– Ловко! Ну, так вот, получил я от Шабельского ваш рапорт, прочитал, сопоставил все в нем изложенное с уже имевшимися у меня сведениями, помозговал, пришел к Левенталю и говорю ему: «Все, что вы вместе со своими друзьями-подругами натворили, следственной власти досконально известно. И сейчас беседую я с вами только из чувства человеколюбия. Хочу, чтобы вы покаялись – покаяние облегчит вашу душу и снизит наказание». Роберт Иванович засмеялся и отвечает: «Такие беседы вы, милостивый государь, с первоходами ведите, а я калач тертый». «Не верите, – говорю, – а зря, зря, батенька. Впрочем, я бы на вашем месте тоже бы не поверил. Ну что ж, тогда давайте поступим следующим образом: я сам расскажу вам историю вашей шайки. А по окончании разговора вы решите, стоит ли вам помогать следствию или нет. Договорились?» Левенталь улыбнулся: «Я вас с удовольствием послушаю: с детства люблю рассказы про воров и сыщиков, да и заняться мне в камере нечем». «Замечательно. Начнем с того, что никакой вы не Роберт Иванович. Зовут вас Фриц Левальд, и происходите вы из крестьян Газенпотского уезда Курляндской губернии». Смотрю, а эти сведения на Левальда-Левенталя никакого впечатления не произвели. «Сейчас, – говорит он мне, – в наш просвещенный век, установить личность человека по отпечаткам его пальцев не представляет никакого труда, меня другое удивляет: пальчики у меня только третьего дня откатали, как вам так быстро удалось проверить их по картотекам?» «Сами же изволили сказать, – отвечаю, – что мы живем в век технического прогресса, поверьте, нашему департаменту и не такое под силу. С момента вашего осуждения многое изменилось! Итак, вы – Фриц Густавов Левальд, запасной рядовой Лейб-гвардии Уланского полка, судившийся Либавским окружным судом в тысяча девятьсот втором году по статье пятьсот пятьдесят шесть Уложения о наказаниях уголовных и исправительных к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу на восемь лет. По отбытии наказания вы были водворены на вечное поселение в селе Джалинде Амурской области. Однако с места поселения сбежали и с лета тысяча девятьсот одиннадцатого года проживали по подложному виду в городе Благовещенске. Здесь о вашем прошлом узнал некто Копытин». Смотрю, а лицо-то у моего визави после этих слов изменилось! Такая ненависть у него во взгляде промелькнула, так он кулаки сжал, что я сразу понял, в какую точку нужно бить! «Ладно, говорю, не буду больше рассказывать, это у вас времени полно, а мне оно дорого. Итак, смотрите, что мы против вас имеем: бегство с поселения и проживание по подложному виду – раз, показания Дунаевского и мадемуазель Володко – два, изъятое в вашем жилище клише – три, показания вашей прислуги в Ницце, а также владельца склада фирмы «Константин» – четыре. Всего этого более чем достаточно, чтобы осудить вас за изготовление фальшивых кредитных билетов. Предлагать вам избежать наказания в обмен на какие-либо сведения я не буду – это и не в моей власти, и не соответствует моему желанию. Я предлагаю вам другое – отомстить. А то что же получается? Вы – в Нерчинск, руду добывать, а господин Копытин – заработанные вашими трудами деньги тратить? Это же несправедливо, вы не находите? А у нас против него ничего нет, и без вашей помощи обвинить его не получится. Будет он и дальше на свободе гулять». Смотрю я на Левальда и вижу, что все правильно угадал. Недолго он размышлял, а потом и покаялся, и сотрудничать согласился. Рассказал, что трудился у себя в Курляндии гравером, хорошо зарабатывал, но потом познакомился с одной барышней, и денег, как это водится, стало не хватать. Решил он тогда восполнить эту недостачу, открыв у себя в сарае «филиал» Государственного монетного двора. Быстро попался, быстро был осужден и сослан на Дальний Восток. Отбыв наказание, поклялся больше ничем преступным никогда в жизни не заниматься – уж очень ему на каторге не понравилось. Поселился в Джалинде. А там – чуть с ума не сошел. Вы представляете немца в амурской казачьей станице? Очень несладко там ему приходилось. Да и тосковать он начал. «Я, – говорит, – жил у самой пристани и волей-неволей должен был смотреть на приходившие пароходы, на публику в городской одежде, на дам, на барышень! Смотреть и понимать, что буду лишен возможности жить так, как эти люди, еще много-много лет». В общем, решил Фриц Густавович согрешить в последний раз – сделал себе подложный паспорт и уехал в Благовещенск. Там он поступил в граверную мастерскую и стал зарабатывать деньги на переезд в Россию. Трудился он, как и всякий немец, прилежно, зарабатывал хорошо, поэтому мог позволить себе иной раз и покутить. В ресторане Левальд познакомился с Дунаевским, подружился с ним и по пьяни разболтал о своем прошлом. А через пару дней к нему явился господин Копытин и сделал предложение, от которого Фриц Густовович не смог отказаться. Взамен на обещание молчать Иван Павлович потребовал от господина Левальда наладить производство фальшивых денег. За оказанные услуги Копытин обещал щедро платить и обещание свое сдержал. Левальд ушел из мастерской, перебрался на более дорогую квартиру и в обществе теперь мог представляться мехоторговцем. Ну а чтобы гравер никуда не делся, к нему был приставлен некто Давид Абрамович Рохлин, знакомец Копытина, о котором нам с вами, господа, до настоящего времени ничего не известно. Левальд говорит, что этот Рохлин тоже бывший каторжник и что он страшный человек. Однако предприятие чуть с самого начала не потерпело крах – несмотря на то что изготовленное Фрицем Густавовичем клише практически ничем не отличалось от применяемого в Экспедиции заготовления государственных бумаг, отпечатанные при его помощи двадцатипятирублевые кредитные билеты спутать с настоящими мог разве что ребенок – слишком примитивными были используемое при печатании оборудование и краски, а других в городе было не достать. Тогда Копытин решил открыть «блинную фабрику» за границей. В экспедицию отправились Левальд и его невеста Володко, которая не была осведомлена о преступной деятельности своего суженого; Дунаевский, решивший быстро разбогатеть; его сожительница Саянина, которую Копытин хотел сбагрить подальше от себя; а во Франции к ним присоединился господин Рохлин – верный глаз хозяина этого акционерного общества. В Берлине наши «путешественники» купили необходимые краски и фотографический аппарат. В Париже были приобретены литографический пресс, машина для обрезания бумаги, а также необходимые электрические приборы и слесарные инструменты. Экипировавшись, компания выехала в Ниццу. Ну а дальше вы знаете – первую партию в 450 000 рублей удалось успешно переправить в Благовещенск, и она разошлась по всей Сибири и Дальнему Востоку, не исключая Маньчжурии и Китая. Вторую партию решили реализовать в европейской России – уж очень длительным было путешествие из Парижа в Благовещенск. Для этого Рохлин подыскал в Александрове контрабандиста Нахмана, и тот дал свое согласие наладить сеть сбыта. Но вторую партию фальшивок благодаря вашему покорному слуге провести через границу не удалось. Получив от Рохлина сигнал о провале, Левальд бросился в бега. Другие, оставшиеся на свободе члены шайки затаились. Фриц Густавович мог бы затеряться в Европе и начать новую жизнь, но… У него не было денег. Все фальшивки из второй партии были изъяты полицией, а за первую партию Копытин так с ним и не рассчитался, заявив, что заплатит за все сразу. Поэтому Левальд решил согрешить еще, и вправду в последний раз. В начале апреля он отправил вашему миллионщику телеграмму и сообщил, что готов продолжить сотрудничество, требуя денег на расходы. Теперь гравер был осторожен и своего обратного адреса не сообщал, предлагая осуществить перевод до востребования. По-видимому, к тому времени у Копытина окончательно прошел страх возможного разоблачения, и деньги им были переведены. Левальд стал подыскивать на севере Франции место для организации нового производства. Вот такая вот история.

