Оборотни разных мастей тоже никого не напугали, кроме лошадей, что понятно: эти низшие Иные предпочитают геройствовать в ночных вылазках и уже навоевались, сбили оскомину, подустали. Если кто-то и перегрыз супротивнику горло в рукопашной, то это было делом секундным, окружающие могли смело подумать, что им это померещилось в пылу боя. К тому же оборотни в отличие от магов, волшебников и прочих колдунов были в массе своей презираемы «истинными» Иными и, как правило, служили рядовыми. Кто обращает внимание на простых солдат? А свои товарищи не выдадут. Подумаешь, Петро Вовк в волка перекидывается, так ему и фамилия такая еще от дедов дадена.
Нырков участвовал в этом совещании, помалкивая, слушая старших, наматывая услышанное и увиденное на отсутствующий ус, – учился. Потихоньку голова начала звенеть от постоянного спроса с памяти, от применяемой дозорными магии, просто от усталости. Разболелась раненая рука, и он машинально начал поглаживать ее через повязку. Француз заметил это и, не прерывая своего анализа, мимолетным пассом убрал эту боль. Филипп благодарно поклонился Темному, а сухарь Бутырцев даже не заметил произошедшего.
* * *
Рано или поздно заканчиваются и битвы, и совещания. Внизу в долине не происходило ничего существенного: войска либо стояли на отведенных позициях, либо неспешно передвигались, не вступая в боевое соприкосновение. Отдельные ружейные хлопки иногда лениво перебивались еще более редкими громами орудий.
Союзники подтягивали силы, подкрепляя опасные для прорыва направления. К удивлению командования экспедиционных войск, русские так и не стали развивать успех, достигнутый утром. Похоже, князь Меншиков не был готов к такому течению событий и не предусмотрел резервов для усиления удара. Угроза Балаклаве становилась все более призрачной.
II
Раглан вместе со своим штабными и частью французских генералов между тем начал спускаться в долину. Всем было понятно, что сейчас он очень хочет узнать, почему не был выполнен его первый приказ, почему второй приказ был выполнен столь несвоевременно и столь малыми силами. Чувствовалось, что он жаждет найти виновного, на которого можно будет списать столь ужасную гибель такого количества молодых людей из достойнейших семей. Де Сен-Тресси, комментируя это стремительное удаление лорда Раглана для судилища, добавил:
– И столь варварское истребление столь дорогих лошадей.
Лорд Джеймс холодно посмотрел на насмешника, позволившего высказать такую непристойность. Нырков так и не понял, что более задело англичанина: то, что Френсис Раглан стремится быстрее обелить себя, или то, что француз сказал по поводу отношения англичан к лошадям.
Наконец дозорные начали разъезжаться по своим местам дислокации: надо было собрать сведения о погибших и раненых Иных, уточнить подробности гибели или ранения, осмотреть трупы.
Бутырцев решил присоседиться в хвост штабу союзников, спуститься вместе с ними в долину, потом проехать вдоль подножия Сапун-горы мимо французов к Инкерману и пробраться на сторону русских войск. Там можно будет узнать о наших потерях, уточнить, какие полки бились у него на глазах. Узнать о погибших Иных-русских…
* * *
Так они и поступили. По дороге Бутырцев многое рассказал об английской армии. Применительно к флоту Нырков и сам мог поведать немало, но Лев Петрович раскрыл ему глаза на то, каким ударом станет для британцев сегодняшняя гибель бригады легкой кавалерии.
– Как ты знаешь, Филипп, у англичан офицерские патенты продаются. Дело обычное, я во времена Регентства во Франции был знаком с полковником, просто-напросто купившим патент командира полка. Знатный был вояка! Но у англичан есть еще одна беда – майоратное право наследования. Земли и имущество передаются от отца к старшему сыну и далее старшему внуку от этого сына. Никаких шагов вбок, к братьям, никакого дробления. Спрашивается, куда деваться младшим сыновьям лорда? Известно куда – на службу. Можно на флот, можно в армию. Если в армию, то куда? И думать нечего – в кавалерию. Почему туда? Сам понимаешь… впрочем, куда тебе, моряку, лошадников понять. Ты учти, англичане – это страшные спорщики, любители ставок и пари. Они спортсмэны – люди, занимающиеся всякими физическими занятиями – спортами. У них в почете мордобой, игры типа нашей лапты, игры в мяч. Хорошо, что хоть на коньках не бегают, как наши мальчишки или голландцы. Возможно, британцы еще что-нибудь придумают. Но самый главный, самый почетный sport для них – это лошадиные скачки. Уж тут они денег не жалеют. Сам понимаешь: если в кавалерии служит молодежь голубых кровей, то и лошади у них…
– Голубых кровей? – съехидничал Нырков.
– Дорогие! Отборные лошади, призовые. Покрасоваться на параде любят все. Только не говори, что тебе это не знакомо. Я помню, как ты придирчиво мундир разглядывал, принимая его от портного. Так вот. Ты сам видел, какие потери понесли англичане. По моему мнению, не меньше, чем полтысячи кавалеристов там полегло. Почитай, каждый английский дворянин кого-то будет оплакивать, когда весть об этом бое до Лондона докатится, хотя я даже не знаю, кто отважится об этом доложить. Это же не наших солдатиков из крестьян, которых в России без счета, убили. У погибших родословные – не чета нашим с тобой. Наверняка все от Вильгельма Завоевателя с соратниками род числят. И лошади у них такие же… были. Призы на скачках, которые в Англии зовутся «дерби», брали. Ими гордятся, кичатся друг перед другом. А наши солдаты этих коняшек на мясо пустили. По лошадям будут горевать чуть меньше, чем по людям. – И добавил: – Кто-то и больше.
– Быть такого не может, Лев Петрович, чтобы по лошадям, как по людям…
– Тебе моряки не рассказывали, с какой болью сердечной корабли свои топили, чтобы поперек бухты на дно уложить, загородить вход на Большой рейд? Как не тонули расстреливаемые своими «Три Святителя», пока с героя-синопца забытую корабельную икону не сняли? Говорят, Павел Степанович Нахимов потом ходил чернее тучи, а многие офицеры плакали, не стыдясь слез.
– Так то ж корабль, Лев Петрович! Он же… это же святотатство – своими руками… он… это же дом, это же… он же как живой! – задохнулся мичман от такого непонимания.
– Конь, голубчик, и есть живой. Он для кавалериста – и друг, и защитник, и спаситель. Лошади иной раз сами уже валятся, а всадника своего раненого из боя выносят. Потом уж подыхают.
Непонятно было, отчего Бутырцев, только что едко насмехавшийся над любовью британской нации к лошадям и скачкам, тут же в опровержение своих слов воспылал такой нежностью к благородным животным. Возможно, что-то подобное рассказанному было в его судьбе.
III
Вечером уставшие дозорные, оставив лошадей в конюшне флотского штаба, решили по пути к квартире пройтись по бульвару Казарского – Бутырцев уговорил молодого коллегу переночевать у него на Морской. Нырков рвался на службу в штаб, но Лев Петрович резонно заметил, что служит он перво-наперво в объединенном Дозоре Севастополя, которым командует…
Пришлось мичману согласиться с начальником.
В погожие вечера полковые оркестры в очередь давали концерты на бульваре. Война войной, но люди хотят жить. Сегодня тоже не стали нарушать традицию – музыканты играли. К удивлению Бутырцева, среди публики было много дам, далеко не все офицеры, чиновники и купцы вывезли свои семьи из осажденного города.
Давно ли столичные Иные прибыли в город – недели не прошло. Но Лев Петрович уже настолько отвык видеть женщин в мирной обстановке, что было удивительно приятно лицезреть элегантные наряды дам, раскрасневшиеся на свежем воздухе лица барышень, кокетливо постреливающих глазками в сторону бравых офицеров, погрузиться в эту неспешную атмосферу осеннего вечера, послушать музыку.
Полковой оркестр играл марши и мазурки. Они радовали, веселили, гнали кровь по жилам, снимали тяжесть не хуже магии. Бравурно звенела медь труб и тарелок, флейты и гобои смягчали звон металла, а рожки и вовсе настраивали слушателя на что-то пасторальное. Музыка омывала душу, унося ужас, оставляя светлую печаль. «Светлую», – усмехнулся про себя Бутырцев, а вслух спросил Ныркова:
– Ведь молодцы, хорошо ведь, как думаешь?
– Конечно, молодцы, душа даже запела, – созвучно мыслям старшего Иного ответил молодой маг. Он тоже испытывал подъем, жизнь в осажденном городе уже не казалась ему такой зловещей. И он все чаще поглядывал в сторону барышень, гадая, которую из них он мог бы назвать своей дамой сердца: вон ту притворную скромницу с маменькой-наседкой или совсем юную девушку, зябко кутающуюся в розовую ротонду, которую «сторожили» два серьезных широкоплечих лейтенанта, похожих друг на друга и на… сестру?
