Валентен Мюссо

Женщина справа

Valentin Musso

LA FEMME À DROITE SUR LA PHOTO

© Editions du Seuil, 2017



Серия «Детектив-бестселлер XXI века»



© Линник З., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Посвящается моему брату Жюльену


Пролог


24 января 1959 года, суббота



Округ Сильвер-Лейк, Лос-Анджелес




Когда она открывает дверь, дневной свет ослепляет ее. Она подносит руку козырьком к глазам, носящим следы бессонной ночи. Косметика, которую она нанесла, плохо скрывает осунувшиеся черты лица. Ее разум – сумрачное болото, и голубое небо над Лос-Анджелесом кажется ей чем-то неестественным, почти аномалией.

Она закрывает за собой дверь, на мгновение останавливается на крыльце – ровно настолько, чтобы хватило времени вынуть из сумки солнечные очки. Она поправляет на голове шляпу-таблетку и спускается на три ступеньки, отделяющие ее от аллеи.

Она поворачивает голову в сторону редкой изгороди, окаймляющей участок. В соседнем доме в окне первого этажа она различает неподвижный силуэт. Его она и ожидала увидеть. Вера Андерсон… Вечно настороже, все время выслеживает малейшее движение по соседству – развлечение не хуже других, заполняющее пустоту однообразного существования.

«Актриска куда-то отправилась», – скажет она несколькими секундами позже своему мужу с нотками ревности и осуждения в голосе – мадам Андерсон не из тех, кто ходит в кино. «Все эти голливудские актриски – развратницы!» – должно быть, думает она всякий раз, увидев ее. Она представляет себе их обоих в семейной кухне: она чистит раковину, уже и без того сверкающую, он читает ежедневные новости, попивая уже одиннадцатую, если не больше, чашку кофе. Возможно, муж, чтобы ее увидеть, резко поднял голову от своей газеты. В конце концов, эта девица очень скоро станет знаменитой и сделается превосходной темой для разговоров на скучных дружеских вечеринках.

Сдержанный жест рукой, чтобы поприветствовать соседку. За окном женщина отвечает на него, но, без сомнения, в уголках ее губ появляется легкая презрительная гримаска.

Она отводит взгляд, водружая на нос очки. Надетая в первый раз пара обуви причиняет боль, и ей приходится сделать усилие, чтобы пройти до гаража непринужденной походкой.

Она устраивается в «Шевроле», поспешно включает зажигание и трогается с места. В глубине души она знает, что еще есть время отступить и признать свои ошибки. Но неясная сила удерживает ее здесь. Часть ее существа остается привязанной к этому дому, где она предпочла бы провести всю оставшуюся жизнь. Но жребий брошен, решение принято несколько часов назад.

Пока машина выезжает на улицу, она бросает последний взгляд на очаровательный фасад дома и сад – такой безукоризненно ухоженный. Она опускает стекло и зажигает сигарету – первую за день. Облако дыма проникает ей в легкие, на несколько секунд успокаивает ее, но затем тревога и страх снова овладевают ею.

Элизабет Бадина никогда не увидит на стенах этого города ни своего имени, ни своего лица. Ей никогда не будут восторгаться молчаливые толпы в кинозалах. И, что тяжелее всего, даже это имя больше не вызовет у нее никаких чувств.

Через несколько минут она снова станет девушкой из толпы, которой всегда была и которой ей следовало бы оставаться.

Отныне ее жизнь станет лишь ночным кошмаром наяву.

Часть первая

Чтобы заниматься кино, вовсе не обязательно быть безумцем. Но это очень помогает. Сэмюэл Голдвин[1]


1

Все началось с обычного телефонного звонка на следующий день после празднования моего сорокалетия. Когда, сразу после полудня 26 августа 1998 года, в моей квартире раздался звук телефона, я еще валялся в кровати, чуть под хмельком. У меня не было ни сил, ни присутствия духа снять трубку, и только к середине дня я обнаружил на автоответчике послание, которому было суждено перевернуть мою жизнь.

К себе я вернулся на рассвете. Накануне мой друг и агент Катберт Сент-Луис устроил праздник-сюрприз в мою честь. Так как он знал, что я терпеть не могу сюрпризы и еще больше не люблю дни рождения, он счел за лучшее посвятить меня в тайну и заставить отрепетировать свое появление.

– Чуточку опоздай, так будет более правдоподобно. И ради бога, Дэвид, не строй эту свою рожу!

– Какую еще рожу?

– Ты сам прекрасно знаешь. Ту, которая производит на всех впечатление, будто за тобой водятся какие-то грешки, – ответил он, изобразив крайне сокрушенный вид. – Прямо Никсон, у которого Дэвид Фрост выпытывает всю подноготную![2]



Я сказал водителю такси высадить меня в Верхнем Ист-Сайде за три улицы от квартиры Катберта, чтобы немного пройтись и настроиться на предстоящее мероприятие. Как он мне до этого объяснил, предполагается, что я иду к нему поужинать в небольшой дружеской компании. Итак, я захожу, весь такой свободный и непринужденный, с бутылкой «Ридж Виньярдс Монте Белло» за 200 долларов – Катберта устроил лишь тот вариант, когда я приношу калифорнийское вино.

Переступив порог и услышав «С днем рожденья тебя!» в исполнении тридцати гостей, испускающих самые немузыкальные трели, я должен буду изобразить удивление, безуспешно пытаясь выбросить из головы образ Ричарда Никсона, вжавшегося в грязно-бежевое кресло, слишком низкое для него, и объявляющего перед камерой: «Я совершил ошибки, в том числе ужасные и недостойные президента…»

Посреди радостного хорового исполнения я заметил хозяина дома с бокалом в руке. Он украдкой поднял большой палец, давая мне понять, что я играю свою роль лучше не бывает. Или, может быть, он просто хотел сделать мне приятное. В не такие уж давние времена ничего так не опьяняло меня заранее, как перспектива оказаться в центре внимания, насладиться положением важной персоны, одно появление которой способно сместить центр тяжести комнаты. Но в тот вечер я испытывал лишь смущение и то неприятное ощущение, будто я узурпатор, который еще удивляется, что ему оказывают столько почестей. Не давая мне времени даже вставить слово, Катберт дружески стукнул меня по спине, забирая бутылку.

– Веселого дня рождения, старик! Хм… превосходный выбор!

Я безропотно вытерпел заученные банальные комментарии нескольких гостей относительно большого прыжка в сорокалетие и неумолимых разрушительных следов времени. 40 лет… Когда мне случалось думать о своем возрасте, то есть все чаще и чаще, я осознавал, что прожил половину жизни, не совершив ничего выдающегося, – я думал, что Моцарт умер в 35 лет, оставив после себя собрание музыкальных пьес из 626 произведений. В своей порочности я дошел до того, что однажды проверил информацию по каталогу Кёхеля[3]. Катберт уже пересек роковую черту пятидесятилетия, но, судя по всему, несокрушимый оптимизм служил ему защитой от времени. Его ни капли не изменило даже коронарное шунтирование, перенесенное два года назад. Катберт слишком много пил, слишком много курил и уже давно превысил предел избыточного веса, что, очевидно, не мешало ему чувствовать себя в расцвете сил. По его словам, чем сильнее у него седеют волосы и обозначается брюшко, тем больше он нравится женщинам. Можно было бы принять это за обычное бахвальство, но меня всегда поражало, насколько притягательным Катберт является для представительниц прекрасного пола, даже когда дамы не знают цифру его банковского счета.