Едва Кунцевич закончил рассказ, Тараканов спросил:

– Мечислав Николаевич, получается, что у нас опять ничего, кроме слов Левенталя-Левальда, против Копытина нет. А ну как суд этим словам не поверит? Я предлагаю устроить нечто вроде провокации.

Кунцевич ухмыльнулся и перебил:

– Спасибо, молодой человек, что мне, старику, подсказали! Вы, милостивый государь, наверное, думаете, что я преодолел эти десять тысяч верст только для того, чтобы похвастаться вам, как ловко мне удалось расколоть преступника? Так вот, если вы действительно так думаете, то позвольте вас разочаровать. Я прибыл не только за этим. Третьего дня господин Копытин получил от Роберта Ивановича секретное послание, в котором тот сообщает, что изготовил на миллион фальшивок и что эти деньги уже на подходе к Благовещенску. Везет их якобы завербованный Левальдом курьер из наших эмигрантов-анархистов. Роль курьера исполняет господин Игнатьев, надзиратель столичной сыскной полиции. В его багаже – изъятые в Париже сторублевки, я забрал их у Шабельского под честное слово. Явиться в Благовещенск Игнатьев должен послезавтра с пароходом «Джон Коккерил». Я же прибыл вперед – содействия местной полиции поискать. Поэтому нам с вами, господа, надобно хорошенько подготовиться и взять Копытина с поличным, да так взять, чтобы потом он на суде не отвертелся. Для этого из департамента здешнему губернатору послана секретная телеграмма о моих широких полномочиях и с просьбой оказать полное содействие. Ну что, будете содействовать? – спросил он, уже обращаясь к одному Колмакову.

– Рад стараться, ваше высокоблагородие! – гаркнул тот.

– Ай, оставьте, оставьте, я этого не люблю. Зовите меня Мечиславом Николаевичем. А план мой таков…



Копытин лично явился встречать пароход. Не мог усидеть дома, дожидаясь долгожданной посылки, уж очень много денег вез ему курьер! Поэтому еще за полчаса до прибытия парохода на пристани остановился автомобиль миллионщика, который сопровождало четверо ингушей на жеребцах-красавцах.

Игнатьев вышел на берег, помахивая тросточкой и держа в руках маленький дорожный саквояж.

Он подошел к Копытину, представился и обменялся с ним условными фразами.

– А деньги где?

– В багаж сдал.

– Что! Вы с ума сошли!

– Вовсе нет, господин Копытин. И не надо кричать. Я несколько лет контрабандой занимаюсь, нелегальную литературу через границу вожу и ни разу не попался. В отличие от ваших агентов. Поэтому знаю, что делаю. По-вашему, мне надо было двухпудовый чемодан с собою в каюту поместить? Чтобы все на меня пялились, а воры пароходные его содержимым заинтересовались? Чемоданчик я взял самый что ни на есть простенький, с замочками, которые дамской булавкой можно открыть. Да и внутри у него дрянь всякая – книжки по химии и физике да еще на немецком языке. Все таможенные чиновники, коих я на пути своем встретил предостаточно, только чемодан открывали, сразу захлопывали. Никому книги нынче неинтересны, к сожалению. Ну а денежки ваши – в двойном дне. Все в целости-сохранности. Извольте рассчитаться.

– Вы никаких денег не получите, пока я своими глазами не увижу груз.

– Тогда поднимайте верх у вашего авто. Вон матрос мой чемодан тащит.

Игнатьев замахал рукой:

– Эй, любезный, давай-ка сюда.

Чемодан, и вправду оказавшийся довольно тяжелым, был помещен в автомобиль, у которого уже был поднят верх. Игнатьев залез следом. Через несколько минут он, захлопывая крышку саквояжа и довольно улыбаясь, вылез обратно.

– Честь имею кланяться.

– Вы сейчас куда? Может, отобедаем? – спросил Копытин.

– Благодарю покорно. Мне не до обедов. Устал как собака. С вашего позволения, я в гостиницу, высплюсь как следует, а вечером буду у вас, обсудим наше дальнейшее сотрудничество.

– Может, я вас довезу?

– Не извольте беспокоиться! Я хочу прогуляться, почувствовать под ногами твердую почву. Почти три недели пол подо мной шатался – то в поезде, то на пароходе. Пройдусь.

– Ну не смею задерживать, вечером жду!

Автомобиль миллионщика затарахтел, но не успел тронуться с места, как около него как из-под земли вырос околоточный.

– Осади! – крикнул он шоферу.

– Что? Что такое? – Иван Павлович открыл заднюю дверь. – Ты кто?

– Околоточный надзиратель Вдовин. Это ваше авто?

– Кто? Вдовин? Ты что, Вдовин, сдурел? Ты пошто мне ехать мешаешь? Служить надоело?

– Никак нет-с, господин Копытин. А только служба как раз и вынуждает меня вас останавливать. Жалоба на вас поступила. Мещанин Косоротов жалуется, что вы своим автомобилем вчера на него наехали и причинили ему тяжкое увечье.

– Кто жалуется? Косорылов? Да я ему и впрямь рыло скривлю!

– Извольте проехать в участок, господин пристав ждут-с.

– В участок? Да ты в своем ли уме, околоточный? Если у пристава ко мне вопросы, пусть он ко мне и идет, а мне в участке делать нечего.

– Я человек маленький, господин Копытин, а только пристав мне приказал непременно вас к нему доставить. Его благородие мне так и сказали: «Начнет господин Копытин ругаться, так ты, Вдовин, его ругани не бойся, а в участок непременно доставь». Так что, честью прошу, будьте любезны – в участок.

– Как фамилия пристава?

– Таманов.

– Так передай своему приставу, что завтра вы с ним будете себе место искать. И не найдете никогда. Не поеду в участок, уйди от греха от машины. Эй, Иса!

