, воздух — все стало другим. И я тоже. Я владел своими ощущениями лучше, чем за многие годы до этого, словно исчезла преграда между мной и миром.

Мир теперь, как я сразу почувствовал, был реальнее, постояннее. Я стал более полным, а мир опустел.

Мой джип стоял на территории кемпинга. Палатка осталась на том же месте, но вокруг появились другие палатки, другие машины, другие люди. Супруги средних лет, завтракавшие у своего «виннебаго», дружески мне помахали. У меня рука не поднялась помахать им в ответ.

Когда я грузил в джип свернутую палатку, подошел смотритель:

– Вы ночью приехали? Я не видел. С вас семь долларов, если не хотите остаться еще на сутки – в этом случае еще семь. Больше трех суток нельзя – у нас сильный наплыв этим летом.

Не сумев ничего вымолвить, я, к своему легкому удивлению, обнаружил, что в бумажнике до сих пор есть деньги. Я дал смотрителю десять долларов, и он отсчитал сдачу.

Он уже уходил, когда я наконец выговорил:

– Какой теперь месяц?

– С утра июль был, – улыбнулся он.

Я кивнул. Никаких объяснений больше не требовалось.



Я принял душ и переоделся у себя в квартире. Все там было так, как я оставил, уходя вчера вечером. В кухонном шкафу стояли четыре бутылки скотча. Я начал выливать виски в раковину, понял, что это ни к чему, поскольку выпить меня не тянет, и поставил бутылки обратно в шкаф.

Для начала я поехал в начальную школу, где когда-то преподавал. Там было пусто из-за каникул, но служащие присутствовали. Директор сменился, однако секретарь, миссис Коллинз, меня помнила.

– Мистер Джейкс! Не сразу узнала вас с этой бородкой. Вам идет, к тому же вы похудели, да и загорели. Ездили куда-то на каникулы?

– Вроде того, – усмехнулся я.

Картотека была на месте. Я боялся, что личные дела отправили в округ или передали в среднюю школу вместе с учениками, но с седьмого класса, как выяснилось, полагалось заводить новые досье, где старый материал представлялся в сжатом виде.

Все папки моего последнего шестого класса стояли в маленьком архиве под лестницей, потихоньку покрываясь плесенью. На фотографиях мелькали блестящие глаза, зубные шины и кошмарные стрижки десятилетней давности. Все были на месте, кроме Келли Дэл.

– Келли Дэл, – повторила миссис Коллинз, когда я снова поднялся к ней. – Странно, мистер Джейкс, но я не помню ребенка с таким именем. Были Келли Дэйлсон, но уже после того, как вы ушли, и Кевин Дэйл, за несколько лет до вас. Он у нас долго пробыл? Может быть, он учился у нас только временно, хотя я, как правило, помню…

– Это девочка. Она училась здесь года два.

Миссис Коллинз нахмурилась – мои сомнения в безупречности ее памяти показались ей обидными.

– Келли Дэл… Нет, мистер Джейкс, не думаю. Я помню почти всех. Я потому и сказала мистеру Пемброку, что эта штука нам не нужна. – Она пренебрежительно махнула рукой в сторону компьютера у себя на столе. – Вы уверены, что этот ребенок учился у вас в шестом классе? Может быть, вы знали ее в средней школе или где-нибудь… после? – Она поджала губы, спохватившись, что чуть не совершила бестактность.

– Нет. Я ее знал до того, как меня уволили. И познакомились мы здесь. Так мне, по крайней мере, казалось.

Миссис Коллинз поправила седые подсиненные волосы.

– Я, конечно, могу ошибаться, мистер Джейкс, – сказала она тоном, исключавшим такую возможность.

Архив средней школы подтвердил, что Келли Дэл никогда не существовало. Управляющий в трейлерном парке не помнил такой семьи: и его записи, и память свидетельствовали, что в трейлере, где, по моим сведениям, жили Дэлы, с 1975 года живет одна и та же пожилая пара. В «Боулдер дейли камера» не нашлось микрофильма об убийстве Патрисии Дэл, а звонки в Норт-Платт и Омаху позволили выяснить, что никто по имени Карл Римс за последние двенадцать лет там не подвергался аресту.

Я сидел на террасе своей квартиры, смотрел, как заходит летнее солнце за Утюги, и думал. Чувствуя жажду, я пил воду со льдом, и ее мне вполне хватало. В багажнике стоявшего внизу джипа лежал «ремингтон», в синем рюкзаке – револьвер тридцать восьмого калибра. Никогда в жизни у меня не было ни винтовки, ни пистолета.

– Келли, – прошептал я наконец, – на этот раз тебе удалось-таки убежать.

Я достал бумажник и посмотрел на единственную фотографию Алана, избежавшую Марииной чистки, – групповой снимок пятого класса, карманного формата. Потом спрятал фото в бумажник и отправился спать.

Прошли недели, миновало два месяца. Колорадское лето перешло в раннюю осень. Дни стали короче, но гораздо приятнее. После трех нелегких собеседований мне предложили обучать шестиклассников в частной денверской школе. Там знали мою историю, но, видимо, полагали, что я изменился к лучшему. Последнее собеседование состоялось в пятницу, и мне обещали позвонить завтра, в субботу.

Администрация сдержала свое обещание. Чувствовалось, что им приятно взять меня на эту работу – они, вероятно, понимали, что для меня это новый старт, новая жизнь. Мой ответ удивил их.

– Благодарю вас, но я передумал.

Я понял, что никогда больше не смогу учить одиннадцатилетних детей. Они все напоминали бы мне Алана или Келли Дэл.

После краткого молчания пораженный мистер Мартин, завуч, сказал:

– Это серьезное решение. Перезвоните нам в понедельник.

Я начал было объяснять, что решил окончательно, но вдруг услышал: Подождите до понедельника. Не решайте пока.

Я сделал паузу. Такое мысленное эхо уже посещало меня после расставания с Келли Дэл.

– Пожалуй, это неплохая мысль, мистер Мартин, – сказал я. – Я позвоню вам в понедельник утром, если не возражаете.

Воскресным утром я купил в табачном киоске «Нью-Йорк таймс», не спеша позавтракал, посмотрел одиннадцатичасовые новости на Эй-би-си. Дочитал «Таймс бук ревью» и уже за полдень спустился к джипу. Был славный осенний денек, и дорога до каньона Лефтхенд, а потом вверх по проселку заняла у меня меньше часа.

Остановив джип футах в десяти от заброшенной шахты, я сквозь листья осин увидел на синем небе самолетные следы.

– Малышка, – сказал я вслух, постукивая пальцами по рулю, – ты меня нашла один раз, и я тебя один раз нашел. Может, теперь сделаем это вместе?

Я чувствовал себя глупо, говоря вот так сам с собой, поэтому ничего больше не сказал. Я поставил джип на первую передачу и вдавил в пол педаль газа. Радиатор, задравшись, перевалил через кромку ямы. Я успел увидеть золотые листья и синее небо с белыми полосками, а затем черный круг заполнил все ветровое стекло.

Я обеими ногами нажал на тормоз. Джип качнулся, сдал назад, накренился влево и замер, правое переднее колесо зависло над ямой. Я с легкой дрожью подал его назад еще фута на два, поставил на тормоз, вылез и прислонился к машине.

Не так. Не теперь. Я не знал, мне ли одному принадлежит эта мысль, и надеялся, что нет.