Размеры у квартиры Катберта были просто неприличные. В ней насчитывалось шесть спален, три ванные комнаты, бильярдный зал, кабинет, в который тот никогда и носа не показывал, и гостиная, в два или три раза просторней средней нью-йоркской квартиры. Хотя работа агента прекрасно оплачивалась, большей частью своего состояния он был обязан наследству отца – богатейшего промышленника из Чикаго, который сделал непродолжительную карьеру у республиканцев в 80-х, пока приключение со стриптизершей, по возрасту годящейся ему в дочери, не вынудило его подать в отставку. И развестись…

Я искал взглядом знакомые лица. Самым странным на этом празднике – моем, кстати говоря, – было то, что я почти никого здесь не знал. Я чувствовал себя будто мальчишка, который поступил в новую школу и, вконец сконфуженный, стоит во дворе, куда все вышли на перемену. Я так до конца и не поверил в поговорку, что друзья моих друзей – мои друзья. Если бы три четверти присутствующих сейчас в квартире исчезли с лица земли, мне бы от этого не было ни холодно ни жарко. Пока я вежливо переходил от группы к группе, Катберт представлял деликатно мне гостей: «Ты ведь помнишь о…», «Вы, конечно, знакомы с…». Я узнал, что здесь присутствует дама-модельер, продающая в бутике в Тайм Уорнер-Центр предметы одежды, изготовляемые из переработанных отходов, саксофонист из группы джазового андеграунда, который только что выступил в Карнеги-холле с классическим оркестром из пятидесяти музыкантов, а также сверходаренный писатель 22 лет от роду, у которого в издательском доме Кнопфа скоро должен выйти «один из самых захватывающих концептуальных романов за десяток лет». Мы не проговорили и полминуты, как он уже принялся рассуждать об авторефлексивной литературе и подробно излагать свой замысел – «написать решительно постмодернистский вариант «Жизни и мнений Тристрама Шенди, джентльмена».

Тем временем приехала Эбби. Именно она вырвала меня из когтей нового воплощения Лоренса Стерна[4]. На ней было платье из черного твида[5] – очень изящное, ненавязчиво открывающее красновато-коричневые плечи под тонкой муслиновой накидкой. Если рассуждать беспристрастно, Эбби была далеко не самой красивой девушкой на вечеринке. Когда она пришла и я встретился с ней взглядом, я уже успел выпить два или три стакана и благополучно забыть, что мы делим кровать и ванную комнату, – разумеется, случайно, так как, несмотря на ее постоянные намеки, мне еще удавалось уговорить ее сохранить свою очаровательную двухуровневую квартиру в Сохо. На какую-то долю секунды я подумал, что вполне мог бы подойти и приударить за ней.

Запечатлев поцелуй на губах, она увлекла меня за собой, а потом указала на людей вокруг:

– Ну как, удивлен?

– Очень забавно. Я едва не выронил бутылку вина.

– Жаль, пропустила такое зрелище. Как мне бы хотелось тогда видеть твое лицо!

С этими словами она легонько ущипнула меня за щеку – один из тех поступков, которые совершала, желая позлить меня.

– Ты уже заходила к себе?

– Нет, самолет опоздал. Мне даже пришлось переодеваться в туалете аэропорта… Какая морока! К счастью, там была Мэрил и помогла мне. Свои чемоданы я оставила на входе.

Grosso modo[6] Мэрил играла в жизни Эбби такую же роль, что Катберт в моей.

– Как мило со стороны Катберта, что он все это устроил, – произнесла она, окидывая взглядом салон.

Я понизил голос:

– Скажи, у тебя есть хоть малейшее представление, кто все эти люди?

– Нет, но, думаю, познакомиться будет забавно…

Эбби была способна слиться практически с любой средой и за несколько секунд завязать приятельские отношения с людьми, о которых ровным счетом ничего не знает. Чего про меня точно не скажешь.

– Ну, и как там Майами?

– Жарко и влажно, ничего нового.

– И все?

– Я ж без продыху! Из аэропорта в гостиницу, из гостиницы в студию… Ты даже себе не представляешь, как я спешила вернуться. И, подумать только, через два дня я снова уезжаю…

Эбби возвращалась во Флориду на фотосессию для знаменитой косметической марки. Даже на вершине своей неожиданной славы у меня всегда оставалась привилегия – возможность спокойно прогуляться по улицам так, чтобы мне никто не навязывался. Предполагаю, три четверти человечества знает в лицо Бреда Питта или Анджелину Джоли, но сомневаюсь, что даже один процент в состоянии назвать имя хотя бы одного сценариста Голливуда, будь у него в активе выручка даже в несколько сотен миллионов.

Эту привилегию Эбби очень давно потеряла. Когда мы куда-нибудь выходили вместе, я постоянно ощущал, что все смотрят на нас, а точнее, на нее, но в конце концов перестал обращать на это внимание. Она всегда была открыта для общения, охотно позировала для нескольких «фото на память», обменивалась любезными словами с совершенно незнакомыми людьми, но обладала способностью поставить на место, чтобы держать людей на приличном расстоянии. В общественных местах рядом с ней мне часто было не по себе; я не мог отделаться от мысли, что в нашей паре представляю собой слабое звено. На улице, в ресторане, на вечеринках я всегда представлял себе, как присутствующие немного растерянно спрашивают друг друга: «Кто этот тип, который под руку с Эбби Уильямс?»

Свою же собственную жизнь Эбби в конце концов упустила. Параметры ее тела можно узнать в большинстве дамских журналов. Ее известность возросла после появления в нескольких модных сериалах, которые я никогда не смотрел. Эбби попадала на обложку если не «Вог», то «Вэнити фэйр». В начале года она стала героиней «Шоу Ларри Кинга» – замечательное представление, где Ларри под бурные аплодисменты зрителей сделал незабываемый вывод: «Вы столь же милы, сколь красивы!» Эбби умела дать то, что от нее ждали. Она много путешествовала, издала два курса оздоровления и, как и другие себе подобные, с неизменным профессионализмом участвовала в гуманитарных и благотворительных акциях.

Но эта жизнь была для нее всего лишь видимостью. Эбби любила читать Вирджинию Вулф и Джеймса Джойса – среди тех, кого я знал, она была единственной, кто дошел до конца «Поминок по Финнегану»[7], мечтает подняться на подмостки, чтобы играть Теннеси Уильямса, и намного превосходит меня по умственным способностям. Однажды мы от нечего делать прошли тест на IQ, и она легко меня обставила, не испытав от этого особой гордости. Эбби часто мне говорила, что не собирается досиживать до старости в этой профессии и однажды удалится на ранчо в Монтане, чтобы жить среди лошадей. Эта несуразная мысль пришла к ней несколько месяцев назад после того, как она два или три раза затащила меня в кино посмотреть последний фильм с Робертом Редфордом.

– Хочешь стаканчик?

– Не сейчас. Сперва хотелось бы сигарету… но у меня с собой ничего нет.

– Спроси у Памелы.

– А кто это?

– Памела-«Ой-я-не-знаю». Творческая девушка, та, с которой я общалась… ну, та, что все говорит и говорит. Вот уже две минуты, как она разминает сигарету в пальцах, но так ее и не прикурила. Не сомневаюсь, завязавшая курильщица.

Эбби приблизилась ко мне и снова поцеловала – на этот раз в щеку.

– Сегодня уходим вместе?

Она в совершенстве владела навыком придать легкую и безразличную интонацию вопросам, ответить на которые, как она знала, для меня не так-то просто.

– Конечно, вместе! – ответил я с чуть преувеличенным воодушевлением в голосе.

Повисло неловкое молчание, которое я поспешил прервать:

– Красная шляпа, сильно декольтированное платье, макияж будто с картины кого-то из фовистов…[8]

Эбби бросила на меня рассеянный взгляд.

– Памела. 15-й округ на севере.

Засмеявшись и махнув рукой, она удалилась. Не успел я даже добраться до бара, как Катберт перехватил меня, протягивая стакан скотча.

– Ты хорошо поступил, что не надел галстук. Так ты выглядишь более непринужденно.

– Я никогда не ношу галстуков!

– Прекрасно, я и говорю: тебе так гораздо лучше.

Учитывая, какое количество виски он уже успел выпить, я не мог бы поручиться, что это не было шуткой.

– Ты действительно вытащил самый счастливый билет, – добавил он.

– О чем ты говоришь?

Он бросил мне косой взгляд.

– А ты как думаешь? Мало того что эта девушка до неприличия красива и безбашенна, так еще и очаровательна.

У меня возникло тягостное впечатление, что я слушаю Ларри Кинга. Даже смешки и аплодисменты на заднем плане и те присутствовали.

– Почему ты мне этого не сказал? Думаешь, я ничего не знаю?

Новый глоток спиртного.

– Ну, это… Так вот, старик, ты хорошо сделаешь, если не будешь слишком ее забывать! Я разрушил все свои браки и далеко не уверен, что заслуживаю осуждения, но говорю тебе, что если бы я запал на такую девушку, как она, то приложил бы куда больше усилий.