Один из ингушей спрыгнул с коня и не спеша пошел в сторону надзирателя. Но Вдовин, к удивлению миллионщика, не ретировался, а вытащил из кобуры револьвер и засвистел в свисток. Тут же послышался цокот копыт, и купец увидел, что со всех сторон к автомобилю скачут казаки. Ингуши вытащили из чересседельных сумок свои карабины. Обстановка на пристани накалилась.

– И охота вам, господин Копытин, из-за пустяков дело до стрельбы доводить? – Лицо околоточного было белее его летнего кителя. – Нет бы ладком да рядком в участок проехали, разобрались бы по-хорошему, а вы эвон что устроили!

Копытин же был красным как рак.

– Я тебя со свету сживу. А пристава твоего… Я даже не знаю, что я с ним сделаю… Поехали, куда там тебе надо!

– Вот сразу бы так. Только сначала ингуши ваши пусть разоружатся и казакам оружие передадут. А я в автомобиль ваш сяду, чтобы вы по дороге не передумали и домой не свернули.

– Не боись! Не сверну. Я очень хочу твоего пристава увидеть и сказать ему кое-что. Ингуши мои своего оружия не отдадут, они сзади поедут. А ты садись, садись.

– Это как же, не отдадут, Иван Павлович? Они что, властям будут сопротивляться?

Копытин обернулся на голос. У автомобиля стоял чиновник в мундире с петлицами помощника полицмейстера и с погонами коллежского регистратора[37]. Грудь полицейского украшали Владимир четвертой степени, три знака отличия военного ордена и аннинская медаль. Казаки окружили машину полукольцом, направив на купца и его нукеров стволы карабинов. Иван Павлович глянул на своих ингушей, не опускавших оружия, на секунду задумался, потом плюнул и приказал им опустить винтовки.

Глава 2

Особняк Копытина находился в самом центре города – на углу Графской и Зейской – и представлял собой двухэтажный каменный дом, со всех сторон окруженный глухим деревянным забором в сажень высотой. Дворник, увидев хозяйскую машину, сноровисто распахнул ворота, и автомобиль шустро вкатился во двор. Вот только вылез из него не хозяин – с шоферского места выпрыгнул субтильный молодой человек в хорошем костюме и шляпе, а с заднего сиденья – околоточный и полицейский чиновник. Околоточный бросился к оторопевшему дворнику и, пригрозив ему револьвером, велел не закрывать ворота. Во двор влетел конный отряд из десятка казаков, за ними вбежали несколько мужчин в партикулярном платье. Казаки оцепили дом, а полицейские и люди в штатском бросились внутрь помещения.

Саянину они нашли на втором этаже – экс-певица сидела на плюшевом диване у ломберного стола и держала дымящуюся чашку кофе. На столике стояла машинка для лото, лежали карточки и фишки.

– Добрый день, мадам, разрешите представиться – начальник сыскного отделения коллежский регистратор Колмаков. А где же ваш партнер по игре?

Не успел Лука Дмитриевич закончить фразу, как с улицы послышался винтовочный выстрел, потом еще один, потом еще. Сыщики бросились к окнам.

– Что там у вас? – крикнул коллежский регистратор, наполовину высунувшись из окна.

– Кажись, убег, ваше благородие, – ответил снизу казачий приказный. – Мишке прямо на голову свалился, потом через забор сиганул, и нет его.

– У, олухи! – зарычал Колмаков. – Неужели не зацепили?

– А Бог его знает! Можа, зацепили, а можа, нет. Ловок он, черт. – Приказный говорил совершенно спокойным и безразличным голосом. Результаты полицейской операции казачков волновали мало.

По ту сторону забора нашли кровавые пятна, видимо, чья-то пуля все-таки достигла цели. Чемодан с нереализованными фальшивыми сторублевками хозяин далеко не прятал – он лежал под его кроватью. Видимо, за полгода, прошедшие с момента задержания Дунаевского, Копытин совершенно успокоился. По этой же причине с лесной заимки в Благовещенск вернулась и Саянина. А убежавшим от казаков неизвестным мог быть только Давид Абрамович Рохлин.

Его следов пока найти не удалось. Полицмейстер, которого Кунцевич, пользуясь положением столичного ревизора с чрезвычайными полномочиями, объявил чуть ли не пособником бандитов, из кожи вон лез, стараясь реабилитироваться. Он проявил недюжинную энергию и способности, велел всем чинам благовещенской полиции выучить приметы разыскиваемого наизусть и хватать любого мало-мальски похожего. Участки наполнились пятидесятилетними мужчинами, которых черт надоумил сбрить усы и бороду. Их пачками доставляли в арестный дом на опознание Саяниной и Лещинскому. Околоточные и городовые шерстили городские притоны, надзиратели Колмакова напрягли свою агентуру. Был организован строгий контроль на пристанях, после чего полицмейстер побожился, что Рохлин ни вверх, ни вниз по Амуру уплыть не сможет. Однако и без пароходов путей из города хватало – можно было податься в тайгу, уйти на лодке на китайскую сторону или вверх по Зее. Несмотря на все принятые меры, надежды на скорую поимку Давида Абрамовича таяли.

Саянину допрашивал Кунцевич, и через полчаса любезной беседы довел ее до полного сознания. Певица плакала у него на плече и так подробно обо всем рассказывала, что ее иногда приходилось перебивать.

К удивлению Тараканова, Копытин тоже долго не продержался. С пристани его повезли не в участок, а на угол Иркутской и Благовещенской – в полицейское управление города. После того как полицмейстер демонстративно не подал ему руки и отвернулся, Иван Павлович начал говорить.

И Саянина, и Копытин полностью подтвердили рассказ Левальда-Левенталя. После того как Дунаевский рассказал купцу о беглом поселенце-гравере, благовещенский миллионщик решил прибавить к своим миллионам еще парочку. Левенталь так быстро поддался на шантаж, будто давным-давно ждал подобного предложения. Единственное, в чем купец никак не желал сознаваться, – это в организации убийства балалаечника и покушения на Тараканова.

– Ни сном ни духом я про то не знал, вашество, вот вам крест святой! – истово осеняя себя крестным знамением, божился купец, подобострастно глядя на Кунцевича. – Ни сном ни духом! Да разве ж я стал бы! Я ж Емелькину игру оченно любил, часами мог слушать! У меня батюшка, царство ему небесное, так же играл. Бывало, сядет на завалинку, как начнет тренькать, так вся деревня у нашей избы собирается.

– Вы про своего папашу потом мне расскажете, а сейчас извольте ответить, кто таков ваш приятель господин Рохлин?

Копытин мигом замолчал. Лицо его помрачнело.

– Он, он это, аспид, все устроил, Давидка, черт его унеси! Господи, чего мне дураку не хватало, зачем я этого жида послушал!

– Расскажите про Давида Абрамовича поподробнее, пожалуйста.