Музыка стихла, оркестранты взяли перерыв и теперь стояли, переговариваясь и поправляя что-то в инструментах. Дозорные подошли к музыкантам. Ближе к ним стоял высоченный светловолосый трубач-капрал. Он заботливо протирал свой блистающий инструмент, попыхивая трубкой. Трубки очень любили севастопольские матросы, теперь и солдаты переняли у флотских эту моду.
– Скажи-ка, братец, какого полка оркестр будет, вижу, что гусарского, но не пойму которого? – поинтересовался Бутырцев, не вполне разглядев знаки на форме музыкантов.
– Киевского гусарского полка, ваше высокоблагородие! – вытянувшись во фрунт, отрапортовал бравый капрал, по-солдатски растолковав знаки коллежского советника на петлицах мундира «офицера».
– Так это же ваш полк нынче храбро дрался в Балаклавском деле с драгунами англичан?
– Так точно, вашвысбродь! Мы, – еще шире расправил плечи трубач.
– Теперь здесь музыкой публику потчуете? – удивился Лев Петрович. – Да вам сносу нет! Железные вы, чай?
– Обычные, из костей и мяса, – под общий смех пошутил кто-то из оркестрантов.
– Мы и в Альминском бою были, – добавил седой барабанщик.
– И ты в строю был? – продолжал опрашивать бравого трубача Бутырцев. – Да ты кури, голубчик, кури.
– Знамо дело, вашвысбродь, без трубачей какой же строй? – солдат даже удивился нелепому вопросу.
– Известно ли вам, братцы, что штуцерники в первую очередь выцеливают офицеров, а во вторую сигнальщиков: трубачей, барабанщиков?
– Как же, знамо дело, – рассудительно отвечал трубач. – Сегодня Петра Бойко убили, навылет грудь прошило. Мы ведь приказы своими трубами передаем. Без нас делу труба, – невольно скаламбурил он.
– И все равно идете в бой?
– Как не идти? Кто же сигнал к атаке исполнит? – удивился непонятливости заезжего господина капрал.
– Так и ретираду трубить сегодня пришлось, – вступил в разговор Нырков. – В чем же разница?
– Пришлось. Но атаку я трублю с радостью, а отступление – с сердечной печалью, – поделился пониманием своего ремесла музыкант.
– Поняли, господин мичман? Как тонко и точно сказано! Порадовал, братец. Как же звать тебя? – У Бутырцева от слов капрала даже настроение улучшилось.
– Капрал Скиба, вашвысбродь! Антоном родители нарекли, – сконфузился от похвалы капрал.
– Ждет ли тебя кто дома? Жена аль родители?
– Не женат я. А маманя ждет. Сын нашего барина в нашем полку служил. Поручик Петровский. Он перед войною в отпуске был, иконку от мамани моей передал, не погнушался просьбу простой бабы выполнить, царствие ему небесное, еще в Альминском деле голову сложил.
Помолчав несколько секунд и думая о чем-то давнем, Бутырцев подошел впритык к капралу и сказал:
– Ты вот что, Антон Скиба, ты уж порадуй меня, братец, выживи, вернись с этой войны к матушке своей живым. Сдюжишь? – и, повернувшись к Ныркову, попросил: – Филипп Алексеевич, дайте ему целковый из казенных денег, я свой кошелек не захватил.
– Так пропьет же, Лев Петрович! – удивился щедрости Темного Светлый.
– Конечно, пропьет. Вы уж, братцы, помяните товарищей, что головы за царя и за Севастополь сложили, – добавил он, обращаясь к музыкантам.
– Благодарствуем. Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие, помянем, – нестройно отозвались оркестранты.
– Сдюжу, – твердо пообещал минуту спустя Скиба в спину офицерам.
Бутырцев его услышал.
* * *
Когда в темноте они подходили к дому на Морской, Бутырцев поинтересовался у Ныркова:
– Филипп, а ты, часом, не услышал сегодня там, на Сапун-горе, в шуме магического фона звонкого голоса трубы?
– Нет, Лев Петрович, не припоминаю такого, – подумав, отвечал Нырков.
– Странно. И никто из других дозорных на это не указал. Неужто мне почудилось?
Глава 10
I
Не сумев сразу овладеть Севастополем, союзники начали планомерную осаду города. Русские понимали, что пока у интервентов есть слабые места, а собственные войска свежи, надо попытать счастье в большой битве. Хорошим ударом рассечь позиции противника, расстроить его планы. Назревали серьезные события.
Немудрено, что двадцать четвертого октября мичману Ныркову случилось побывать в самой гуще событий. Вопреки надеждам Бутырцева на то, что морскому офицеру нет никакой возможности там оказаться. В тот день состоялась одна из самых кровопролитных битв Крымской войны – Инкерманское сражение.
Накануне Лев Петрович, будучи в штабе Меншикова, случайно узнал от адъютанта светлейшего, что поутру затевается большое дело, колонны уже собираются к местам дислокации. Но не предстоящая битва занимала адъютантский ум, а прибытие в армию сыновей Государя: Михаила и Николая. Меншиков по этому случаю нервничал. Стремясь обезопасить себя и царских детей, желал дать сражение до их приезда, поэтому изо всех сил подгонял только что прибывшие из Южной армии, стоящей в Молдавии, и не разбирающиеся в здешней местности полки. Даже командующие колоннами генералы Саймонов и Павлов толком не знали ни дорог от бухты на высоты к югу от Инкермана, ни расположения сил неприятеля. Но великие князья приехали в Севастополь аккурат к сражению, что никак не способствовало спокойствию главнокомандующего.
Бутырцев даже обрадовался своему неведению о наступлении – перебежчики из русской армии, в основном из поляков, тоже ничего существенного не смогут выдать неприятелю, как это частенько случалось. Он решил не ставить в известность другие Дозоры об этом деле, собираясь лишь назавтра ментально оповестить коллег о необходимости пристального слежения за происходящим. Что касается Ныркова, то Лев Петрович не собирался брать его с собой. Мичман после ранения вернулся к выполнению своих обязанностей ординарца, в день такой баталии ему найдется работа. Да и толку от слабого мага в наблюдении за магическим фоном было маловато.
Лев Петрович много думал и принял решение побывать в деле непосредственно в рядах наступающих русских войск, понять, может ли простой Иной удержаться от применения магии в такой оказии. Да и другие резоны сподвигли его на такую авантюру – были у него сомнения по поводу стороннего влияния на Иных.
К двум часам ночи он присоединился к Тарутинскому полку одиннадцатой дивизии генерала Павлова. В полку как раз выдали обед: кашу с мясной порцией и по чарке водки. Настроение у тарутинцев было бодрое, солдаты рвались принять участие в битве и взять «его» на штыки.
Но время шло, и настроение потихоньку улетучивалось. Занудный дождик поливал полковые колонны все время долгого ожидания переправы через бухту, шинели пропитывались влагой и наваливались пудовой тяжестью на плечи. Тарутинцы топтались на месте, месили грязь на топких в этих местах берегах. Флотские, наводившие мост, пригнали части его конструкции по бухте еще ночью, но до самого утра возились, не умея собрать доставленное воедино. В это время с вершин холмов, не двигаясь ни назад, ни вперед, уже гремела пушечная канонада и ружейные залпы – полки генерала Саймонова, подобравшиеся вдоль Килен-балки к английским позициям, бились насмерть с британцами.
Бутырцев с началом русского наступления оповестил глав Дозоров о начинающейся битве и ушел в себя. Как и недавно на Сапун-горе, он слушал кипящий от заклинаний магический фон. Иные, попавшие в жернова сражения, исподтишка использовали обычную защиту: ставили щиты, отводили удары, разряжали амулеты против пуль и ядер. Сразу дошло дело и до магии целительной. Но нескольким Иным никакое врачевание помочь уже не могло – битва разворачивалась гораздо более кровопролитная, чем Балаклавское дело.
Лев Петрович, закрывшись от наблюдения, дергался, не находя себе места. Зачем тут Иные? Что гонит на смерть тех, кто может жить долго и благополучно? Эти две недели в Севастополе измотали его. Нет, физически он чувствовал себя прекрасно, да и магической Силы в нем было столько, что хоть на бой с каким-нибудь неопытным (ха!) Высшим выходи. Но он истерзался душою, не понимая ни сути своего здесь присутствия, ни ненужной гибели такого количества Иных. За полтора века его отношение к жизни простых людей сделалось почти равнодушным, но жизни Иных, Темных и даже Светлых, ему никогда не были безразличны. Никогда и никого из магических противников он не убил с легкою душою. Ему всегда казалось, что этот волшебный дар, данный Иным, надо беречь, и гасить огонек такой жизни нельзя попусту. Даже если это был вампир, тронувшийся умом от неутолимой жажды.
Бутырцев иногда входил на минуту в Сумрак и смотрел на его возмущения. Ничего необычного на первый взгляд. Но приводил в трепет вид нескончаемой реки синего мха, этого паразитирующего на эмоциях нечто, текущего на стоящие перед ним высоты, где для него так много обильной дармовой пищи.
Наконец переправились через реку и двинулись наверх полки дивизии Павлова.