В общем и целом не проходило и месяца, чтобы Катберт не читал мне мораль по поводу Эбби. Это могло быть туманными намеками, описательными предложениями или длинной проповедью, достойной лютеранского пастора. Короче говоря, в чем он меня упрекал? Безусловно, в том же самом, в чем я упрекал себя сам. Я был знаком с Эбби больше года, но наши отношения, казалось, не продвинулись ни на волос. Мы живем с ней совершенно отдельно, не подвергаясь трудностям повседневной жизни, разрушающим большинство пар. Когда мы разъехались из-за работы, мне не хватало Эбби, но в то же время я знал, что периоды одиночества мне просто необходимы. Даже если в таких отношениях на расстоянии и существуют какие-то преимущества, совершенно очевидно, что Эбби нуждается в большем, хотя я толком не знал, что имелось в виду под словом «большее». А возможно, мне просто не особенно хотелось это знать.

– Ладно, оставим прошлое там, где оно есть. У тебя есть время просмотреть сценарий?

Ожидая, что Катберт затронет эту тему, я не мог предположить, что это произойдет так быстро. Не иначе, пользуется последними мгновениями, когда еще в состоянии здраво рассуждать, чтобы вести деловой разговор.

– Интересно, – произнес я, кивая с глубокомысленным видом. – Очень интересно…

Разумеется, я его даже не прочитал. Только бегло проглянул прилагающееся к нему краткое содержание и просмотрел по диагонали три страницы, после чего закинул подальше в ящик письменного стола. То немногое, что я о нем знал: сюжет развивается вокруг четырех тинейджеров, которые, отправившись на уикенд в роскошный семейный пансионат в Вермонте, оказываются мишенью убийцы в маске. Одна из нелепых историй, за которую не осмелился бы взяться ни один сценарист, хоть немного находящийся в здравом уме, если только его не зовут Алан Смит. Когда-то слэшеры[9] были очень модны в киноиндустрии: фильмы с довольно скромным бюджетом, способные в первый же уикенд принести десятки миллионов выручки, доходные и настолько же глупые произведения, завлекающие толпы прыщавых подростков в темные залы и, возможно, являющиеся основанием для франшизы. Прошлым летом вышел фильм по точно такому же сценарию, но его название упорно выскальзывало у меня из памяти.

– Ну и?

Чтобы придать себе храбрости, я досуха опустошил стакан чего-то крепкого. Горло мне обожгло будто раскаленной лавой.

– Последовательность сцен…

– Хм?

– Надо бы поработать над контрастом продолжительности и ритма. Слишком много сцен, которые не служат развитию сюжета.

Все сказанное почти слово в слово повторило комментарий, которым я воспользовался по поводу прошлого сценария, что Катберт мне предложил. Им же я снова воспользуюсь, когда зайдет разговор о следующем, если он будет. Но Катберт, судя по всему, удовлетворился этим ответом. Он успел уже достаточно нагрузиться. Об этом говорило положение всего его тела; я смотрел, как остатки янтарной жидкости едва не выплескиваются за край его стакана.

– Ты чертовски проницателен! Ровно то же самое и я сказал себе, прочитав все это: «Надо полностью пересмотреть последовательность сцен». Хорошо, согласен: история не бог весть какая оригинальная.

– Думаешь?

– …Но куда приятнее видеть мальчиков для битья, которых мочат одного за другим. Когда я смотрю эти фильмы, меня не покидает ощущение, что я попал в древнегреческую трагедию; мы оба знаем, что половина персонажей не дойдет до конца пьесы, и так оно и происходит. В конечном счете современный катарсис…[10]

Я не особенно понимал, к чему он клонит, но давно знал, что с Катбертом, который начал пить, спорить не стоит.

Когда после нескольких проволочек и уточнения условий я взялся доводить сценарии до ума, то каждое утро я перечитывал полстраницы «Нью-Йорк таймс», висящей у меня над столом в прекрасной рамке черешневого дерева: «Дэвид Бадина, новый вундеркинд Голливуда». Я наизусть знал статью, которая вышла в ежедневной газете пять лет назад, и, повинуясь некому мазохистскому порыву, громко декламировал ее сам себе в нередкие периоды упадка сил.

«Мощь его сценария состоит в том, что автор полностью отказался от затасканных эффектов в духе фантастики, обошелся без злоупотребления экшном и откровенно ужасающими эпизодами, чтобы вернуть подлинную силу и магию кинематографа. Дэвид Бадина с шумом врывается в высшую лигу». Статья – росток моей известности, еще посапывающий в земле, но уже готовый проклюнуться, – была проиллюстрирована черно-белой фотографией: я сижу в кресле за письменным столом, без пиджака, вдохновенно глядя перед собой и держа в руке сценарий якобы в процессе работы над ним. Я прекрасно помнил, что для этого снимка скопировал позу Артура Миллера[11] с его фотографии 50-х годов.

«Дом молчания» обошелся в 6 миллионов долларов; к концу первого месяца проката он принес 90. Затем его называли в десятке самых кассовых американских фильмов всех времен. Он принес мне небольшое состояние: за сценарий заплатили сущие пустяки, но мне хватило благоразумия договориться о большой части доходов от проекта, в который никто не верил. Сумма оказалась достаточной, чтобы купить дом в Лос-Анджелесе, мою нью-йоркскую квартиру и коллекционный «Астон Мартин», произведенный только в двадцати экземплярах, а попутно обеспечило меня чувством уверенности, что я смогу вести такой приятный образ жизни до конца своих дней.

После выхода фильма я прошел стадию сильнейшей эйфории. За мной ухаживали, меня добивались, я все время был в центре внимания. Я куда-то ходил, встречал на вечеринках массу народа, заводил отношения-однодневки, кучу приятелей и работал все меньше и меньше. После стольких лет тяжелой работы я испытывал неутолимое желание наслаждаться своей счастливой судьбой, без сомнения, уже отдавая себе отчет, что это продлится недолго. Когда-то я прочитал у Фрейда, что жажда успеха влечет за собой сильнейшее чувство вины, которое может пройти только после провала. Из чистого высокомерия я отказался от приглашений сотрудничества с киностудиями и отклонил все проекты, которые мне предлагали, чтобы иметь возможность в условиях полной независимости посвятить себя тому, что называл «мое произведение».

Вот что однажды сказал мне весь из себя успешный сценарист на одной из тех знаменательных вечеринок: «Существует великое множество авторов, кому удалось рассказать хорошую историю. Но крайне редки те, у кого получилось рассказать две хороших истории». Я так и не понял: он изрек мне эту мудрую мысль для поддержания разговора или желая вывести на чистую воду самозванца, которого чуял во мне. Дело в том, что эти слова подтвердились с разрушительной иронией. Мой следующий проект, над которым я работал достаточно беспорядочно и который, тем не менее, обошелся мне в кругленькую сумму, обернулся сокрушительным провалом.

Из-за непонятных трудностей с монтажом, тайной которых владеют исключительно киностудии, выход фильма неоднократно отодвигался и в конце концов совпал с уикендом Суперкубка[12]. Фильм вызвал резкие критические отзывы, которые я так и не прочитал, чтобы сохранить душевное равновесие. Тем не менее я не смог выбросить из головы такие выражения, как «творческое самоубийство» или «секреты неизбежного провала». Один журналист даже завершил свою статью следующим выводом: «Чувствуешь себя буквально раздавленным таким ничтожеством, которое проповедует с подобной серьезностью». К счастью, мое имя в этой травле, можно сказать, пощадили. Отрицательная сторона моей профессии состоит в том, что у сценаристов часто складывается впечатление, будто, выполнив восемьдесят процентов работы, после выхода фильма они полностью оказываются в тени. Положительная же – когда некий фильм не имеет успеха, как раз они очень редко оказываются под обстрелом.