Но купец замкнулся и ничего путного про Рохлина не рассказал. Утверждал, что познакомился с ним случайно, несколько лет назад в каком-то саду в Петербурге, когда ездил туда свататься. По повадкам было видно, что человек этот бедовый, жизнью битый, при деньгах. В позапрошлом году перед самым закрытием навигации Рохлин неожиданно появился в Благовещенске и попросил пустить его пожить на некоторое время. Копытин согласился – Давид Абрамович и винтил[38] прекрасно, и выпить был не дурак, и анекдотов знал множество – не приживала, а подарок для скучающего в захолустье миллионера. К тому же по своим счетам нежданный гость всегда платил сам. Якобы именно он предложил организовать производство поддельных кредитных билетов, а когда в Благовещенске это сделать не удалось – предложил перенести «фабрику» за границу. В Париж он отправился первым, чтобы освоиться и сделать заказы на необходимое оборудование, список которого ему предоставил Левальд. Деньги продавали как в Сибири, так и в Мачжурии, Иван Павлович назвал несколько фамилий оптовых сбытчиков. После провала Дунаевского в Александрове компания притаилась: сбыт фальшивок приостановили, Рохлин и Саянина спрятались на одной из копытинских таежных дач.

По глазам Копытина было видно, что про Рохлина он знает гораздо больше, чем рассказывает, но Кунцевич решил события не торопить, отправил купца в камеру и вернулся к допросу певицы:

– Расскажите мне про господина Рохлина, Наталья Патрикеевна.

Певица опустила глаза:

– Я про него мало что знаю.

– Наталья Патрикеевна, не надо со мной играть! До этого вы были вполне откровенны, так зачем теперь начинать юлить? Зачем ухудшать свое и без того плохое положение?

Саянина сидела, вжав голову в плечи.

– Я не юлю, я и вправду с ним плохо знакома.

– Ну что ж, не хотите говорить, не говорите. Хотя какой смысл вам запираться? Какой смысл страдать за другого человека? В ближайшее время мы отправимся в Первопрестольную, ведь именно там проводится следствие по вашему делу. Ехать до Москвы две с лишним недели. И это время можно провести по-разному: или в каюте и купе второго класса, или в арестантской теплушке. Вам как предпочтительнее?

Певица умоляюще посмотрела на Кунцевича. Ее глаза наполнились слезами.

– Ну, ну, будет! Я же не зверь, постараюсь обеспечить вам комфортное путешествие. Но только и вы должны быть со мною откровенны.

– Это страшный человек, Мечислав Николаевич, страшный! Если он узнает, что я про него сболтнула лишнего, он меня убьет!

– Откуда же ему узнать? Вы же ему не скажете? А я тем более.

Наталья Патрикеевна подумала-подумала и рассказала все, что ей было известно о господине Рохлине.

Оказалось, что Давид Абрамович имел над миллионщиком какую-то непонятную власть. Явился в его дом незваным гостем, а вел себя – как хозяин. Спал до полудня, днем ходил по магазинам, а вечерами кутил в ресторанах, а Копытин ни слова ему поперек не говорил, только успевал счета оплачивать.

– И не Давид он никакой, не Абрамыч! – выпалила вдруг Саянина. Выпалила и тут же осеклась.

– Это почему же вы так решили? – не дал ей опомниться Кунцевич.

Наталья Патрикеевна отвела глаза в сторону и опять заплакала:

– Была я с ним… – Певица запнулась. – Елда… елда у него не как у жидов, не обрезанная. И еще: у них с Иваном наколки одинаковые, вот здесь, – Саянина показала на правое предплечье.



Кунцевич вернулся к Копытину, велел ему снять пиджак и сорочку, долго разглядывал татуировку, а потом приказал фотографу сыскного отделения сфотографировать ее.

– Ну-с, друзья, – сказал он Тараканову и Колмакову, разглядывая свежеотпечатанный снимок, – дело с каждым часом становится все запутаннее и запутаннее. Перед нами ясный, отчетливый знак Карийской каторги. Выходит, Иван Палыч и Давид Абрамыч в свое время отбывали там наказание. А коль лже-Рохлин так успешно шантажирует господина Копытина, то получается, что последний покинул место отсидки вопреки действующим узаконениям, сказать проще – убежал. Я его, конечно, про это обстоятельство сейчас попытаю, но боюсь, успеха не достигну.

– А зачем пытать? – удивился Тараканов. – Дактилоскопируем Копытина, бертильонируем, пошлем карточки в регистрационные бюро тюремного ведомства и родного департамента и узнаем его личность!

– Вот что значит начать службу в век технического прогресса и научных методов ведения сыска! – усмехнулся Кунцевич. – Вы, молодой человек, наверное, считаете, что современные системы регистрации преступного элемента были изобретены в позапрошлое царствование? Тогда я вынужден вас разочаровать – Копытин, или как там его, в Благовещенске уже лет двадцать жительствует, стало быть, и с каторги он убежал не раньше этого срока, а тогда бертильонаж в зачаточном состоянии находился и только в столицах применялся, а уж про дактилоскопию и слыхом не слыхали. К тому же Карийская каторга уже почти пятнадцать лет как ликвидирована, и архив ее, скорее всего, мыши давно съели. Но попытка не пытка, я направлю запросы куда только можно. Но уже из Москвы. Лука Дмитриевич, распорядитесь билетами на завтрашний пароход до Сретенска и скажите полицмейстеру, чтобы он велел приставам похожих на Рохлина задержанных в первую очередь по татуировке проверять, тем более что всех, кому его личность была известна, я скоро отсюда увезу. Сегодня к вечеру мы должны успеть оформить дознание, а завтра отбудем в родные палестины. Госпожа Саянина поедет с нами, я ей на этот счет слово дал, ну а остальных отправим в Первопрестольную по этапу, губернатор обещал помочь с конвоем. Я сейчас постановление об аресте Гуля выпишу, его тоже в Москву отправим. Может быть, Шабельский его и отпустит за неимением улик, но месяцок-другой этот оборотень в погонах каторжного хлебушка покушает, авось урок ему впрок пойдет, перестанет своих предавать. Интересный, однако, у нас этап получится – обычно из России в Сибирь злодеев возят, а мы – в обратную сторону.

– А как же Рохлин? – спросил Тараканов.

– А что Рохлин? – удивился Кунцевич. – Оставим господина Рохлина заботам Луки Дмитриевича, он сыщик способный, небось поймает необрезанного Давида Абрамовича. Или у вас какие сомнения на этот счет?

– Сыщицкие способности господина Колмакова у меня вызывают не сомнения, а только восхищение, ваше высокоблагородие, но… Разрешите остаться и закончить ликвидацию шайки!

– Вы что, по дому не скучаете?

– Скучаю.

– Тогда чего же?

– Хочу должок Давиду Абрамычу отдать.

– Вы про то, что он ваше отравление организовал? Вы, простите, не из кавказцев?

Тараканов удивился:

– Нет, мы тульские.

– Тогда отчего про кровную месть вспомнили?



Несколько часов назад Осип Григорьевич заглянул в «Россию». Дверь в номер Розы была открыта, певица с помощью горничной упаковывала вещи. Увидев сыщика, фрейлейн попросила прислугу удалиться, потом закрыла дверь и бухнулась перед Таракановым на колени:

– Прости меня, Людвиг, прости, если сможешь! Не выдержала я…

– Они тебя били? – удивился коллежский секретарь.