II
Филипп рано поутру был отправлен Нахимовым на второй бастион с пакетом. Он вызывался съездить на шестой бастион – прослышал, что там готовится большая вылазка на французские позиции для подкрепления действий русской армии, которая начала наступление на далеких Инкерманских высотах. Но начальство распорядилось иначе.
Заспанный Нырков тащился на полуголодной кляче – в городе было катастрофически плохо с фуражом – по Пересыпи в конце Южной бухты, когда со стороны розовеющей восточной части неба, где-то там, далеко за Малаховым курганом и, пожалуй, даже за Килен-балкой, начало громыхать. Филипп откровенно обрадовался этому: он ехал на второй бастион, вблизи которого затевалось что-то важное. Если ему повезет, то, передав приказ командиру бастиона капитан-лейтенанту 36-го флотского экипажа Ершову, он сможет поучаствовать в бою. Сколько же можно только чужие рассказы слушать, пора и самому отличиться. Или даже пасть с честью!
По молодости в последнее не очень верилось. Даже ранение в руку не произвело отрезвляющего впечатления на молодого Светлого. Казалось бы, сколько уже успел повидать на батареях, на бастионах, на полях Балаклавской битвы, где сейчас пировали черные стаи падальщиков: воронов и грифов. Не впечатляли его и частенько встречающиеся на дорогах города фуры, везущие груды трупов для отправки на кладбище, что на Северной стороне. Людей было жалко, да. Иных тоже. Иных он из числа людей не исключал.
Но он, Филипп Нырков, не должен быть убит никоим образом! Как же иначе? Зачем тогда весь этот мир, если его не будет? Нет, он погибать не собирался. Даже не думал, что ему может оторвать ногу ядром или хирург отрежет искалеченную взрывом бомбы руку. Нет, это не для него. Ему предстоят еще подвиги и свершения.
Даром предвидения Нырков не обладал, даже линии судьбы, или линии вероятностей, как в последнее время стало модным в среде Иных их называть, толком просматривать не умел. Но тут все свершилось, как ему грезилось.
Доставил он Ершову пакет, и капитан-лейтенант его отпустил, попросив не в службу, а в дружбу заехать на обратном пути на Малахов и передать записку адмиралу Истомину. Филипп тут же стал интересоваться у офицеров, что за битва происходит неподалеку. Со второго бастиона Килен-балка хорошо просматривалась почти на всю длину. Начиналась она от узкой и глубокой Килен-бухты, где было так удобно ставить на киль корабли и чистить их от ракушек. И где-то там, в самом конце этого извилистого оврага с крутейшими скальными скатами, шла ожесточенная битва. Там же в верхах балки, насколько позволяло разглядеть зрение и серый день, толклись русские роты. Они туда добрались по дну этой трещины средь севастопольских холмов, но никак не могли выбраться на поле боя. Вдоль дальнего края тоже виднелись залегшие русские. На бастионе никто не мог понять, что происходит, куда нацелена эта масса людей и почему они не принимают участие в битве. Кто-то сказал, что это наши резервы. Даже признал дивизию генерала Жабокритского: Владимирский, Суздальский, Углицкий, Бутырский полки с артиллерией.
«Вот и «именной» полк Льва Петровича подошел. Самого бы его сюда», – подумалось Ныркову.
Пяток минут посмотрев на неорганизованное движение русских войск, мичман оседлал свою кобылку и неспешным шагом двинулся в сторону Малахова холма, видневшегося к югу от бастиона.
Ехал он недолго. Возможно, вид этого беззаботного всадника оказался обидным для какого-то артиллериста союзников или самоуверенность Ныркова притянула к нему беду, но дурная бомба из тяжелого осадного орудия прилетела не на бастион или на Малахов курган, а к юному мичману. Конечно, скорее всего, неприятельскому артиллеристу что-то, возможно, даже атака русских, помешало прицелиться, и бомба была самая что ни на есть шальная. Но Нырков впоследствии гордо утверждал, что стреляли именно по нему – офицеру, везущему важный приказ. Пойди проверь, так ли это. Бомба была? Была. Никого вокруг не было? Не было. Значит, стреляли именно по нему. Свидетели со второго бастиона могут подтвердить.
Филипп потом никому, кроме Бутырцева, не говорил, что получил сильную контузию, привалился в беспамятстве к холке лошади, и бедное животное с перепугу изо всех сил понесло еле живого наездника по левому краю Килен-балки вверх, туда, где шел ожесточенный бой.
Как лошадь не переломала ноги, несясь вдоль убийственного оврага? Непонятно, почему никто из англичан, на позиции которых она выскочила, не перехватил ее, не взял в плен русского моряка-кавалериста. Но случилось именно так – полуживой Нырков очнулся, сидя верхом, в центре боя.
Солдаты Томского полка дивизии генерала Саймонова шли здесь в штыки на английских пехотинцев бригад генералов Пеннефетера и Кодрингтона. Их встретил разящий огонь британской артиллерии, но томцы лишь сомкнули ряды и пошли дальше на редут. Очумевшая лошадка Ныркова потащилась вслед за русскими. Филипп начал приходить в себя, нащупал в кармане амулет, позволяющий восстановиться, и выпил из него Силу до дна. Голова прояснилась, он смог выпрямиться.
Выпрямился и понял, что из огня взрыва бомбы попал в полымя атаки на вражеский редут. В этот момент его кобылка наконец засипела, выдувая кровавые пузыри из ноздрей, и пала. Моряк еле успел соскочить с тяжело рухнувшей туши.
Дальше Филипп Алексеевич все успевал делать в самый последний момент. Он успел выстрелить из пистолета в бросившегося на него британца. Он успел проскочить пространство перед редутом до того, как орудие, которое, казалось, целилось именно в него, выстрелило. Но оно не выстрелило – вместе с солдатами Филипп ворвался в укрепление и штыком ружья, невесть каким образом оказавшегося у него в руках, лично заколол вражеского артиллериста.
Нырков огляделся – отчаянные томцы добивали артиллерийскую прислугу. Кругом валялись убитые и раненые, русские с англичанами вперемешку. Все были в мокрых тяжелых шинелях – сразу и не отличишь. На фоне стонов, криков боли и ярости слышался чистый звон – несколько солдат заклепывали два захваченных британских орудия.
Где-то в стане противника запели трубы, и их гулко поддержали барабаны. Опытный офицер понял бы, что англичане отнюдь не бежали, не повержены, что сейчас последует контратака на русских. Но петербургский дозорный не был ни опытным, ни пехотным командиром. Он и морским-то офицером был без году неделя.
Филипп совсем забыл о том, что он Иной, что может прямо сейчас воспользоваться еще одним амулетом, который укроет его пологом невидимости. Что можно поставить магический щит – Силы у него сейчас много, что можно если не сбежать, то с достоинством ретироваться с поля боя, вернуться к обязанностям дозорного – стороннего наблюдателя происходящего.
Нырков огляделся – поблизости русских офицеров не было, даже унтеров не осталось среди тех, с кем он шел на редут. Выходило так, что командовать надо ему. И он скомандовал как умел:
– Ребята, сомкни ряды! Заряжай! Цельсь!
Ничего не оставалось, как умереть с честью. Но умирать не хотелось.
* * *
Нырков пришел в себя от жгучей боли в боку, когда четверо солдат-томцев несли его на носилках по старому почтовому тракту вниз к бухте.
– Очнулись, ваше благородие? – спросил его седой дядька-капрал с забинтованной правой рукой.
– Пить… – Филипп еле смог выдавить запекшимися губами незнакомые звуки. Лицо его было мокро, дождь продолжался, но жажда мучила неимоверно. «Опять потерял много крови», – вяло отметил Нырков. Подумал как бы со стороны, не о себе.
– Стой! – скомандовал солдат товарищам. – Ожил наш командир, пить просит. У кого вода есть?
Поднесли флягу к губам, приподняли голову, благодатная жидкость смочила шершавый пересохший язык, живительно наполнила ободранное горло. Филипп поперхнулся, закашлялся. Тут же отдалось новой болью в боку.
– Будет жить, точно! – обрадовался капрал. – Я таких перевидал. Этот жилец, точно говорю.
– Как там… – вяло поинтересовался раненый.
– Светопреставление, – коротко и емко сформулировал ветеран. – Еле отбились, екатеринбуржских в овраг британец опрокинул. Наши, кто жив остался, почитай, все ранетые. Мне вот руку прострелили. Вам, ваше благородие, поклон земной – вовремя вы командовать начали, многие к нам прибились, больше роты, почитай, набралось, а это уже сила.
И наклонившись, добавил шепотом:
– Я тебя, ваше благородие, малость поправил амулетиком, так что не помрешь, Светлый. Да и я еще поживу.
«Оборотень», – понял Нырков, теряя сознание. Но успел сказать:
– Спасибо тебе, братец…
III
Нырков был ранен, когда британцы в кровавой атаке выбили томцев из редута. Русские отступали, огрызаясь огнем и бросаясь в штыки. Потери с обеих сторон были невиданные.