Мимолетная слава, которую я познал, от этого чертовски сильно пострадала, как и мое самолюбие. Фрейд явно забыл уточнить, что бессознательное самобичевание может порождать депрессию куда более неприятную, чем опьянение от успеха. Я принялся избегать светской жизни, чтобы снова с головой погрузиться в работу. В идеях у меня недостатка не было, шкафы были доверху заполнены блокнотами, накопленными за все эти годы, компьютер битком набит набросками, на которые так падки киностудии. Но едва я всерьез впрягся в работу, во мне будто что-то отключили. Это не была боязнь чистого листа – расхожее выражение, которым пользуются авторы, чтобы придать себе значительности. Просто все, что я писал, оказывалось невообразимо плохо. Растянувшись на тахте в своем кабинете, мне случалось ad nauseam[13] пересматривать на видеодиске «Дом молчания». Чем дальше разворачивалось действие фильма, тем более подавленным я себя чувствовал. Я не мог поверить, что являюсь автором диалогов и сцен, которые следовали одна за другой на экране. После каждого из таких просмотров я чувствовал себя повергнутым в уныние, не в силах отделаться от отчаянно сильного ощущения, что теперь я превратился в тень самого себя.

Не знаю, как все случилось, но больше для того, чтобы бороться с бездельем, чем по финансовым причинам, я согласился взять на себя роль «сценарного доктора»[14] – по мнению Катберта, неплохое средство, чтобы снова поверить в себя и потихоньку вернуться к работе. В чистом виде временная ситуация, которая тем не менее продолжалась уже три года.

Моя работа состояла в том, чтобы установить «диагностику» и, если можно так выразиться, чинить низкосортные сценарии, меняя местами несколько сцен, переписывая пресные диалоги или добавляя пару-тройку волнующих эпизодов, но так, чтобы они, желательно, не увеличили бюджет фильма. Одним словом, очень хорошо оплачиваемая подработка, которая занимает шесть или восемь недель. Так как согласно обычной процедуре консультанты, чей труд неофициально оплачивается режиссером, остаются анонимными, мне оставалось лишь настоять, чтобы мое имя никогда не появилось в титрах этой пакости.

– Послушай, в этой истории есть некий потенциал, но мне понадобится еще несколько дней… чтобы посмотреть, что я могу с этим сделать.

Катберт снова принялся качать головой.

– Конечно-конечно. В конце концов, это же твой день рождения. Не будем этим вечером говорить о работе. Сейчас налью тебе стаканчик.

– Полегче! Я едва этот допил.

– Откупорено – надо пить. Хочу, чтобы ты как следует повеселился!

Расплескивая скотч на паркет, он отошел. Звучавшая на заднем плане музыка с джазового диска сменилась беспорядочной мелодией – не иначе, произведение приглашенного на мой праздник гениального саксофониста, имя которого я уже забыл.

Я сделал усилие, чтобы смешаться с толпой гостей. Меня спросили о творческих планах. В ответ я отделался намеками на свою нынешнюю работу и соврал, что собираюсь закончить ужасающую историю с неожиданным финалом в духе своего первого и единственного успешного произведения. Вперемежку с наигранным воодушевлением я упоминал фильмы «Психоз», «Сияние», «Ребенок Розмари», «Невинные», пока не начал осознавать, какое бесстыдство с моей стороны перечислить столько шедевров, говоря об истории, из которой еще не написал ни малейшей строчки.

Покончив с вежливыми расспросами, все заговорили о грозящей Клинтону процедуре смещения. Все лето газеты потешались над таинственным голубым платьем, оказавшемся в распоряжении прокурора Стара, и даче показаний Клинтона Большому жюри. Как ни трудно было этого избежать, я обошел эту тему как можно дальше с некоторым отвращением, как из-за бессмысленной ожесточенности ханжи Стара, так и из-за неспособности Клинтона обуздать свои непомерные сексуальные аппетиты. Конечно, на этой вечеринке были одни ярые защитники президента. Политические взгляды гостей очень серьезно воспринимались Катбертом, долгое время полностью поддерживающим «Биллари»[15]. Во время кампании 1994 года он раскошелился, чтобы поддержать кандидата от партии демократов. В последнее время он присоединился к десяткам актеров и режиссеров, чтобы помочь с какими-то жалкими 10 миллионами долларов гонорара адвокатам: в эту сумму обошлись парочке дело «Уайтуотер»[16] и скандалы Джонс[17] и Левински. Я находил забавным, что состояние его отца – ярого консерватора – послужило на пользу прогрессисту из Белого дома. Также я не мог забыть, что его семья и отцовские политические амбиции потерпели крах именно из-за секс-скандала.

Как я и опасался, Катберт не захотел остаться в стороне при обсуждении этой темы. Обратив на себя всеобщее внимание, с новым стаканом в руке, он принялся всячески поносить республиканцев в Конгрессе и усердие прокурора – «орудия крайне правых», – а затем разразился бесконечной психологической тирадой, пытаясь объяснить поступки Клинтона детством, проведенным с мамой и бабушкой, ненавидевшими друг дружку. По его мнению, президент, «подсевший на романтику», с рождения имеет эмоциональную потребность, чтобы в его жизни присутствовали две женщины. Эта нелепая импровизация была вознаграждена смешками и бурными аплодисментами. Некоторые гости даже принялись скандировать: «Катберта в президенты!»

Когда мне подали пятый стакан за вечер, меня начало понемногу отпускать: я попытался забыть о своей жизни, о вымышленных сценариях, позволив шуму пустяковых разговоров убаюкать себя и не зная, что через несколько часов все мое существование окажется вдребезги разбито.

2

Оставленное на моем автоответчике послание было на удивление коротким. Формула вежливости, имя и назначение свидания, вот и все. В предельно четкой и лаконичной манере некий Сэмюэл Кроуфорд извещал меня, что находится проездом в Нью-Йорке и ближайшие два дня ровно в 12 часов будет завтракать в Котэ-Васк в Западном Мидтауне. По сути дела, все. Самым странным было то, что он не оставил ни телефонного номера, ни адреса, чтобы я мог в свою очередь связаться с ним. Приглашение – хотя бы в этом не приходилось сомневаться – не было четко сформулировано, по крайней мере так, как этого можно было бы ожидать от делового разговора. Это послание не вызвало бы у меня никаких особенных чувств, если бы абонент перед тем, как закончить вызов, не уточнил, что является личным помощником мистера Уоллеса Харриса. Никакой ошибки не должно было быть: речь могла идти только о единственном в своем роде Уоллесе Харрисе – одной из последних живых легенд американского кино.

Мне пришлось прослушать послание три раза. В первый – едва проснувшись, сидя за барной стойкой своей кухни перед чашкой кофе и стаканом с растворенным аспирином, я думал, что это скверная шутка Катберта. Во второй начал принимать услышанное всерьез, не в состоянии как следует вникнуть в его смысл. В третий же я больше ни о чем не думал. Голос с аудиозаписи звучал в моих ушах еле слышным шепотом, я чувствовал, как сердце у меня бьется все быстрее и быстрее, а перед мысленным взором одна за другой мелькали старые черно-белые фотографии.

Не знаю, сколько времени я сидел на табурете, пристально уставившись на телефон и пытаясь понять, что происходит. Знаю только, что из этого оцепенения меня вырвал новый телефонный звонок.

– Мистер Кроуфорд? – вполголоса спросил я.

– Дэвид? Это я.

– Эбби?

Я опрокинул чашку. Еще исходящий паром кофе разлился по стойке, а затем потек на пол. Чтобы не ошпариться, я резко вскочил с места, так как был в одних трусах.

– Боюсь, я тебя разбудила. Ты хорошо выспался?

Я взял тряпку, чтобы промокнуть кофейную лужу и ликвидировать последствия аварии.

– Э… очень хорошо. Ты у себя?

– Нет, я с Мэрил в Вашингтон-сквер. Мы позавтракали вместе.

В отличие от меня у Эбби был мобильный телефон, с которым она никогда не расставалась. Меня часто раздражало, когда она без умолку болтала по своему мобильнику или пускалась в долгие беседы с друзьями, не считаясь со временем суток. Теперь же в мире кино и шоу-бизнеса всякий, у кого нет мобильника, рискует прослыть динозавром или человеконенавистником.

– Во сколько ты ушла?

– Ты что, не видел моей записки?

Вытаращив глаза, я окинул взглядом квартиру, пока не заметил белый листок бумаги и авторучку рядом с ним на стеклянном столе в гостиной.