Певица ухмыльнулась, задрала рукав платья, и Тараканов увидел много-много темных точек у нее на запястье.

– Это он папиросы об меня тушил… Ну а другие следы я тебе показывать не буду…

– Кто, Копытин?

– Нет, приятель его, Давид Абрамович.



– Разрешите остаться, ваше высокоблагородие! – не ответив на вопрос, гаркнул Тараканов.

Теперь удивился Кунцевич:

– Каким вы ревностным служакой стали, Осип Григорьевич. Ну что ж, если вам так не хочется расставаться со здешними красотами, то воля ваша – оставайтесь.

– Мечислав Николаевич, у меня к вам еще одна просьба будет. – На этот раз никакой решительности в голосе у Тараканова не было. – Не одолжите сто рублей? А я вам, как в Москву вернусь, сразу же вышлю.

Глава 3

Несмотря на ночь, было тепло. Дикий маньчжурский берег Амура весь был покрыт зеленью, а воздух у реки пропитан пряным ароматом цветов. Громадные «китайские» фиалки, высоко поднимаясь над травой, придавали зеленому покрову нежный голубой оттенок. В небе звенели жаворонки, в реке плескалась рыба.

По узкой горной дороге, идущей из Сахаляна на запад, катилась маньчжурская арба, запряженная худосочной низкорослой лошаденкой. Слабосильное, тощее животное едва тащило повозку с тремя седоками: китайцем-возницей и двумя европейцами, один из которых был одет в серый простой пиджак, а другой в дорогой, но мятый и грязный летний костюм. При крутых подъемах лошадь совсем останавливалась, и тогда пассажиры вылезали из арбы и продолжали путь пешком, а манза-возница принимался нахлестывать лошадиные бока длинным бичом.

По этой причине путешествие совершалось крайне медленно, хотя пассажиры и торопились. Над землей царила ночь, сонную тишину которой иногда нарушали ревущие звуки пароходного гудка, раздававшегося на серебряном плесе реки.

Когда один из пассажиров, крепыш с всклокоченной черной бородой и глазами стального цвета, раздраженный такой неторопливой ездой, принимался ругать возницу на чистейшем русском матерном языке, тот робко оправдывался:

– Ноча, капитана, есть. Дорога мало-мало ну шанго. Езди, езди – эк!

Начался рассвет. С запада подул легкий ветерок, нагоняя мелкую зыбь на поверхность Амура.

– Кормя надо мало-мало, капитана! – просительно заявил возница. – Сипи надо…

В ответ на это заявление бородач показал китайцу кулак и энергично кивнул вдаль.

Арба спустилась с горы в широкую долину, прорезанную небольшой речкой и покрытую низкорослыми рощами и кустарником. Направо виднелась полоса Амура с двумя-тремя фанзами на высоком берегу и штабелями дров, а налево – небольшая, скрытая в котловине деревушка. У дров высились мачты парохода.

– Успели, подфартило! – обратился бородач к товарищу, худощавому бритому господину лет пятидесяти, дымившему роскошной «гаваной». Тот ничего не ответил.

– Теперь все от Чукаша зависит, – продолжал беспокойно бородатый. – Сделал ли, что велено?

Бритый левой рукой вытащил изо рта сигару.

– Сядь, Никодим, не мельтеши, – сказал он товарищу, а потом обратился к вознице: – Ходя! Ходи берега.

Китаец повернулся и поднял на него изумленный взгляд.

– Берега, говорю, ходи, черт! Не слышишь?

– Дорога нет, капитана, ходи нет…

– Дурак косоглазый! По дороге только, что ли, можно ездить? – спокойно ответил бритый недоумевающему китайцу и повернул вожжей лошадь в сторону берега.

Арба, цепляясь колесами за кочки и увязая в болотистой почве, с трудом протащилась саженей тридцать и остановилась среди деревьев.

– Теперь «мало-мало корми», – смеясь, заявил пассажир и аккуратно вылез из арбы, придерживая левой рукой висевшую как плеть правую руку.

Никодим тоже спрыгнул на землю.

– Деньги давай, капитана! – крикнул китаец, а сам испуганно съежился на своем неудобном сиденье.

Бородач вытащил из кармана пиджака бумажник, раскрыл его, достал оттуда пятирублевую купюру и бросил китайцу.

– Класненькую давай! – заволновался «ходя». – Десять лубли уговол был!

Никодим не спеша убрал бумажник.

– «Класненькую»? – передразнил он китайца. – Получишь ты свою красненькую. Стой здесь, жди.

Китаец смотрел им вслед, пока бородатый и бритый не скрылись за поворотом.

А на берегу, несмотря на раннее время, шел пир горой. Сошедшие с парохода пассажиры сидели на дровах, а то и вовсе на траве и пили дешевый беспошлинный спирт прямо из жестянок. Более состоятельные тянули «Мартель» харбинского разлива, по шести гривен за бутылку. Повсюду уже раздавались пьяные песни, визжали бабы.

Спиртное отпускалось из почерневшей, вросшей в землю фанзы, ко входу в которую тянулась очередь страждущих. За прилавком этого примитивного магазина стояло несколько рослых маньчжур в расстегнутых рубахах и с засученными рукавами. Они едва успевали отоваривать всех желающих.

Около продающего спирт в разлив кружками стоял помощник, заранее отбиравший деньги у подходящих выпить.

Торговцы, несмотря на громадную толпу полупьяных русских рабочих, держали себя с ними вызывающе и при попытках покупателя улизнуть с неоплаченным товаром расправлялись с ним решительно и круто. За «своих» никто не заступался.

Никодим пристально вглядывался в толпу пароходных пассажиров, очевидно выискивая в ней кого-то. Наконец он увидел тех, кого искал, и подошел к двум сидевшим на дровах рабочим. Эти двое никакого участия в общем веселье не принимали, молча курили папиросы, пренебрежительно поглядывая на упивающихся суррогатом попутчиков. У ног одного из них лежала заплечная котомка. Увидев бородача, они вскочили и вместе с ним направились к расположенной в некотором отдалении рощице. Там их встретил бритый.

– Как добрались? – здороваясь, спросил он подошедших.

– Хорошо добрались, Литвин, – ответил один из них. – Вот билеты, вот деньги, в котомке – костюм, сапоги и белье. Чемодан с другими вещами в багаж сдан, вот квитанция.

– Шорох в городе улегся?

– Какое там! Фараоны по сей день на ушах стоят, тебя ищут. Нам хевра уже претензии предъявлять начала за беспокойство. Правда один из столичных сыскных умотал восвояси, Копытина с его бабой и другими твоими подельниками к следователю повез, но второй остался.

– Какой второй?

– Да тот, которого ты Химику поручил травануть. Уцелел он, отходили.

Литвин сдавил во рту окурок сигары, а потом выплюнул его на землю.