Но битва еще только разгоралась. В тумане из низко осевших облаков Бутырцев вместе с Тарутинским полком к восьми утра взобрался на холмы, стоящие к югу от бухты. Бросились в штыки, вторично взяли вражеский редут и продвинулись до северного края Сапун-горы. Это облегчило положение полков одиннадцатой дивизии. Ее командир, генерал Саймонов, вместе с большим количеством своих офицеров был убит еще в самом начале дела. По сути, полки колонны, в которой был Лев Петрович, выручили зачинщиков дела – полки, в рядах которых бился раненный к тому моменту Нырков.
Но англичане понимали, что им никак нельзя пропустить русских в глубь Инкерманских южных высот, к тылам на Сапун-горе. Они пошли в контратаку на тарутинцев. Опять обагрились штыки и приклады. Бутырцев, не принимавший непосредственного участия в схватках, был завязан в узел неимоверной боли – наблюдение за лихорадочными всплесками магического фона давалось ему нелегко: тут и там получали ранения Иные, срабатывали защитные амулеты и заклинания. Когда погибал Иной, он, вслушивающийся в эту магическую свистопляску, получал жуткий удар по обострившимся нервам. А Иные погибали, погибших было явно больше, чем при Балаклаве.
Совсем худо стало Бутырцеву, когда среди прочего он уловил немой и отчаянный крик оседающего на землю Филиппа. Кто он ему? Обычный молодой русский Светлый из бедных столичных дворян – патриот России, слуга Государю, романтический юноша, мечтающий о подвигах, славе, богатстве, любви. В меру умный, чересчур доверчивый, верящий в идеалы. Немного ловелас, но ради чести дамы готов жизнь отдать. Ненавидящий Темных, из-за козней которых божественный Свет не доходит до всех людей. Вот, поди ты, – прикипел к щенку старый Лев, будто к сыну. И эта дурацкая боль…
Долго вслушивался Лев Петрович, позабыв обо всем, боясь услышать последнее дуновение уходящего Иного Филиппа Ныркова. Но услышал слабенькое трепыхание сердца, уставшего, истерзанного болью, но живого. Даже чужую поддержку учуял, так вслушивался, оттолкнув от себя все остальное.
* * *
Между тем на подмогу тарутинцам пришел Бородинский полк, оттеснив англичан. Британцы отступили на пятьсот шагов и огнем своих штуцерников положили целые ряды русской пехоты. Артиллерия неприятеля тоже наносила чувствительный урон русским полкам. Из резервов подтянулись новые английские бригады. Но потерявшие почти всех офицеров ополовиненные русские полки раз за разом шли в штыковые атаки.
К девяти часам утра… «Всего-то! Когда же это закончится…» – пронеслось в голове Бутырцева, когда он бросил взгляд на свои карманные часы… наши установили до сорока орудий на Казачьей горке. Англичане, вновь овладевшие редутом номер один, тоже не отстали от русских – привезли в основательно порушенное укрепление три десятка пушек. Успели вовремя, и атака Охотского полка была в упор встречена шрапнелью британской артиллерии. К плотному туману добавился дым от орудийных выстрелов. Пришло время и этому полку показать, чего стоит русская пехота. Охотцы, в сотни глоток даже не выкрикивая, а рыча «ура!», взяли в штыки редут и успели заклепать девять орудий, прежде чем на них насели войска генералов Бентинка и Каткарта. Генерал Бентинк тут же был тяжело ранен, погибли двенадцать офицеров, но шотландская гвардия охотцев из редута выбила.
Селенгинский и Якутский полки в постепенно тающем тумане с новой силой навалились на первый редут, расстреливая и встречая штыками шотландцев в медвежьих шапках. Стоны раненых сливались в гул, заглушающий орудийную пальбу. Тела у разбитых строений громоздились в три слоя, там были еще живые люди, но никому не было до них дела. Те живые, которые еще держались на ногах, с остервенением пытались навалить поверх четвертый слой тел.
Охотский полк выбил британцев из второго редута.
Редуты несколько раз переходили из рук в руки. Голыми руками русские пехотинцы и британские гренадеры душили друг друга, хватали из-под ног камни и били ими друг друга, а то и просто кидали во врага. Повергнув противника, отыскивали упавшие ружья и сабли и били, кололи, рубили человеческие тела дальше.
Офицеры силой и криком останавливали бегущих обезумевших солдат, собирали вокруг себя, ставили под знамена и вновь вели в бесконечные атаки. Схватывались с неприятелем, орудуя саблями, кинжалами, а то и кастетами с дубинками.
Все было одинаково у русских и англичан.
Британцы подтягивали и бросали в бой последние резервы из ближайших бригад и дивизий. Генерал Каткарт дробил свою дивизию, поротно и побатальонно затыкая бреши в британской обороне. Герцог Кембриджский галопом носился по всем британским частям, еще не вступившим в бой, и собирал подкрепления.
Французы пока не вмешивались в битву, ждали приказа своего командующего. Отряд Горчакова, который еще со времен Балаклавского сражения стоял в долине перед Сапун-горою, в битве участия не принимал: лезть на приступ Сапуна казалось генерал-лейтенанту делом безнадежным. Полки Жабокрицкого отсиживались в Килен-балке, но несли потери от штуцерников, осыпающих их пулями сверху. Эх, если бы Меншиков и Жабокрицкий были решительнее!..
Лорд Раглан бросил остатки дивизии Каткарта на поддержку гвардейцев.
Уже проглядывало солнце, многие солдаты сбросили шинели. В традиционных красных мундирах англичане стали отличными мишенями для русских стрелков, которые неожиданно оказались в тылу британцев. Русские дали убийственный залп в спину красномундирников. Англичане оказались зажаты в плотном кольце. Практически никто из них оттуда не выбрался. Там же полегли последние генералы и офицеры. Джордж Каткарт был не согласен с планом однорукого Раглана, но приказ выполнил до конца. До своего конца – он получил пулю в лоб.
Мясорубка на пятачке продолжалась с попеременным успехом. Солдаты с обеих сторон изнемогали от усталости. Бутырцев, пытающийся выжить в этом аду, был вынужден убивать тех вражеских солдат, кто случайно налетал на него. Он не мог покинуть проклятое место – куда бы он ни двигался, все время попадал в крутую переделку. Он даже пробовал уходить с группами раненых, но все время приходилось с кучкой солдат защищать спины уходящих.
Многие солдаты просто валились на землю, прячась за какими-нибудь укрытиями, и офицерам не было никакой возможности заставить их подняться и идти на противника. Да и офицеров оставалось все меньше и меньше.
Постепенно среди русских наметилось движение вниз в долину, туда, откуда пришли. Люди исчерпали запас прочности, и было трудно просить их держаться. Никто не приходил им на помощь. «Где Жабокрицкий, где Горчаков? – отчаянно спрашивал пустоту Бутырцев. – Чуть-чуть нажать, и англичане побегут. Тогда русский клин между британцами и французами будет не выбить». Но не шли на подмогу резервы. Бутырцев знал наверняка, что силы есть, что они выделены для этого дела. Он даже знал, ментально пробившись к своему заместителю Суровкину, что на другом краю обороны в районе шестого редута отряд генерала Трофимова собрал на себя немалые силы французов, что солдаты Минского полка дерзко атаковали французские траншеи и овладели ими.
«Почему же нет подкреплений?» Этот вопрос занимал умы русских солдат.
IV
Англичане сумели погнать русских вниз, в долину. Упоение кровью достигло накала, сравнимого с чувствами взбесившегося вампира. Напрасно герцог Кембриджский отдавал приказы вернуться в строй. Его мало кто слушал.
В спину его отряду вышли русские батальоны, только что разбившие дивизию Каткарта. Кузен королевы Виктории сумел собрать последние остатки самообладания и вывел свой штаб из окружения. Ему это дорого обошлось – внук Георга III и тоже Георг, а именно Георг Вильям Фредерик Чарльз, герцог Кембриджский, граф Типперари, барон Куллоден, потерял лошадь, был ранен в руку, контужен и тронулся умом.
Бутырцев был своеобразным провидцем – случались у него редкие, не очень точные озарения. Узнав впоследствии от главы английского Дозора сэра Джеймса о несчастье, постигшем двоюродного брата королевы, Лев Петрович заявил, что не стоит переживать о не сложившийся судьбе страдальца. Что Duke of Cambridge в будущем станет фельдмаршалом и главнокомандующим британской армией, первым, кто займет через многие десятилетия этот пост после фельдмаршала семи стран великого Веллингтона, победителя при Ватерлоо. И совсем в далеком будущем мелькнуло перед внутренним взором Темного молодое лицо очередного Duke of Cambridge по имени Уильям, в день свадьбы уже принца Уэльского.
* * *
К этому моменту у англичан оставалось не более девяти тысяч человек живой силы, но наконец-то соизволили вступить в бой французы. Силами, примерно равными общей численности англичан. Русские полки, потерявшие до трети личного состава, все же собрались для удара по «туркам», за которых солдаты приняли африканские части французов. Якутский и Охотский полки мощной фронтальной атакой сумели потеснить врага, отбили два орудия. Селенгинский полк насел на англичан на левом фланге.