– Что ты, конечно, видел… Извини, я еще не до конца проснулся.

В трубке послышался ехидный смешок.

– Не сомневалась, что ты весь день проваляешься в кровати. Настоящий сурок!

Я хранил молчание. Мысленно я был в другом месте, еще под впечатлением от послания.

– Так вот: вчера вечером…

На какое-то мгновение я подумал, что она говорит о празднике. Затем вспомнил, что, несмотря на усталость и количество выпитого, мы нашли в себе силы, вернувшись, заняться любовью. В памяти всплыла наша кругосветка по квартире: вход, тахта, коридор, затем спальня… Однако даже приятных воспоминаний оказалось недостаточно, чтобы расшевелить меня.

– Мне бы хотелось, чтобы мы провели вечер вместе, – продолжила она.

– Хочешь куда-нибудь пойти?

– Не сегодня. Как ты смотришь на то, чтобы прийти ко мне? Я могла бы что-нибудь приготовить…

– Мы просто могли бы что-нибудь заказать…

– Нет, у меня настроение заниматься кулинарией. Мне до смерти хочется хоть немного почувствовать, что я у себя дома. Моя квартира стала похожа на фотографию из журнала интерьеров. Можно подумать, что здесь никто не живет.

– Согласен.

Эбби вела разговор в одиночестве. Я безуспешно попытался сосредоточиться на любимом создании, но мой разум теперь был лишь белым полотном, на котором крупными буквами было начертано имя: Уоллес Харрис.

– Ты мог бы приехать к восьми.

– Восемь. Превосходно.

Я смотрел на стойку в пятнах от кофе и скомканную грязную тряпку. Как бы мне хотелось, чтобы этот разговор закончился и у меня снова появилась бы возможность спокойно поразмышлять.

– Дэвид… я люблю тебя.

Я перестал дышать. Эти три слова буквально парализовали меня. Я был не в состоянии видеть в них простое утверждение или признание в любви: они звучали будто вопрос, требующий отклика: «А ты меня?»

Не помню точно, что я ответил. Скорее всего, едва прошептал что-то вроде: «я тоже», фразу, не дающую никому ничего.

Остаток дня я провел в своей квартире, слоняясь из угла в угол, раз двадцать усаживаясь за компьютер и столько же раз пройдясь по террасе. С самого верхнего этажа здания передо мной расстилалась панорама Гудзона и западных пригородов в сторону Нью-Джерси. Когда мне требовалось сделать небольшой перерыв, мне часто случалось провожать взглядом парусные суда, рассекающие воду до самого Аппер-Нью-Йорк-Бей, где баржи лениво поднимаются по течению реки. Для конца августа было ужасно жарко. Нередко после полудня столбик термометра поднимался до 32 градусов, но я все равно предпочитал, чтобы в квартире был воздух с улицы, а не кондиционированный, вызывающий у меня головные боли.

В шесть, готовясь к встрече с Эбби и всячески оттягивая этот момент, я вынул из платяного шкафа в спальне старую обувную коробку, которую не открывал многие годы. Усевшись на краю так и не застеленной кровати, я предпринял горестное путешествие в прошлое. Прошлое, с которым я не был по-настоящему знаком, но которое за сорок лет жизни, если можно так выразиться, меня не оставило.

* * *

Той ночью я почти не уснул и рассвет встретил на ногах. Вечер с Эбби прошел хорошо, но я, должно быть, показался ей отсутствующим и чем-то сильно занятым. О телефонном звонке Кроуфорда я ей ничего не сказал. Потому что не понимал, как ей об этом сказать. Потому что мне пришлось бы дать слишком много объяснений, а на это у меня сейчас не хватило бы храбрости. С Катбертом я поступил точно так же: было бы соблазнительно позвонить ему, но я тут же одернул себя: осознавая, что надо встретить это испытание одному. Эбби надеялась, что я останусь на ночь у нее, но я вернулся к себе, сославшись на завтрашнюю встречу рано утром. Не думаю, чтобы она мне поверила, но, так или иначе, воздержалась от какого-либо замечания. Перед тем как мы распрощались, она вручила мне подарок ко дню рождения, который не смогла отдать накануне: мобильник новейшей модели, в контакты которого заботливо вписала свой номер.

Этим утром я не занимался ничем особенным. Проглотив залпом три чашки кофе, я отправился немного прогуляться вдоль Гудзона в Риверсайд-парк, снова прокручивая в голове те же вопросы, что мучили меня накануне. Попытавшись переключить мысли на что-нибудь другое, я захватил с собой сценарий Катберта. Усевшись на скамейку рядом с каким-то стариком, увлеченно разгадывающим кроссворд, я просмотрел всего десяток страниц. Читая, я снова подумал о высказывании, услышанном от кого-то из киношников: «если это может быть записано или продумано, значит, может быть и экранизировано». У меня были сильные сомнения, что оно может быть применимо к этому сценарию, и я заранее жалел несчастного режиссера, которому предстоит превратить в кадры всю эту череду нелепостей.

Незадолго до полудня я сел в такси, чтобы ехать на свою встречу. Водитель – гаитянин с целой копной дредов – всю поездку последними словами ругал подыхающий кондиционер и теребил вентилятор, приклеенный к ветровому стеклу.

На входе в ресторан я произнес имя Сэмюэля Кроуфорда не без некоторого беспокойства. Над стойкой я заметил черно-белые фото Джека Кеннеди и Фрэнка Синатры. Хостес подвела меня прямо к столику, даже не сверившись со своей книгой заказов. Внутреннее убранство этого места было праздничным: стены покрыты огромными бесхитростными росписями, представляющими собой красочные морские пейзажи, как нельзя лучше соответствующие погоде этого августа. Кроуфорда я заметил еще издалека, так как он устроился в глубине зала, где еще не было других посетителей.

– Дэвид!

Меня удивило, что Кроуфорд окликнул меня по имени. Если не принимать во внимание эту мелочь, первое впечатление, которое он на меня произвел, была вызывающая удивление фамильярность. Все в его манере подняться с места, любезно протянуть руку, жизнерадостно поприветствовать меня представляло собой разительный контраст с оставленным им мне четким лаконичным посланием. Он вел себя со мной так, будто встретил друга, с которым виделся только недавно.

Кроуфорду, скорее всего, было лет 75, но живые подвижные черты его лица почти не были отмечены печатью старости. Глаза хитрые, хоть и с некоторым оттенком грусти. На почти лысом черепе топорщились разлохмаченные длинные белые пряди, которые придали бы ему облик человека, безразличного к своей внешности, если бы на нем не было очень элегантного белого льняного костюма.

Я уселся, повернувшись спиной к залу.

– Счастлив вас встретить. Честно говоря, я опасался, что вы не придете. Отдаю себе отчет, что послание, которое я вам оставил, было… скажем так… немного резким. Меня следует простить: я не особенно в ладах с телефоном.

– Признаться, я был удивлен вашим звонком.

Он не обратил внимания на мои слова.

– Надеюсь, вы любите французскую кухню.

Я согласно кивнул, исключительно из вежливости. Изнуряющая жара и желудок, который, казалось, закручивался в узел, отбивали всякий аппетит.

– Я очень люблю этот ресторан. У меня здесь, если можно так выразиться, свой личный столик. Вы знаете Францию?

– Мне знакома только Франция Трюффо и Годара[18].

– Хм… Новая волна. После войны я два года прожил в Париже. Я был корреспондентом в самых разных газетах – короткая карьера в журналистике, где я, впрочем, оказался достаточно одаренным. Это были чудесные годы, но сегодня мне кажется, что они из другой жизни… Жизнь проходит так быстро, Дэвид… Это самая большая банальность, которую только можно изречь, но в то же время именно из нее извлекаешь самый горестный опыт.

Подошел официант и протянул мне меню, прервав это странное экзистенциальное отступление. Сдержанный жест Кроуфорда побудил его принести мне стакан вина. Я не осмелился отказаться, даже учитывая, что вчера вечером немного перебрал и во время обеда предпочел бы остаться трезвым.

– Советую вам омара, запеченного в тесте, в нем я еще никогда не был разочарован.