– То-то нам Гуль про какого-то чудного прохожего пел… Надо было самому его кокнуть, а не всякой мрази поручать. Ладно, что Бог не делает, все к лучшему, если поймают, то дадут меньше, коль легаш живым остался.

Литвин быстро переоделся и стал выглядеть так же, как и его товарищи, – приисковым рабочим.

– Ну все, мы на пароход, а вы ступайте к арбе, на которой мы приехали, да китайчонка нашего придавите для безопасности и в Амур, – скомандовал он. – Пятерку у него заберите. Здесь переднюете, а вечерком на нашу сторону отправляйтесь, и назад, в Благовещенск. Ну а мне придется, значит, побегать от них.

С парохода раздался гудок – долгий, протяжный, потом короткий, отрывистый.

Компания поспешила к берегу. Потом пары разделились – одна пошла к арбе, а другая направилась к пароходу.

Свежий утренний воздух прорезал второй гудок.

Когда Никодим с Литвином поравнялись с торговой фанзой, она была уже пуста. Не видно было пассажиров и около нее. Беглецы одними из последних взбежали по сходням и смешались с толпой на нижней палубе.



Колмаков разложил на столе карту Амурской области, взял карандаш и ткнул им в точку в двух вершках от Благовещенска:

– Вот казачий поселок Буссе. А на другом берегу, почти напротив, китайская деревня. Наши пароходы грузятся там дровами – на китайской стороне это обходится дешевле. Третьего дня около семи утра там остановился «Цесаревич». Для пассажиров на самом берегу устроена лавка, в которой торгуют спиртом и другими напитками на его основе. Когда погрузка уже была закончена, сидельцы вышли на улицу отдохнуть от трудов неправедных и услышали из расположенной рядом рощицы крик человека, просившего о помощи. Они кинулись на зов и обнаружили среди деревьев арбу, ее хозяина-китайца и двух россиян, которые этого китайца резали. Бандитов скрутили, посадили на лодку, отвезли в Буссе и передали тамошнему атаману, от которого они в ту же ночь благополучно убежали. Я думаю, что казачки их сами отпустили – те небось расплакались, мол, по пьяни все получилось, ну казаки их и пожалели – не хватало еще русским людям из-за какого-то косача страдать! Но местное китайское начальство, когда об этом случае узнало, подняло шум. Первым делом оно своим маньчжурам пистон вставило: зачем, дескать, русских, подсудных китайской власти, в Россию отвезли? Ну а потом в правление области официальную ноту направило с требованием беглецов сыскать и им выдать. Так мне и стало известно об этом происшествии.

– Рохлин?!

– Не спешите. Я послал Бамбука к пострадавшему возчику. Обидчики с Рохлиным по приметам не схожи, им на вид не более двадцати пяти лет, Давид Абрамыч много старше будет.

– Тогда к чему вы мне все это рассказываете?

– А к тому, что этот возница вез человека, очень похожего на Рохлина, из Сахаляна! Рохлин и еще какой-то бородатый мужик подрядили его за десять рублей довезти их до остановки парохода напротив Буссе, там слезли и велели ждать. Но обратно не вернулись, вместо них пришли двое парней с ножами.

– Получается, что Рохлин и кто-то из его сообщников у Буссе сели на пароход. Он в Сретенск шел?

– А куда же еще?

– Надо срочно туда ехать!

– Экий вы, Осип Григорьевич, нетерпеливый, все вам срочно и срочно. Ехать надо, конечно, только…

– Что только?

– Полицмейстер меня не отпускает. Вчера два часа отчитывал за то, что раскрываемость по сравнению с прошлым годом упала на три процента. Я ему говорю: года еще и половина не прошла, наверстаю, а он не слушает, кричит, отставкой пугает. В общем, велел мне никуда не отлучаться и сыщиков своих никуда не отправлять. Злой он на меня почему-то.

– Тогда я один поеду.

– И чего вы один станете делать, если Рохлина найдете? Не отравил он вас, так в Амуре утопит, одного-то.

– И что вы предлагаете, сиднем сидеть?

– Нет, не предлагаю. Давайте Бамбука пошлем?

– Бамбука? Это бесполезно.

– Почему?

– Что китаец сделает, если Рохлина приметит? К казакам обратится или в полицию пойдет? Да его и слушать никто не станет!

– Верно.

– Мы с ним вдвоем поедем. Билет в третьем классе до Сретенска всего-то четыре рубля и стоит.

– До Сретенска билета брать не надо. Смотрите сюда. – Колмаков вернулся к карте. – Если Рохлин убежал из города навсегда, то на реке вы его не найдете. Если же он думает вернуться, то далеко не побежит. В этом случае он остановится где-нибудь на китайской стороне, напротив одного из наших поселков, не более чем в пятистах верстах от города, чтобы не терять связи с оставшимися в Благовещенске членами шайки. Поэтому вам надобно будет обследовать только вот эти населенные пункты: Старо-Кумарский, Ново-Воскресенский, Черняево ну и, пожалуй, Бекетовский, дальше забираться я смысла не вижу. Связь будем держать по телеграфу, на каждой остановке справляйтесь о корреспонденции на имя, – Колмаков выдвинул ящик стола и вытащил оттуда крестьянский шестимесячный паспорт, – на имя Агафона Рыжикова. На, дарю, это документик одного утопленника. Вещи его вместе с паспортом на берегу Зеи на прошлой неделе нашли, а тело только вчера к берегу прибило.

– Спасибо, друг! Не успел воскреснуть, как вы меня опять в покойники переводите? Да и путешествовать, как я понимаю, придется на свой счет?

– Ну а как же? Вам же Кунцевич на эти цели сотню ссудил! Да к тому же вы сами только что сказали, билет на нижнюю палубу недорогой.

Глава 4

Вечером Тараканов и Бамбук выехали по направлению к Сретенску на крупном пассажирском пароходе «Андрей Парамонов» в качестве трюмных пассажиров. План действий у Осипа Григорьевича был примитивным: выходить на каждой более-менее крупной пристани, обследовать населенный пункт, особенное внимание уделяя трактирным заведениям и ночлежкам, и действовать по обстоятельствам.

Путешествие в третьем классе сильно отличалось от вояжа в отдельной каюте. В трюме было тесно и грязно, из-за спертого удушливого воздуха было трудно дышать, гомон пьяных голосов мешал спать. Но на второй класс денег не было.



В Старо-Кумарском, который проходили ночью, даже не остановились – мест на пароходе не было, в Ново-Воскресенском, маленьком казачьем поселке, не имевшем даже почтово-телеграфной конторы, Тараканов решил не выходить. Утром следующего дня пароход причалил к Черняеву.

Станица была довольно большим поселением. Главная улица, вытянувшаяся больше чем на версту вдоль Амура, представляла собою торгово-увеселительные ряды. Лавки, чайные, трактиры, столовые и «номера» чередовались одно за другим, ютясь в маленьких, наскоро сколоченных домиках. Не лучшие помещения занимали и убогие кинематографы, носящие при этом громкие названия: «Париж», «Художественный», «Бристоль».