Бутырцев опять не смог уйти из наступающих колонн и был вынужден принять участие в этой безумной попытке переломить ход битвы в пользу русских.
Но переломить не получилось. Не было подкреплений, военачальники дружно устранились от принятия решений. Корпус П. Д. Горчакова, усиленный 12-й дивизией генерала Липранди, бездействовал в долине. Причем Петру Дмитриевичу дали всю конницу севастопольской армии: три драгунских полка, сводный полк улан, два гусарских полка и десять сотен казаков. Двадцать две тысячи личного состава и около девяноста орудий. Князь Горчаков ждал приказа от другого князя, Александра Сергеевича Меншикова, который в свою очередь полагал, что корпусной командир сам догадается принять решение об атаке.
Генерал Осип Жабокрицкий, участник сражения под Лейпцигом и Венгерского похода, тоже так и не ввел силы своих резервов в сражение.
Другой русский генерал, Данненберг, не смог собрать разбитые полки погибшего в начале дела командующего одной из двух колонн русских генерал-лейтенанта Федора Ивановича Саймонова, приказал отступать и спокойно уехал в Севастополь. Погибли несколько полковых командиров и многие обер-офицеры. Управлять войсками было некому. Владимирцы ретировались в панике, оставшись без своего полковника Дельвига, получившего ранение.
Об этом Бутырцев узнал позже. Пока что он отступал в арьергарде среди перемешавшихся батальонов тарутинцев и бородинцев. Колонны медленно ползли вниз к бухте, унося раненых и забрав с собою всю артиллерию, не потеряв ни одного из шестидесяти четырех орудий, бывших в деле, ни одной целой фуры. Стекались к мосту, к плотине на реке Черной. По ним вели огонь английские орудия. Британцы и французы то и дело норовили атаковать. Тогда русские разворачивали фронт и давали отпор, огрызаясь до последнего. Легкораненые в большинстве своем не покидали строй. Через головы арьергарда вела огонь по врагу дальнобойная артиллерия пароходов «Херсонес» и «Владимир».
* * *
Через несколько недель сэр Джеймс даст Бутырцеву почитать номер лондонской газеты «Морнинг кроникл». Корреспондент писал об этом отступлении: «…в их рядах незаметно было ни малейшего колебания и беспорядка. Поражаемые огнем нашей артиллерии, они смыкали ряды свои и храбро отражали все атаки союзников, напиравших на них с фронта и фланга. Минут по пяти длилась иногда страшная схватка, в которой солдаты дрались то штыками, то прикладами. Нельзя поверить, не побывав очевидцем, что есть на свете войска, умеющие отступать так блистательно, как русские.
Преследуемые всею союзною полевой артиллерией батальоны их отходили медленно, поминутно смыкая ряды и по временам бросаясь в штыки на союзников. Это отступление русских Гомер сравнил бы с отступлением льва, когда, окруженный охотниками, он отходит шаг за шагом, потрясая гривой, обращает гордое чело к врагам своим и потом снова продолжает путь, истекая кровью от многих ран, ему нанесенных, но непоколебимо мужественный, непобежденный».
V
Страшны были потери обеих сторон. Герцог Кембриджский, сказавший после первого сражения, когда экспедиционные войска коалиции сбили русскую армию с позиций на берегах Альмы: «Еще одна такая победа, и у нас не останется армии», даже не мог себе представить, что даже не за победу, а за удержание статус-кво можно заплатить такую высокую цену.
В тот день в английском лагере повсеместно был слышен плач овдовевших британских женщин, сопровождавших своих мужей-солдат в этот бездушный и гибельный Крым.
Русских солдат полегло больше, чем солдат союзников. Поле боя было усеяно не только трупами, но и тяжелоранеными. Англичане, собрав тела своих офицеров, подобрав своих раненых, несколько дней хоронили погибших. Русских раненых, которых во множестве находили среди камней и кустов, сносили к палаткам лазаретов, где большинство испускало дух, так и не дождавшись помощи. Медицинская служба англичан была поставлена из рук вон плохо и испытывала страшный недостаток во всем.
Русских хоронили в общих могилах, стаскивая трупы и сваливая в ямы как попало. Для этих работ британцы в основном использовали турок. Людей не хватало, и союзники просили Меншикова помочь похоронными командами. Князю после неудачи дела, которое он так любовно планировал и на которое делал основную ставку, было уже не до покойников, он и живыми-то не сильно интересовался. Все знающий сэр Джеймс поведал Бутырцеву, будто русский главнокомандующий заявил, что по правилам ведения войны павших хоронит тот, за кем осталось поле боя.
Бутырцев уговорил глав Дозоров сделать вылазку на поле боя и лично осмотреть его. Даже на третий день здесь было слишком много неубранных трупов, в большинстве своем русских солдат. Тела лежали в самых причудливых позах – смерть не старалась быть красивой. Этот в последние мгновения жизни цеплялся за землю, как за последнюю надежду, а тот умер с такой гримасой боли, что смотреть было жутко. У другого в руке был обломок ружья с измочаленным прикладом, его погибший товарищ лежал рядом, зажав в руке булыжник, повернув к небу голову с отсутствующим лицом. Сэр Джеймс вскользь и весьма холодно заметил, что русские добивали раненых англичан штыками. На что Лев Петрович ответил, что русские штыковые раны оставляют мало шансов выжить даже при хорошей медицинской помощи, и чтобы солдаты противника не мучились, русские их милосердно добивают. В отличие от гуманных союзников, которые просто оставляют русских раненых умирать на поле боя, даже не озаботившись напоить их.
Осмотрели место тщательно, в мире настоящем и в Сумраке. Ничего, кроме следов боли и страдания, не нашли.
Бутырцев все же вынес из этой скорбной местности троих обнаруженных среди тел умирающих русских солдат, до которых никому не было дела. Сэр Джеймс позволил Льву Петровичу забрать их с собой. Даже выделил двух турок в помощь. Как он себе представлял их переноску? Ничего, Бутырцев справился с этим за две ходки чуть ли не к бухте. Третья не понадобилась – отошел страдалец.
Как ни старались тщательно подсчитать погибших и раненых, но с точностью хотя бы до десятков человек низшие чины учтены не были: тот пропал без вести, другой объявился в плену, этот был доставлен в лазарет безымянным и там скончался. Военачальники всех армий, подавая рапорт наверх, не сильно торопились огорчить ни русского императора, ни английский парламент, ни Наполеона III. Командующий британскими силами Раглан, дабы сразу не ошеломить британское общественное мнение, дал несколько последовательных депеш, уточняя потери, увеличивая их в большую сторону. Британия содрогнулась, а лондонские газеты впоследствии утверждали, что генерал так и не решился привести настоящее число.
Через месяц де Сен-Тресси рассказал Бутырцеву, что Наполеон III тоже подсушил официальные списки потерь, дабы избежать потрясений на бирже и не смущать французов. Более того, в честь «большой победы» был устроен салют из пушек у Дома инвалидов. Прах маршала Сент-Арно, начинавшего крымскую кампанию для французов, лежал рядом на кладбище при тамошней церкви в компании двух величайших полководцев Франции: Тюрення и Наполеона.
Считалось, что у русских убиты и ранены 10,6 тысячи солдат, у союзников – 5,7 тысячи, из них 4,7 тысячи англичан. Еще одна тонкость состояла в том, что штуцерная скоростная пуля-дура если не убивала русских солдат, то во многих случаях оставляла чистый раневой канал, позволяющий надеяться на благополучный исход лечения. Русский штык-молодец выворачивал противнику потроха и ливер. Пережить такое ранение было делом практически невозможным. Так что значительная часть раненых у интервентов впоследствии скончалась. Тем более что дальнейшие события зимы сложились для осаждающих самым печальным образом.
Офицеров погибло с обеих сторон в Инкерманском деле почти одинаково: двести шестьдесят три человека у союзников (в том числе семнадцать Иных), двести восемьдесят девять у русских (пять Иных). Перекос по потерям Иных был все из-за того же: потомственной аристократии у англичан среди офицерства было гораздо больше, чем в русской армии. По генералам у русских было преимущество: шесть погибших против одиннадцати у союзников.
Не пережил эту битву ветеран, любимый адъютант Веллингтона, участник сражений с Наполеоном под Лейпцигом и при Ватерлоо, подавивший Канадское восстание и победно закончивший в Капской колонии войну с кафрами в 1852-м Джордж Каткарт, Светлый маг шестой степени. Пуля нашла его голову, когда он собрал разрозненные части своей бригады и повел их на якутцев. Обычная пуля, как установили Дозоры.
Среди нижних чинов полегли по пять Иных с обеих сторон.
Армия союзников так и не решилась на новый штурм города до наступления зимы, хотя их было 60 тысяч против 45–50 тысяч русских.