Василий Головачёв

Приняв заказ, официант удалился; некоторое время мы сидели, не обменявшись ни единым словом. Кроуфорд пристально смотрел на меня с настойчивостью, которая приводила в замешательство. Можно подумать, он пытался увидеть меня насквозь, просвечивая будто рентгеном.

На струне

– Вы не круглый год живете в Нью-Йорке, не так ли?

Иллюстрация 1

– Большинство времени я провожу в Лос-Анджелесе. Из-за работы, конечно. К тому же у меня там кое-кто из родственников. В общем-то, бабушка…



Вопреки моим ожиданиям или надеждам, этот намек не вызвал у него никакого отклика.

Станция наблюдения за планетным кластером, который местные разумные обитатели – люди – называли Солнечной системой, находилась на периферии системы, далеко за орбитами всех больших планет.

Вокруг станции в пределах прямой видимости плавали небольшие космические тела, состоящие практически целиком из водяного льда с вкраплениями пыли и замёрзших газов, хотя в этом кольцевом рое планетоидов, окружавших Солнечную систему, встречались и более крупные объекты наподобие крайней планетки системы – Плутона. А чуть подальше – в облаке Оорта, скоплении планетезималей и пылевых струй, представлявших собой «строительный мусор» Солнечной системы, оставшийся после её формирования, имелись планеты, сравнимые по размерам с планетами внутренними. Их орбиты были очень вытянутыми, поэтому в системе они появлялись редко, исчезая на тысячи лет из поля зрения людей, уходя от Солнца на десятки и сотни тысяч астрономических единиц[1].

– Вы получили мой номер от мистера Сент-Луиса?

Одна из них, прозванная людьми Нибиру, уже прошла афелий[2] и повернула к Солнцу, чтобы через какое-то время прошествовать мимо внутренних планет – Марса, Земли и Венеры.

Впрочем, морлоков – так на языке жителей станции звучало название их расы – это обстоятельство не волновало. Они были существами «чистого интеллекта», абсолютно лишёнными эмоций, и внешне напоминали покрытых шерстью драконов с земного острова Комодо, только прямоходящих, отчего издали их можно было спутать с людьми.

Неудивительно, что как раз люди довольно точно описывали физический вид морлоков и рисовали их такими, какими они являлись в реальности. Морлоки уже посещали Землю в прошлые времена, миллионы лет назад, и даже успели пополнить земной генофонд, оставив после спаривания с земными млекопитающими потомков, почти полностью ассимилировавшихся среди людей. Внесли они свой вклад и в духовное развитие землян в виде культов, в центре поклонения которых был дракон. И основными приверженцами этих культов являлись китайцы и метисы син-расы, почти исчезнувшие к настоящему моменту: индейцы, монголоиды и этнически близкие к ним группы азиатского региона Земли.

– Мистер Сент-Луис? – повторил он, подняв брови. – Нет, нет… Буду с вами откровенным, Дэвид: мистер Харрис очень ценит то, что вы делаете, и очень хотел бы, чтобы вы работали с ним над его будущим фильмом.

Интерес к третьей планете и вообще к Солнечной системе у морлоков то гас, то разгорался, в зависимости от социально-ресурсной обстановки на родных планетах созвездия Змееносца – как называли земные астрономы область галактики, заселённую драконами. Миллионы лет назад морлоки прилетали как исследователи, потом долго не появлялись в окрестностях Солнца, занимаясь внутренними проблемами и разборками с соседями. Но полсотни лет назад снова выслали отряд наблюдателей, теперь уже имея к Солнечному кластеру практический интерес. Население планет расы превысило демографический предел, и морлокам требовалось найти ещё одно звёздное пристанище. Для этого на окраину Солнечной системы и была отправлена станция, в обязанности персонала которой входила оценка физических параметров внутренних планет и средств для подготовки экспансии. Обычное рутинное дело. Такое уже случалось не раз, когда подходящие для заселения системы других звёзд надо было очистить от менее развитых существ. Ничего личного, жизненная необходимость, не более того.

Единственная мысль, что Уоллес Харрис мог увидеть один из фильмов, к которым я писал сценарии, вызвала у меня дрожь, которая стала вдвое сильнее, едва до меня дошло, что он знает о моем существовании. Однако единственный вопрос, неотступно преследовавший меня, был следующим: знает ли он, кто я такой?

– Мы, конечно, еще всего лишь на подготовительном этапе, но Уоллес умеет отыскивать таланты. По моему скромному мнению, одна из отличительных черт гения – умение выбрать себе окружение.

Впрочем, надо отдать должное морлокам: они добросовестно изучили каждую планету кластера, чтобы составить мнение о потенциале системы и получаемых в распоряжение природных запасах. Но выбор сделали однозначный: третья планета, населённая людьми, всё равно являлась лучшим вариантом для переселения. Единственное, что требовалось, – поднять общую температуру атмосферы планеты на тридцать градусов и насытить её водяным паром, так как родная планета морлоков представляла собой необычное сочетание каменистой пустыни и горячего болота, нагретого едва ли не до температуры кипения воды. Но работа по коррекции природы Земли не была проблемой, морлоки обладали нужными технологиями. Другие же планеты кластера требовали большего вложения сил и средств.

Слово «гений» в отношении Харриса было настолько общим местом, что, на мой взгляд, прозвучало из уст Кроуфорда совершенно неестественно и чуточку снисходительно.

– Итак, он хочет, чтобы я написал для него сценарий… Серьезно?

К моменту описываемых событий на станции работала смена специалистов в количестве девяти особей. Поскольку раса морлоков чётко делилась на сословия – от Высшего до Низшего, всего их насчитывалось шесть, то и служители станции относились к разным сословиям.

Мой вопрос прозвучал глупо. Я не подозревал его в намерении пригласить меня на должность дворецкого.

Руководил коллективом Драго Совершенный, он же – просто Главный. Его заместителем был Драго Обязанный, морлок уровнем ниже, на станции все звали его Счетовод.

– Точнее, чтобы вы помогли ему вдохнуть жизнь в идеи, которые у него в голове. Нечто вроде майевтики…[19] Сейчас, очевидно, я не могу вдаваться в подробности, но Уоллесу необходима свежая кровь. Талантливый сценарист, который был бы не слишком зашоренным. Ваш «Дом молчания» действительно сногсшибательное произведение. Следующее также обращает на себя внимание, невзирая на то, что оно не получило такого же признания публики.

– Про признание еще мягко сказано. У критики, впрочем, тоже…

В свою очередь у него в подчинении были операторы: Д-техник, Д-программист, Д-служитель и четыре Д-хлопотуна, в обязанности которых входила уборка станции и доставление удовольствий представителям высших каст. Все морлоки были двуполыми, и на Земле их назвали бы гермафродитами.

Покачав головой, Кроуфорд улыбнулся.

– Эта профессия состоит из взлетов и падений, Дэвид. Когда в 1950-м я встретил мистера Харриса, он только что закончил свой первый полнометражный фильм. Критические отзывы были просто омерзительны… да, именно так. Но списывать его со счетов было слишком рано. Харриса упрекали, что он отдает предпочтение технике в ущерб героям своей истории. В те времена никто не дал бы за него и доллара. Пять лет спустя «Путешествие в пустыню» принесло ему целую кучу наград, с ней он вошел в историю кинематографа. Все фильмы Уоллеса раскалывают критиков на два лагеря, вам это хорошо известно. Некоторые еще видят в нем только самозванца, маньериста, которого все переоценивают. Если у тебя нет толстой шкуры, не стоит браться за работу такого рода.

Суточный режим планеты морлоков напоминал земной, хотя сутки на их планете были на два часа длиннее, и за пределами родной планеты он поддерживался неукоснительно. Так как они были хладнокровными существами (несмотря на высокую температуру окружавшей их водной среды), то спали больше – по шестнадцать часов в сутки, превращаясь на ночь в застывшие скульптуры самих себя. Пробуждали их специальные аппараты, обдувающие морлоков горячим паром, и процедура эта длилась не меньше часа, пока они не приходили в себя. Зато потом действовали, думали и двигались быстро, не так, как их «близнецы» – драконы Комодо.

– Я не очень хорошо понял, какое отношение вы имеете к мистеру Харрису. Вы мне сказали, что являетесь его помощником?

Как я заметил, этот вопрос задел его.