Вся станичная общественно-деловая жизнь протекала на этой улице.

На китайской стороне против Черняева стоял поселок с преимущественно японским женским населением, состоявший почти целиком из «чайных домиков», посетители которых меньше всего искали чая. Между двумя берегами то и дело шныряли лодки, везя «за границу» искателей женской ласки и иных удовольствий и возвращая обратно далеко не всех.

Тараканов пробыл в станице три дня и три ночи. Они с Бамбуком обошли все трактиры и чайные, посетили все синематографы, побывали во всех местных «отелях», ездили и на противоположный берег, гуляли там рядом с «чайными домиками» и чуть не заглядывали к ним в окна. На четвертый день Осип Григорьевич, уже склонявшийся к мысли, что затеянное им предприятие не что иное, как авантюра, все же решил продолжить путешествие и отправился на пристань за билетами. Отстояв полчаса в очереди, коллежский секретарь протянул в будку-кассу деньги и попросил два третьих класса до Бекетовского. Получив билеты и сдачу, он, пересчитывая на ходу монеты, пошел к поджидавшему его Бамбуку.

– Ты куды лезешь? – донеслось от кассы.

Осип Григорьевич обернулся и увидел, что к окошку кассы пробирается крепыш в сером пиджаке и с огромной черной бородой.

– Куды без очереди прешь, говорю? – повторил вопрос плюгавый мужичонка, в картузе с надорванным козырьком, в онучах и лаптях.

Бородатый, не удостоив мужичка ответом, ударил того в челюсть. А когда мужичок упал на руки стоявших сзади, не обращая больше ни на кого внимания, повернулся к кассе и произнес:

– Один во второй класс, до Благовещенска.

Перед глазами Осипа Григорьевича промелькнула сцена в Обществе приказчиков: он вспомнил, как Богомолец кричал на Копытина, а какой-то тип в сером пиджаке насильно усадил его на стул.

Тараканов поманил к себе Бамбука, прошептал ему что-то на ухо и встал в конец очереди.



За бородачом следили, сменяя друг друга: на верхнюю палубу им хода не было, поэтому на каждой остановке стояли у сходень, высматривая, не сойдет ли их знакомец на берег раньше времени. Но «серый пиджак» доехал до самого Благовещенска. На городской пристани он взял извозчика и поехал на Зейскую пристань, где купил билет на пароход «Быстрый», отходящий в Зею через сутки, и поселился там в качестве пассажира. Оставив Бамбука на пристани, Тараканов поспешил в сыскное отделение.

– Наконец-то! – обрадовался, увидев его, Колмаков. – Я уже две телеграммы вам дал – в Черняево и даже в Джалинду, а от вас ни звука.

После того как Тараканов рассказал про встречу с «серым пиджаком», Колмаков надолго задумался.

– А ведь они конвой грабануть хотят! – наконец сказал он.

– Какой конвой?

– А тот, который с приисков золотишко в город доставляет. – Начальник сыскного отделения стал объяснять: – Зейские приисковики примерно раз в месяц отправляют в Благовещенск конвой, который везет несколько пудов золота. Благодаря нашим заботам, Рохлин остался совсем без денег и, прежде чем уйти в Россию, намеревается поправить свое материальное положение.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Или вы думаете, что его приятель завязал с преступным прошлым и решил поступить на место золотодобытчика?

– Раз Рохлин собрался конвой грабить, значит, он непременно должен в городе объявиться, чтобы на пароход по Зее сесть! Надобно устроить непрерывное дежурство на пристани.

– И вовсе ему не надо в Благовещенск ехать, – перебил Тараканова Лука Дмитриевич.

– Как так?

– Вот смотрите. – Он указал на карту. – Это станица Черняево, где вы встретили подельника Рохлина, а это город Зея-Пристань. Если ехать из Черняева до Зеи по рекам, то это две тыщи верст, но между этими населенными пунктами существует и другой путь – по суше. И он намного короче, всего сто пятьдесят верст. Летом срочные грузы из России именно так и возят – посуху. Я уверен, что этим путем Рохлин и пойдет.

– А зачем тогда бородатый в Благовещенск поперся?

– А черт его знает! Может, связаться с кем хотел, может, прихватить чего в дорогу.

– Как нам их в таком случае взять?

– Прежде всего надобно узнать дату отправки конвоя. Ну а потом устроить засаду.

– Где именно? Зея велика.

– Велика-то велика, да не очень. Дело в том, что лодки с золотом плывут от приисков только до города Зея-Пристань, тут песок и самородки перегружают на пароход, откуда этот груз забрать много труднее. В то же время и далеко от жилых мест они грабить не станут – ведь после гранда путь по реке им будет закрыт, придется идти посуху, по тайге. А долго тащить десяток пудов золота через тайгу занятие, я вам скажу, не самое приятное. К тому же у местных обитателей они за песочек без всякого труда получат и кров, и стол. А далеко от жилых мест им самим придется добывать пропитание. Получается, гранд мастырить они будут вот здесь. – Колмаков нарисовал на карте овал, внизу которого помещался город Зея-Пристань. – Я сегодня пройдусь по управлениям всех золотодобывающих компаний и узнаю, которая из них в ближайшее время отправляет конвой. Потом мы скрытно переправимся поближе к прииску, дождемся, когда конвой проплывет мимо, и последуем за ним в нескольких сотнях саженей, так, чтобы нас не было видно, но в то же время мы и с помощью не опоздали бы.

– Мы? Вас же полицмейстер не отпускает?

– Да пошел он к… – Колмаков выругался. – Чтобы я из-за этого дурака такое дело пропустил! Раз знакомец ваш приплыл, значит, гранду быть скоро.

Тараканов кивнул, а потом спросил:

– Постойте! А как же те, что в лодке, они что, о налете знать не будут?

– Нет конечно, если рассказать о гранде охране, то слух о нашей облаве по всей Зее пойдет. Все будем держать в строжайшем секрете.

– А нападут они с винтовками?

– Ну не с револьверами же! С берега до лодки из револьвера не достанешь.

– Получается, мы конвой под пули подставим?

– Осип Григорьевич! Стражники жалованье получают за то, чтобы под пули подставляться, и преотличное жалованье!

Тараканов упер взгляд в пол:

– Все равно, это как-то не по-человечески. Как овец на закланье. Вот что: я с конвоем поплыву как новенький стражник. А когда мы от прииска отплывем и опасаться чужих ушей уже не надо будет, я им все и расскажу.

– Ты дурак, что ли? – закричал Колмаков, переходя на «ты». – Они одним залпом лодку так изрешетят, что на ней никого в живых не останется! У нас тут зимой с военного склада пулемет пропал. А если у них этот пулемет?

– Кто предупрежден, тот вооружен. Бог даст, не убьют, а убьют, значит, планида у меня такая.

– Зачем тебе это, Ося? – тихо спросил коллежский регистратор.