Глава 11
I
Второго ноября 1854 года ранним утром, затемно, Лев Петрович отправился в Балаклаву к лорду Джеймсу – дозорные договорились поочередно проводить совещания в штаб-квартире каждого из объединенных Дозоров. С одной стороны – делают общее дело, с другой – надо же поглядеть, как заклятые друзья устроились, вдруг прояснится какая-то мелочь. В том, что каждый Дозор станет преследовать в Севастополе свой интерес, Бутырцев не сомневался с момента получения задания. Было понятно, что дозорные будут по возможности покрывать нарушителей Договора из числа своих Иных и пытаться обвинить неподконтрольных. Все это отчетливо проявилось после Инкерманского сражения. Мясорубка была страшной, сорвались, не соблюли Договор несколько Иных. Был наказан лишением магии на пятьдесят лет русский унтер-офицер Бородинского полка, прикрывший магическим щитом своего поручика. Аналогичному наказанию подвергся французский солдат из корпуса генерала Боске, из зуавов, сумевший залечить смертельные раны своим двум товарищам – обычным людям. По требованию Инквизиции развоплотили шотландского гренадера-оборотня, в момент смертельной опасности перекинувшегося в медведя и задравшего насмерть троих русских солдат. Дозорным по горячим следам пришлось подчищать память свидетелям этого преступления Иного.
Рассмотрели и дело русского капрала-оборотня, того, который доставил Ныркова в госпиталь. Нашлись свидетели, видевшие, как он по двое-трое раненых за раз из Килен-балки вытаскивал и отводил, относил на дорогу к бухте. Когда капрал предстал перед судом, всем – серым, белым, черным и прочим судьям – стало понятно, что этому дядьке даже оборачиваться не надо было – богатырь мог бы и четверых по ровному месту унести. Единственный слабый целительный амулет он потратил на дозорного – не дал Ныркову потерять чересчур много крови. Пришлось отпустить русского.
Разобрали по косточкам еще много мелких магических вмешательств, за которые наказали мягко, но потом Дозоры долго сводили баланс – кто кому и сколько должен разрешить ответных действий.
Бутырцев был против чересчур суровых наказаний, в частности, он считал, что оборотням трудно контролировать себя в пылу боя, и на британца можно было просто наложить «путы» и лишить магической подпитки, чтобы он хотя бы здесь, на войне, не мог перекидываться. Да и всех известных оборотней можно «спутать» заклинаниями. Но Инквизиция решила, что нельзя лишать свободы выбора даже таких низших Иных, а Темная часть Дозоров поддержала в этом Серых. Циник де Сен-Тресси потом утверждал, что на самом деле все упирается в дороговизну «путающих» заклинаний: тратятся редкие амулеты, расходуется много накопленной Силы. Кто же пойдет на такое ради каких-то оборотней? Но вампиров пришлось удалить с театра действий: убрать из армии и отослать по домам. Одуревающие от крови упыри наливались Силой и становились неуправляемыми.
Но в чем заключаются скрытые интересы, что является истинной целью Инквизиторов и верхушки собравшихся здесь дозорных, Лев Петрович, к своему стыду, до сих пор не мог даже предположить, тем более доложить Шаркану. А московский начальник настаивал: ищи, рой землю носом, Ахрон, провоцируй – пусть противник раскроется.
Как провоцировать? Чем? Подойти к лорду Джеймсу и сказать: я все знаю? Предложить французскому приятелю якобы найденный в глубине Крымских гор артефакт? В упор спросить коварного турка, скольких Иных из крымских татар он нашел и завербовал? Устроить покушение на кого-то из Инквизиторов? Что это даст? Джеймс пожмет плечами, Шарль потребует предъявить находку для оценки, Мустафа… Допустим, он скажет, что Иные-татары – его старинные друзья, с которыми он вспоминал детство босоногое, пил чай и кушал жгучую самсу из тандыра. Серые проведут облаву на покусителя или допрос с выворачиванием мозгов того, чьи магические следы обнаружат. Конечно, можно толковое покушение организовать, такое, что и следов не найдут, главное – повод для допроса-мозголома не давать. Но в чем смысл этого? Нет, ничего толкового на ум не приходило. Может быть, потому, что разум занят постоянной мелкой работой?
В помощники в этом расследовании никто из русских дозорных не годился. Оселок, на котором Лев Петрович оттачивал свои умозаключения – Светлый Нырков, – лежал после серьезного ранения в госпитале, слишком усердно его лечить магией Инквизиция не разрешила. Жив? Подлатали вы его? Хватит целительства, пусть дальше сам, нечего магический фон заклинаниями портить. Филипп маялся в госпитале на Северной стороне, представление его к ордену за участие в Балаклавском деле ушло в столицу, а у Бутырцева не хватало времени навестить страждущего. Но Лев Петрович лелеял надежду, что барышня, которая принимала раненого мичмана в госпитале, не останется равнодушной к страданиям юного… Филиппа. Интуиция опытного Иного, в свое время потратившего немало сил в амурных битвах, подсказывала ему, что между молодыми людьми сверкнула искорка взаимной симпатии.
Обо всем этом думал Бутырцев, проезжая в предутренней темноте через многочисленные русские, французские, английские посты в Балаклаву. Механически он то прикрывался сферой невнимания, то натягивал на себя личину, то читал в памяти караульных пароли и отзывы – все это для него было делом простым и обыденным.
Зато погода доставала. Конец октября выдался не просто ненастным – противным до невозможности. Затяжные дожди расквасили глинистые севастопольские дороги, разбитые тяжелогружеными фурами. Траншеи наполнились водой по колено. На батареях и бастионах, где ежедневно ядра и бомбы перепахивали грунт, а каждую ночь велись земляные работы – ремонт дневных повреждений, земля превратилась в болото. К тому же стали задувать холодные ветра с моря, а по ночам дождик оборачивался колючим злым снегом. Русские караульные мерзли, что уж говорить о союзниках, особенно турках.
Адъютант Меншикова обмолвился, что Государь в одном из своих писем светлейшему писал, что надеется, что осенние шторма, издавна известные плавающим в Понте Эвксинском нациям, изрядно затруднят союзникам подвоз припасов и снаряжения, а то и потреплют их флот.
«На бога надейся, да сам не плошай!» – напомнил в тот день опытный сухопутный вояка Бутырцев излишне восторженному адъютанту.
II
Сейчас тоже дул юго-западный порывистый ветер, и холодные колючки снежного дождя впивались в лицо всадника. Бутырцев плотнее закутался в шинель и надвинул фуражку на самые уши. Но ветер не унимался, становился настойчивее и нахальнее. Барометр на метеостанции, что была оборудована на Павловском мысу между Севастопольской и Доковой бухтой, падал третий день подряд, что говорило о приближающейся буре. Дернул же его черт за язык, когда он предложил устраивать совещания с рассветом, чтобы подводить итоги дознаниям, которые дозорные обычно устраивали в войсках по ночам. «Надо же, в Ночной Дозор записался!» – Бутырцев даже рассмеялся этой очевидной нелепости.
Выезжая через Сапун на дорогу, стекающую со склона горы змейкой вниз, Лев Петрович обострившимся зрением посмотрел в сторону Балаклавы. Увиденное его не порадовало. От невидимого отсюда городка, спрятавшегося в узкой долине между скалистыми высотами, и до Кады-Киоя раскинулись конусы армейских палаток англичан и отчасти турок. Сейчас они выгибались ему навстречу, то тут, то там распахивая полог и трепеща полотнищами на усиливающемся ветру.
Кобыла Бутырцева уже с трудом шла против стремительного воздушного потока, который вскользь бил ей в правый бок, норовя своротить с дороги, сбросить вниз со склона. Лев Петрович припомнил простое заклинание воздуха и окутал себя вместе с животиной невидимым мешком со спокойной атмосферой. Лошадка благодарно вздохнула и пошла резвее. Маг опять посмотрел в сторону Балаклавы. И обомлел.
Всякое он повидал в своей жизни: магические битвы, закончившиеся ураганами и бурями, воронку вихря, обещавшего проглотить город, тонущий в волнах град Петра, рушившиеся скалы и взрывающуюся гору, когда верхушка новорожденного вулкана взлетает в воздух, и на ее месте в клубах пепла и дыма начинает расти огненный столб. Но такое он видел первый раз.
Со стороны Балаклавы выпорхнули и понеслись стаей белокрылых… простыней палатки с мелкими пташками – листами бумаги. За ними катились, периодически перепархивая, а то и воспаряя, предметы, совсем не склонные к полетам: бочки, тюки с сеном, оторванные ветки деревьев, обломки досок, даже камни. Вал из вещей катился по долине к северу. Наперегонки неслись, стараясь опередить друг друга, небольшой котел и барабан. Косяк кур, выметенных ураганом из непрочного сарая, летел вслед одуревшему барану, истошно кудахча. Последним из птичьего племени несло петуха. Перья хвоста кочета задирались до самой головы. Куриного предводителя крутило в воздухе, но он молчал.
Почему-то молчание петуха окончательно добило Льва Петровича. Он плотнее запахнул воздушный кокон и продолжил свой путь в Балаклаву, из которой ураган со всей очевидностью решил вымести все добро в сторону русских позиций у Чоргуни.