– Я что, действительно употребил это слово? Лучше скажем так: я его очень старый друг, который иногда выступает в качестве посредника. Харрис просто ненавидит агентов. «Паразиты, – частенько говорит он, – которые приходят, только чтобы обжираться за счет рабочей скотины».

Дежурство на станции не доставляло особых хлопот. Оборудование и аппаратура наблюдения работали в автоматическом режиме. Менялись только программы да целевые установки, если вдруг Главного что-то заинтересовывало. А скуки морлоки не испытывали, как не испытывали и каких-либо нравственных переживаний. Основным посылом в будущее для них было желание жить в соответствии со своими представлениями, не считаясь ни с кем, кроме тех, кто принадлежал к сословию выше.

Я подумал, как бы хорошо посмеялся Катберт, если бы сейчас был с нами.

– Я всегда вносил свой скромный вклад в работу Уоллеса.

Так как морлоки давно владели способом преодолевать космические расстояния с помощью образования «нор» в вакууме, их не тревожило соседство с хозяевами Солнечного кластера. Их техника передвижения в пространстве превосходила возможности людей, хотя «драконы» не были её создателями. Способ достижения дальних звёзд и планет они позаимствовали у другой расы, практически уничтожив братьев по разуму. Поскольку станция была внедрена в тело одной из малых планеток, состоящей из льда и пыли, ей не нужно было иметь собственные двигатели. Однако в её ангаре имелся пересекатель пространства – транспортный модуль, способный в случае необходимости доставить смену исследователей на родную планету, которую отделяло от Солнечного кластера расстояние в шестьсот световых лет.

Мне показалась странной манера по очереди вставлять в каждую фразу «Уоллес» или «мистер Харрис»: можно подумать, что мой собеседник попеременно играет роль то друга, то сотрудника.

– Я помогал ему проводить кастинги, – продолжал он, – открывать молодые таланты. Я даже помогал в некоторых съемках. Мистер Харрис работает лишь с теми людьми, с которыми у него полнейшее доверие. С виду он настоящий тиран, но невозможно стать великим режиссером, не будучи немного… авторитарным. Вы знаете, что на съемках «Птиц» Типпи Хедрен подверглась настоящим преследованиям со стороны Хичкока? Она отказалась беспрекословно подчиняться, и тогда он приказал помощникам бросать на бедную женщину настоящих птиц, которые исцарапали ей лицо и тело. Для нее это даже закончилось больницей… Уверяю вас, это чистая правда! Мне об этом потом рассказали двое актеров, которые снимались в этом фильме. А Пекинпа? Тот еще тип… На съемках «Майора Данди» ему удалось побить своего рода рекорд – выставить всех, кто ему не повиновался, без шуток и выходного пособия. Между прочим, половину съемочной группы.

Правда, существовали правила и инструкции, нарушать которые обитатели станции не имели права. В данном случае, если им понадобилось бы вернуться домой или хотя бы прошвырнуться по Солнечной системе, Главному необходимо было получить разрешение на вояж. Что снижало вариативность деятельности экипажа, зависящей от указаний свыше.

Достоверность таких историй всегда вызывала у меня сомнения. Что же касается Уоллеса Харриса, то у него была репутация человека, способного заставить своих актеров сыграть раз пятьдесят одну и ту же сцену на пределе физических и моральных сил, впрочем, часто лишь для того, чтобы не достичь ничего большего, что было в первом дубле. Однако я притворился, будто ничего об этом не знаю.

– Надеюсь, что мистеру Харрису никогда не случалось прибегать к таким крайностям.

Поздно вечером по внутреннему времени станции базовый вычислитель и коллектор информации, аналогом которому мог бы стать один из компьютеров земных национальных космических агентств, сообщил оператору о колебаниях гравитационного фона в тылу пояса Койпера.

Кроуфорд сделал большой глоток из своего стакана.

– О, он поступил гораздо хуже!

Оператор – в данный момент это был Д-техник, прозванный коллегами за медлительность Столбом – завис над консолью управления станцией, размышляя над полученными сведениями. Оценил состояние космоса в пределах обозреваемой зоны. Обнаружил небольшие колебания тел пояса Койпера, однако не усмотрел в этом явлении признаков угрозы.

В его тоне не было ни капли юмора. Его губы искривились в злобном оскале; мне даже показалось, что он знаком с этим «гораздо худшим» на своем опыте.

Нам принесли заказанное. Кроуфорд тут же набросился на свое блюдо. Чтобы не показаться невежливым, я сделал над собой усилие, чтобы подражать ему, но еда не лезла мне в горло.

Во-первых, оно проявилось достаточно далеко от станции. Во-вторых, это движение напоминало реакцию снежно-пылевого облака на пролёт внутри него крупного объекта, породившего ударную волну в виде двух разлетающихся струй камней и ледяных глыб. Причём обе струи как бы обходили станцию с двух сторон далеко за пределами зоны безопасности. Планетоиду и самой станции эти струи не угрожали.

– Превосходно, не правда ли?

Вытерев губы, он покончил со своим вином.

Поэтому, передав управление автоматам, Столб спокойно отправился спать в свой отсек.

– Итак, к делу, Дэвид: мистер Харрис хотел бы встретиться с вами как можно скорее.

Ни за что бы не поверил, что дела могут решаться так быстро. Мысленно я снова вернулся к обувной коробке, содержимое которой недавно изучал, уединившись в своей комнате.

Однако ему не следовало этого делать.

– То есть?

– Какой у нас сегодня день? Четверг? Начиная с этого уикенда, если вы сможете.

Нарушения в медленном движении пояса Койпера вокруг Солнца были вызваны не спонтанным вторжением в облако обычного обломка льда или окаменевшей пыли, а появлением объекта иного плана, предвидеть встречу с которым не мог никто из морлоков. Да и людей тоже.

– Вы это серьезно?

– Совершенно. Не выдам никакой тайны, сказав вам, что у мистера Харриса в последние годы некоторые проблемы со здоровьем. Он живет, так сказать, вдали от мира и очень редко куда-нибудь выходит. Но утешьтесь, ему уже лучше. Он чувствует, что готов наброситься на съемки нового фильма… даже отдавая себе отчет, что тот будет для него последним.

Этот объект представлял собой идеально прямой стержень, если можно было назвать стержнем струну толщиной почти в элементарную частицу, но обладавшую чудовищной силой притяжения. Гравитация этого стержня-струны превосходила гравитационное поле трёхсот таких планет, как Земля.

Почти за пятьдесят лет своей карьеры Харрис снял только девять фильмов; почти все они со временем признаны шедеврами. Он слыл настоящим маньяком, одержимым совершенством, контролирующим все от альфы до омеги и часто лгущим своим продюсерам, чтобы скрыть от них свой художественный выбор или финансовые нестыковки киносъемок. Его последнее известное интервью было посвящено фильму, который вышел семь лет назад. С тех пор больше ничего. В нескольких статьях о нем писали как о мизантропе, окончательно отошедшем от киноиндустрии, место добровольного затворничества которого держится в секрете. Его имя регулярно упоминается в связи с какими-то проектами, но всякий раз довольно быстро обнаруживается, что это всего лишь слухи. Вот почему оптимизм Кроуфорда вызывал у меня сомнения. Харрису сейчас должно быть ни много ни мало примерно столько же лет, как ему. Подготовительные периоды его произведений могли длиться многие годы, а съемки – от шести до двенадцати месяцев. Я плохо представлял себе, как можно в таком возрасте ввязаться в настолько изнурительную авантюру.

– У Уоллеса есть владения в Массачусетсе, восхитительное место. Он очень редко оттуда выезжает. Вот почему вам нужно будет поехать к нему, если, конечно, вы принимаете его предложение.

Путешествовал он в космосе миллиарды лет с момента рождения Вселенной и за время путешествия оброс таким количеством пыли, газа и льда, что стал похож на трубу, диаметр которой кое-где достигал значительных величин, до сотни километров и больше.

Как я мог от такого отказаться? Вот уже столько лет я не написал ни одной строчки, достойной называться строкой, и унижался до подработок лишь ради заработка. Однако я ни одного мгновения не думал о своей карьере. Я был заворожен Харрисом – этим человеком, который был для меня незнакомцем, но тем не менее, представлял собой часть истории моей семьи. Мне было нужно с ним встретиться, у меня не было выбора.