Тараканов пожал плечами:

– Если я туда не полезу, я потом спать плохо стану. А поспать я люблю. Где тут форму стражника можно купить?

Колмыков пристально на него посмотрел:

– Форму я тебе одолжу, я ведь стражником службу по полиции начинал, мундир до сих пор в шкапу висит. Айда ко мне в гости.

Глава 5

Июнь перевалил за половину, начинался сезон дождей. Днем реомюр показывал 25 градусов[39], но к вечеру температура воздуха опускалась до 12. От мошки не спасал даже накомарник. Лодки плыли вниз по течению Зеи уже второй день, и второй день Тараканов не спал. И причиной тому были не мошка, не ночной холод, а страх – липкий, пронимающий душу, ежесекундный ужас. Однако виду, что боится, Осип Григорьевич не подавал, вернее, ему казалось, что никто его страха не замечает. Но едва после первой ночи забрезжил рассвет, к нему на корму протиснулся приисковый урядник:

– Вы бы ночью спали, ваше благородие, ночью они нападать не станут – в темноте стрелять трудно, да и груз можно потерять. Они днем нападут, помяните мое слово.

Но Тараканов уснуть не мог. Чуть только дремота начинала туманить голову, ему чудился бородач в сером пиджаке, сидящий за пулеметом. Осип Григорьевич тряс головой и начинал пристально вглядываться в ночную тьму.

На прииски он поехал на одном пароходе с бородатым в костюме Агафона Рыжикова, сложив форму стражника в заплечный мешок. Колмаков узнал, что конвои с золотом должны были отправиться сразу несколькими компаниями, поэтому точного места нападения сразу установить не удалось. Оставалось одно – следить за «пиджаком». Однако тот, сойдя с парохода в Зее-Пристани, углубляться в тайгу не спешил, а вместо этого стал шляться по городским кабакам и беседовать с рабочими. Вечером этого же дня «пиджак» направился в почтово-телеграфную контору и отбил срочную депешу в Благовещенск и только после этого стал рядиться с поселенцем-возчиком. Бамбуку удалось подслушать, что сговорились они ехать до расположенного в самых верховьях Зеи прииска Верхне-Амурской золотодобывающей компании. Объект нападения был установлен.

Осип Григорьевич свое инкогнито раскрывать раньше времени не хотел и для того, чтобы узнать текст телеграммы, решил подкупить почтового чиновника. Но телеграфист запросил красненькую, и Тараканову пришлось обратиться к горному исправнику, перед которым, однако, он подробности своей миссии раскрывать не стал. Надворный советник барон фон Адрекас оказался бывшим петербургским помощником пристава, лет двадцать назад сосланным на Зею за какие-то грехи. Он внимательно изучил подпись директора департамента на открытом листе, послал на почту городового и усадил важного гостя пить чай. Узнав, что коллежский секретарь ранее служил в столичной полиции, его высокоблагородие растрогался до слез, а после того, как Осип Григорьевич сообщил, что его вторая половинка тоже имела приставку «фон» к своей девичьей фамилии, а сам он изучает немецкий, господин барон выставил на стол начатый полуштоф казенки. Не успели выпить по второй, как в полицейское управление вернулся посланный на телеграф городовой.

– Разрешите доложить, ваше высокоблагородие, не дають!

– Что-о-о? Как это не дают?

– Их благородие говорят, что какая-то бумага нужна от суда.

– Бумага? Я сейчас дам ему бумагу! Осип Григорьевич, фольген зи мир[40].

Почтово-телеграфная контора располагалась в двух шагах от полицейского управления.

– Константин Спиридонович, ну какая тебе нужна бумага, а? – с порога обратился исправник к телеграфисту. – Дай человеку посмотреть телеграммку, он из самой Москвы приехал.

– А по мне, хоть из Питера! Закон, он для всех един-с, и для амурцев, и для москвичей. А в законе что сказано? Осмотр всякой почтово-телеграфной корреспонденции возможен только на основании постановления окружного суда. Есть у вас такое постановление, милостивый государь? – Во время монолога чиновник стоял, гордо вскинув голову, заложив руку за борт сюртука и отставив одну ногу назад.

– Нет, – пожал плечами Тараканов.

– Ну а на нет, как известно, и суда нет-с. Принесете постановление, выдам, не принесете – извините, не могу-с, не вправе.

– Слушай, Костя, а если Алексей Викентьевич тебе постановление выпишет, устроит оно тебя? – Исправник смотрел на телеграфиста с осуждением.

Тот замялся:

– Хоть Алексей Викентьевич и не член окружного суда, а мировой, но в наших отдаленных местах может быть по статусу приравнен… Так и быть, выпишет мировой постановление, отдам телеграмму.

– Тогда сиди здесь, домой не уходи, мы сейчас тебе все, что просишь, принесем. Осип Григорьевич, фольген за мной!

Камера мирового находилась чуть дальше – саженях в пятидесяти от почты, на берегу Зеи. Несмотря на поздний уже час, судья был в присутствии. Он играл в винт со своим письмоводителем и смотрителем арестного дома. Компания была сильно пьяна. Алексей Викентьевичу везло, и находился он в самом благодушном настроении.

– Здравия желаю! – поздоровался исправник.

– Владимир Константинович! Милости просим, присаживайтесь, четвертым будете. Или вы судиться пришли? – Мировой посмотрел на Тараканова. – Вы чего же натворили, юноша?

– Господа, это вовсе не злоумышленник, а чиновник для особых поручений Департамента полиции господин Тараканов. Прибыл к нам по весьма важному и секретному делу и нуждается в вашем, Алексей Викентьевич, участии.

– В моем-с? – удивился мировой, с недоверием оглядывая костюм Осипа Григорьевича.

– Именно. Господину чиновнику необходимо посмотреть одну телеграммку, а зятек ваш артачится, не дает. Говорит, какое-то постановление требуется.

– О! Костя у меня законник, два года на юридическом проучился, судебные уставы лучше меня знает. Только позвольте, я-то здесь при чем?

– Господин почтовый чиновник говорит, что ему будет достаточно вами подписанного постановления, – подал голос Тараканов.

– Но я же не член окружного суда. Хотя… Мне не жалко. Трофим Яковлевич, составьте, голубчик, постановленьице, а? А я подпишу, – обратился мировой к письмоводителю.

– Я бы рад, но не могу. Руки не слушаются. В карты играть могут, а писать – уже нет. Может вы сами?

– Э-э-э-э, у меня даже карты из рук выпадают. Вот что, юноша, составляйте-ка документ вы, а я подпишу.

Тараканов попросил бумагу и чернила и, вспоминая судейские обороты, быстро набросал постановление.

– Просьба у меня к вам будет, господин Мухин, – сказал мировой, подписывая бумагу. – Вы, когда у Кости управитесь, не сочтите за труд, попросите его сюда явиться. И пусть бутылочку прихватит. А лучше две! Да и сами приходите, скоротаем вечерок. – И судья что есть мочи шлепнул по бумаге печатью.