Ураган быстро пронесся и ушел дальше через Мекензиевы горы на север, оставив после себя недобрый ветерок. Можно было снять заклинание. Небо посветлело, солнце выглянуло в разрывы между рваными клочьями облаков. На сердце и в воздухе потеплело, лошадка перешла на рысцу. Вот уже и край лагеря, и до Балаклавы рукой подать.
Тут только Бутырцеву открылась полная картина разрушений.
Устоявших палаток практически не было. Сараи, бараки, склады стояли без крыш. Те, что уцелели. Повсюду валялись вещи, снаряжение: кастрюли и кружки перемежались тряпками, в которых с трудом угадывались одежда и белье. Врытые в землю столы были опрокинуты, нелепо уставившись в небо облепленными землей ножками, стулья громоздились кучами, будто их было решено отправить на дрова. Посреди дороги лежали туши овец – небольшую отару, которую выгнал на дорогу ураган, прибило поваленными высокими пирамидальными тополями, опрокинутыми, как неустойчивые свечи в канделябре.
Ошеломленные люди приходили в себя, пытаясь понять, где искать свой скарб и где же теперь жить.
Но налет урагана оказался всего лишь увертюрой к симфонии стихии.
Сначала с юго-запада, из-за скалистых гор, окружающих городок, вслед первому порыву надвинулись тучи. Точнее, одна большая черная сердитая донельзя ТУЧА. Подошла, ощетинилась заледеневшими змеями молний и начала бить ими по земле, бухте, горам. В сгустившейся тьме она зверствовала, освещая все вокруг, грозясь погубить огнем. Поджечь ничего не смогла и тогда обрушила на Балаклаву страшный ливень. Вода валилась вместе с небом на землю, а холодный ледяной ветер загибал потоки вдоль земли и бил этими струями все, что еще пыталось устоять. На земле воцарился сумрак. Не тот, невидимый людскому обычному глазу, а обычный. Но уж очень пакостный.
Бутырцев всерьез забеспокоился о себе и лошади. Подпер заклинанием уцелевшую стену какого-то сарая, затащил на подветренную сторону кобылу, сам привалился спиной к боку животного и выставил защитный полог в сторону ветра. Через несколько минут к нему в укрытие набилось около десятка английских солдат во главе с сержантом. «Будто овцы в кошаре, непогоду пережидаем», – подумалось Льву Петровичу.
Порыв ветра принес несколько досок и кинул их на головы людей. Обломанный занозистый край доски съездил Бутырцеву по шее и чуть не оторвал ухо. Маг плюнул на всякую маскировку и подпер еще одним заклинанием конструкцию из стены и воздушного шатра. Теперь он понимал, как погибли овцы на дороге. Буре было не трудно устроить этакое.
Но так же легко могли погибнуть люди и Иные – уж очень свирепа была стихия. Очень? Необычайно? Бутырцев ушел в себя, слушая магический фон. Он даже позволил себе по-быстрому заглянуть в Сумрак.
Сумрак кипел, яростный ураган был и в нем. Не такой страшный, как в обычном мире, но не менее разрушительный. Целых домишек среди атмосферной каши не оставалось. Громоздились скалы, угадывались фундаменты древних храмов, остатки крепостных стен давних эпох были обозначены внушительными рядами камней, стояли пеньки от бревен частокола военного лагеря. Как бы еще не римской центурии.
И ветер: кинжально острый, холодный. И вода в воздухе: забивающая легкие влагой, удушающая, холодная. В Сумраке было нехорошо. Но чьего-либо присутствия или непонятных рукотворных чудес не чувствовалось. Только привкус соли на губах.
Бутырцев поспешно вынырнул в обычный мир, оказавшись где-то под брюхом лошади, придавленный трясущимися от холода телами солдат в насквозь пропитанном водой обмундировании. С одной стороны его лягнули, с другой кто-то заехал ему локтем в бок. Похоже, что в его укрытие набились еще люди. «В тесноте, да не в обиде? Как бы не так», – решил Лев Петрович.
Он выбрался из этого клубка тел, пытающихся остаться на ногах и сохранить тепло. Вывел лошадь, мгновенно создал вокруг нее полноценный защитный кокон, вскочил в седло и медленно двинулся к домику, где остановился сэр Джеймс. Бутырцев еще ни разу не был в штаб-квартире английского объединенного Дозора, но резонно полагал, что британский первостатейный маг позаботился о крепости своего дома.
Удаляясь от спасительной стены, Бутырцев быстро вычеркнул из памяти собратьев по укрытию память о себе. Подумал, не стоит ли вообще убрать защитный полог, но решил быть великодушным. «Имеет ли Темный право побаловать себя милосердием?» – задал он себе вопрос из курса подготовки неофитов. И дал грамотный ответ: «Темный имеет право на все, что ему хочется!» Прожив более полутора веков, он до сих пор никак не мог однозначно решить: эта сентенция – глупость беспросветная или чистая правда?
Проезжая по Балаклаве, Бутырцев видел, что натворил и продолжал вытворять ураган – по сути, английский лагерь превратился в огромную мокрую кучу изломанных вещей. Больше всего его поразили раненые британцы, лежавшие под насквозь пропитанными водой одеялами в тех местах, где с трудом можно было угадать стоявшие там еще ночью палатки лазарета. Они привязались к койкам, но ураган так и норовил перевернуть эти лежаки и сбросить людей в лужи. И этому страшному потоку воздуха и воды частенько удавалось сбивать людей с ног, катить несчастных по земле, разбивая головы и ломая конечности.
Да что там люди! Ядра катались по земле, как будто невидимый великан играл в шары.
Пришедшее на ум сравнение опять повернуло мысли Бутырцева. Маг снова вслушался в магический фон, потом еще раз заглянул в Сумрак. «Кто здесь? Зачем ты это творишь?» – вложил он Силу в брошенный наугад вопрос. На этот раз что-то отозвалось на его призыв. Но так невнятно, так глухо, что дозорный не мог бы уверенно это подтвердить.
Почему он выделил этот причудливый звук ветра среди прочей какофонии звуков стихии? Вот сейчас буря вообще разрыдалась по-человечески. Но он понимает, что это выла всего лишь природная стихия.
Нет, не было доказательств магического происхождения или сознательного усиления происходящего кем-то из владеющих магией такой интенсивности.
До берега бухты Бутырцев не добрался, среди зданий определив по наложенным заклинаниям штаб-квартиру британского объединенного Дозора. Впрочем, было понятно, что это и есть прибежище сэра Джеймса – домик был единственным неповрежденным среди ряда таких же недавних построек. Но на взгляд обычного человека он тоже стоял с покосившейся крышей.
Лев Петрович ментально связался с Фюссберри, и сэр Джеймс впустил его в дом. Внутри было несколько небольших комнаток – тесновато для Дозора даже с учетом того, что часть дозорных квартировала в полках. Бутырцеву самому было нечем похвастаться, но у него все же был обустроенный для Дозора пакгауз в Адмиралтействе. Вспомнив о нем, Лев Петрович тут же задумался: «А как там в Севастополе? Надо бы связаться с Суровкиным».
– Полагаю, что Севастополю, да даже и французам достается от бури гораздо меньше, чем нам здесь, в Балаклаве, – ответил сэр Джеймс на невысказанный, но очевидный вопрос Бутырцева.
– Да, я видел своими глазами…
– Увы, Лев, вы наблюдали только малую толику.
Удрученный вид невозмутимого сэра Джеймса заставил русского мага внимательнее вслушаться в слова британского коллеги.
– Вы даже не представляете себе, что сейчас творится на море…
Только тут Бутырцев понял, что, пораженный происходящим в долине и в Балаклаве, он действительно забыл о море.
III
Когда они с сэром Джеймсом и двумя его дозорными подходили к бухте, то издали увидели угрожающе раскачивающиеся верхушки мачт. Даже в бухте, отлично защищенной от волнения, море изрядно буянило, раскачивая пришвартованные парусники и пароходы. Матросы с трудом удерживались на палубах, цепляясь за леера и канаты. Ураган не пощадил многочисленные транспорты, стоящие в бухте, и раскидал груды грузов на берегу. Даже ящики с гвоздями валялись разбитые, а ядра раскатились из пирамид, в которые они были сложены. В воде вперемежку с обрывками парусов и обломками такелажа плавали доски, колотя в борта прыгающих на волнах судов.
Больше всего к этой картине подходило слово «хаос».
Но не по этим судам болела душа сэра Джеймса. Бутырцев прекрасно его понимал: если в закрытой бухте творится такое, что же происходит там, на рейде, где должны стоять на якоре транспорты, ожидающие разрешения на разгрузку в бухте? Какова судьба кораблей и судов, которым просто не хватило места в тесном для такого количества плавсредств заливе? Что с моряками?
Сэр Джеймс накрыл дозорных воздушным коконом, и небольшая группа двинулась против ветра к башенке, стоящей на скалах у входа в бухту ниже полуразвалившейся генуэзской крепости.
Идти было тяжело, ветер вбивал воздух и море в извилистое, зажатое скалами ущелье Балаклавской бухты плотнее, чем артиллеристы трамбуют банником пыжи в жерло орудия.