Кроуфорд принял мой незаметный кивок как согласие.

«Шуба» эта из пыли и каменных обломков распределялась по длине стержня неравномерно, а длина его превосходила расстояние от Земли до её спутника почти в десять раз.

– Хорошо. В настоящий момент сотрудничество между вами просто предполагается. Еще ничего не сделано.

– Понимаю.

– Знаю, о чем вы думаете, Дэвид. Уоллеса при всем желании не назвать человеком, с которым легко. В течение своей карьеры он вымотал многих сценаристов; некоторые сотрудники просто-напросто… развернулись и ушли. Иногда он может быть непредсказуем в своих реакциях. Вполне возможно, что, когда вы встретитесь, он не произведет на вас особенно позитивного впечатления. Не полагайтесь только на внешнее. Это исключительный человек. И как все исключительные люди… В конце концов, разве кому-то интересно узнать, были Пикассо или Микеланджело приятны в общении или нет? Как по-вашему?

Двигался этот странный стержень со скоростью, равной одной сотой скорости света[3], но не так, как летит копьё – остриём вперёд, а перпендикулярно пути своего движения, и концы стержня, обросшие грудами собранного космического «мусора», превращавшие его в подобие гантели, как раз и баламутили негустой «суп» пояса Койпера, притягивая к себе мелкие койпероиды и дробя их на куски.

От дальнейшего у меня осталось только смутное воспоминание. Кроуфорд, любезный и красноречивый, сыпал забавными историями. Он говорил о фильмах и сценариях, в которых поучаствовал, о встречах с великими звездами «золотого века» Голливуда и двух романах, которые издал в 60-х, правда, не имевших большого успеха. Наш обед продолжался не больше часа.

Только выйдя из ресторана, я понял, что мы ни разу не произнесли имя моей матери.

Возник стержень как привидение из глубин созвездия Стрельца, не потревожив тамошние звёзды. Но войдя в пояс материала, выброшенного из Солнечной системы, стал виден. Но не как звезда или комета, так как не светился сам, имея температуру космического пространства[4], а благодаря своему гравитационному влиянию на планетоиды, мимо которых пролетал.

3

Вычислитель станции, определив потенциальную опасность сближения с экзотическим феноменом, включил сигнал тревоги, когда стержень-струна стал виден визуально – как тонюсенькая серебристая – в лучах далёкого Солнца – ниточка с утолщениями по всей длине. Однако просыпались хладнокровные морлоки медленно, весь процесс пробуждения, отогревания и инициации мыслительной деятельности длился не одну минуту, и когда Столб окончательно пришёл в себя, было уже поздно что-либо предпринимать. Экзотическая морлокская автоматика, не изменявшаяся на протяжении миллионов лет, не могла самостоятельно действовать, не получив соответствующую команду. Она подготовила аварийные системы и включила систему жизнеобеспечения транспортного модуля, но ждала приказа дежурного смены перейти на режим ЧС. Когда Столб появился в терминале управления станцией, счёт уже шёл на секунды.

Моя мать… О ней у меня не было никаких воспоминаний. Когда она пропала без вести, мне был всего год от роду. Для большинства тех, кто еще помнит о той эпохе – конец 50-х, период великих голливудских творений, – Элизабет Бадина – всего лишь имя. Имя молодой актрисы, которая таинственным образом исчезла во время съемок «Покинутой» – третьего фильма Уоллеса Харриса.

На 1998 год от нее осталось только несколько предметов, хранившихся в обувной коробке, которую я снова вытащил, получив послание от Кроуфорда: документы, фото с кинопроб и семейные – но этих намного меньше, – несколько писем, адресованных моей бабушке, и личный дневник, где уже четко прослеживалась мечта стать знаменитой. У меня не было никаких официальных документов о расследовании, начатом после ее пропажи. Из сотен статей, написанных об этом в первые годы, я прочел всего штук десять.

Необычный длинномерный объект, попирающий все известные физические законы, приблизился к планетоиду, в недрах которого пряталась станция, и, несмотря на то что их разделяло приличное расстояние в одну тысячу длин (что соответствовало тысяче километров по земным меркам), притянул к себе планетоид с такой же лёгкостью, как человек при вдохе втягивает в себя пролетающего мимо комара.

Самая подробная из них появилась в «Вашингтон стар» в начале 1960 года. Начиналась она так: «Ровно год назад молодая актриса исчезла на заре многообещающей карьеры. Возобновлено расследование, которое пока не привело ни к каким результатам». Статья, занимающая разворот, описывала жизнь моей матери в виде простого изложения фактов. Благополучное детство в Санта-Барбаре. Годы учебы в лицее, где она проявила себя умной девочкой, хотя и очень незаметной. Ее приезд в Лос-Анджелес в 1953-м в возрасте 21 года. Если верить автору статьи, она сначала работала в обменном пункте. Затем, через полгода после того, как поселилась в Городе ангелов, ей удалось поступить в знаменитое модельное агентство на бульваре Уилшир. Кстати, большинство оказавшихся у меня профессиональных снимков относились именно к этому периоду: стереотипные фото, где она с улыбкой позировала в купальнике рядом с бассейном или среди пальм в немного смешных позах. Эта молодая брюнетка со светлыми глазами и завитыми волосами еще не была той, которую можно увидеть на более поздней пленке. На ее лице ясно читались застенчивость и неловкость. Несмотря на их искусственность, я очень любил эти фотографии. Красота моей матери там была невинной, слишком мало осознающей саму себя. Такое впечатление, что она совершенно бесчувственна к власти, которую должна оказывать на других. У нее было даже это наивное выражение лица, оттененное той же обманчивой уверенностью, что и на ее более ранних подростковых фото.

Только в данном случае роль человека играла струна огромной массы, а роль комара – планетоид с «вклеенным» в него искусственным сооружением.

В статье намеками объяснялось, что ее мечты о славе быстро столкнулись с реальностью безжалостного мира Голливуда. Она бралась почти за всю работу, которую предлагало ей агентство: хостес[20], рекламная модель, группа поддержки на баскетбольных матчах и подтанцовка у звезд второго плана. Она часто посещала все крупные студии своего времени с портфолио и биографией в руках, пока не заполучила свой первый шестимесячный возобновимый контракт с RKO[21]. В те годы подобные контракты не представляли собой ничего волшебного: они всего лишь давали вам уверенность, что вас обеспечат тяжелой работой за спасибо и тощую ежемесячную зарплату. Даже Мерилин Монро жила так в свое время, работая на «Fox» и «Columbia», пока не достигла успеха.

Всё произошло в течение очень короткого времени. Столб успел лишь выдать команду автоматике разбудить Главного и в надежде спастись бросился в отсек, где стоял транспортный модуль. Но как быстро он ни бежал, добраться до отсека не успел.

Долгое время она была статисткой в фильмах второй категории, которые RKO умела делать. Освободившись от своего контракта, мать добилась более содержательных ролей в классических драмах, которые, однако, не привлекли широкую публику. Затем события резко ускорились. В 1958 году ее выбрали на роль героини в новом фильме Уоллеса Харриса – женщины, которая мстит своему ветреному мужу. В том, что я смог об этом прочитать, не объяснялось, как почти безвестная актриса смогла заполучить главную роль в фильме оскароносного режиссера. Вскользь упоминалось имя Саймона Уэллса, продюсера первых полнометражных фильмов Харриса, сразу же отметившего возможности этой молодой женщины.

Моя мать исчезла через три недели после начала съемок. В понедельник 26 января 1959 года ее несколько часов ждали на плато Сан-Фернандо. Попробовали заехать за ней. Человеку из съемочной группы было поручено отправиться по ее адресу в Сильвер-Лейк. Позвонили ее матери – моей бабушке, – которая все еще жила в Санта-Барбаре, но та уже дней десять не получала от нее никаких известий.

Планетоид снесло к струне удивительного творения природы, причём ещё при рывке он начал дробиться на ледяные глыбы и крошиться на снежные комья, а осел на струне уже длинным хвостом снежной пыли и обломков льда, проделав не одно колебание наподобие маятника, то притягиваясь, то по инерции пролетая мимо струны.