Извилистой тропой, вырубленной в горе, они выбрались к открытому морю на отвесный склон и замерли, потрясенные.
Море кипело, бушевало, стараясь как можно лучше перемешать небо и море. Валы грязной воды один за другим накатывались на скальные стенки берега и разбивали о них все, что сумели доволочь до бездушного орудия казни: мачты, бревна, чемоданы, ящики, тюки, людей… Срывали с якорей суда и били их вместе с моряками о камни до тех пор, пока от несчастных не оставался только самый непотопляемый мусор. Спасательные команды пытались бросать веревки живым, которых волны подтаскивали к этим беспощадным стенам. Редким счастливчикам удавалось выжить и подняться наверх.
Небольших суденышек не было видно на рейде, скорее всего, их обломки давно покоились на дне. Крупные суда еще боролись за свою жизнь, но буря громила и их. Ничего нельзя сделать со стихией такой силы, и эта беспомощность угнетала опытных магов Фюссберри и Бутырцева.
На скалах, кроме спасательных партий, были люди, наблюдавшие за трагедией, развернувшейся на море. Ветер пытался сбросить их вниз, всем приходилось цепляться за каменные выступы. Седоусый провяленный ветрами английский офицер торгового флота на вопрос сэра Джеймса, что происходит, ответил коротко:
– Ад.
Помолчав, очевидец рассказал жуткие вещи, выкрикивая короткие фразы слушателям чуть ли не в уши. Только так можно было разговаривать, рев бушующего моря перекрывал все звуки, а ветер уносил даже те, которые рождались в непосредственной близости от слушателя.
Первым из больших кораблей, которым, казалось, ничто не может угрожать, сорвался с якорей, разбился и пошел на дно американский транспорт «Progress», зафрахтованный англичанами для перевозок. Вслед за ним разбился английский парусник «Resolute», полный дорогих грузов. Капитана выбросило волной за борт, но он сумел уцепиться за конец, болтавшийся за кормою. Именно кормою судно припечатало к скалам.
– Я подумал, что буря специально… хотела убить капитана… чтобы он не увидел… как гибнет его судно.
Видавших виды дозорных передернуло от слов старого моряка. Лев Петрович припомнил, что в 1839 году у берегов Кавказа случилась подобная буря, которая разбила в щепы несколько российских военных судов и почти пятьдесят мелких, по преимуществу торговых. Но сам он этого не видел, а тут на его глазах творилось нечто еще более масштабное, грандиозное. Убийственное и безжалостное.
Тут же сорвало с якорей и понесло в их сторону еще одно американское парусное судно – «Wanderer». Ветер и волны быстро домчали его до берега, слегка приподняли и начали методично бить о скальную стену. Спасатели кидали веревки экипажу, но, даже ухватившись за конец, удержаться не смог никто. Шансов выжить у моряков не было…
– Именно так погиб «Резолют», – прокричал дозорным моряк.
* * *
Буря не собиралась утихать. С пугающей методичностью гибли суда. Английский морской волк только успевал креститься и озвучивать названия:
– «Kenilwoth»… «Peltoma»… Прими, Господи, души моряков…
Бутырцев магическим зрением вгляделся в разбушевавшееся, воистину черное море. На паровом судне «Vesuvius» срубили грот-мачту, и оно еще держалось на своих якорях. Без мачт болтались щепками среди штормовых валов паровой «Melbourn» и несколько транспортов. Моряки сбрасывали в море все, что могли, в попытках облегчить суда и уйти в море. Кое-кому это удалось.
Лопались якорные цепи, сильные порывы ветра срывали моряков с палуб, и они исчезали в огромных волнах. Пароход «Niger» отчаянно дымил, пытаясь помочь якорям машиной. Другой пароход, «Avon», ранее столкнувшийся с «Kenilwoth», пошел в Балаклавскую бухту. Только страшная участь уже разбившихся судов могла заставить капитана попытаться пройти в такую бурю узкий S-образный вход в бухту. Бутырцев попятился назад по тропе, чтобы наблюдать, удастся ли отчаянному экипажу смелый замысел.
«Avon» сумел войти в битком забитую гавань. Но и в бухте дела обстояли невесело, стоящие борт о борт суда еле удерживались на швартовах. Ворвавшийся пароход начало носить по бухте. Он сталкивался с другими судами, наваливаясь на них, круша борты и сшибая рангоут с небольших парусников.
Бутырцев искренне порадовался тому, что хоть кто-то спасся, и вернулся к дозорным. В море на глазах англичан разыгрывался следующий акт трагедии – на скалы несло новейший, этого года постройки, английский пароход «Рrinсе», который английское Адмиралтейство приобрело для перевозки грузов и войск за более чем сто тысяч фунтов. Это было современнейшее железное судно длиной более 300 футов и с машиной невероятной мощности – в 300 лошадиных сил. На днях Лев Петрович издалека видел стоящий в море однотипный пароход «Jason». Систер-шип «Принца», как говорят англичане, не произвел на него впечатления. Скорее всего из-за расстояния. Но сейчас вид прекрасного мощного судна, которое ничего не может поделать с морским чудовищем, тянущим его к гибели, словно быка на бойню, очень впечатлил много повидавшего мага.
Да что там Бутырцев! Все, кто видел это неотвратимое движение колеса рока, застыли в безнадежном ожидании. Никто уже не верил в счастливый исход драмы.
Бутырцев оглянулся на Фюссберри.
Раскрасневшийся, мокрый от дождя и долетающих до них брызг сэр Джеймс потерял всю свою невозмутимость, нервно кусал губы. Пальцы его правой руки лихорадочно двигались, сплетая какое-то сложное заклинание, а в левой он держал амулет, немалую мощь которого сразу же оценил русский маг. Было понятно, что сэр Джеймс еще и собирает Силу, чтобы вложить ее в свою попытку спасения «Принца».
Англичанин призвал своих дозорных объединить усилия и помочь судну выстоять. К Бутырцеву он с этой просьбой не обратился.
Лев Петрович пожал плечами, он не видел надобности помогать британцам: ни судну, ни морякам, как бы ни было ему жаль людей. Более того, это грубое вмешательство в сугубо человеческое дело заслуживало разбирательства Инквизицией и серьезного наказания британских дозорных. Он вслушался в магический фон. Там тоже все ревело и трещало. Шагнув в Сумрак, Бутырцев обомлел – в соленой мокрой тьме кто-то гигантский ревел ему в лицо. От неожиданности Темный присел и упал на бок, уходя с линии возможного удара, – старая привычка, пару раз спасшая ему жизнь. Доброе ведро морской воды влепилось ему в лицо, и он на мгновение прикрыл глаза. Это действительно было мгновение – какая-то доля секунды, но он тут же заставил себя смотреть. Ничего необычного уже не было в Сумраке: обычная серость, свинцовые тучи над грязными волнами вяло бушующего моря. Но оставшийся на окраине сознания странный привкус сущности исчезнувшего гиганта был эму знаком. Русский Темный маг, где-то в глубине своей души даже чернокнижник, был твердо уверен, что встретился со Светлым гигантской мощи. Если не с самим Светом.
Это было очень странно, непонятно, не поддавалось логическому объяснению. Но Лев Петрович, успокаивая себя после мимолетной встречи с неведомым, решил, что Свет можно увязать с тем, что делает сейчас сэр Джеймс. Англичанин попросил помощи у первооснов?
Больше ничего необычного в Сумраке не было, и русский маг вернулся в обычный мир, ставший к тому моменту с головы на ноги.
Море опрокидывало «Принца» и раз за разом било красавец-пароход о скалы с такой очевидной жестокостью, с такой человеческой ненавистью, что Лев Петрович поразился: за что?
Железный корпус долго не продержался, вмятины в бортах на глазах превращались в дыры с рваными краями. Сорвались с места и исчезли в море трубы и надстройки, пар из недр парохода окутал погибающее судно. Какое-то время море еще звучно крушило железный остов парохода о скалы, дробя на более мелкие части, потом и они скрылись под водой.
Иногда среди волн и плавающих у берега обломков мачт, досок, тюков сена и одежды, сундуков и мебели показывались головы моряков. Иногда до людей на скалах даже доносились крики несчастных. Самым удачливым случалось даже зацепиться за скалы, подняться выше волн, которые продолжали тянуться за человеческими фигурками, хватая их, срывая со скальной стены и бросая вниз на камни и обломки судов.
Но ничто уже не могло помочь обреченным людям.
Бутырцев недоуменно посмотрел на сэра Джеймса: на что же направлены усилия английского Светлого, если не на спасение людей? И с удивлением понял, что Фюссберри до последнего пытался спасти пароход, но не смог противостоять стихии. Энергия бури была много больше той Силы, которую смог собрать Иной.
«Была ли эта буря только природной? Или так: была ли эта буря природной?» – спросил себя Бутырцев. Если бы не это непонятное первое мгновение, когда он вторгся в Сумрак, его ответ был бы однозначным: буря – дитя природы. Но любое, даже такое невнятно обоснованное сомнение, как сейчас, он привык всегда укладывать на чашу весов с надписью «против». Возможно, там появятся и более тяжеловесные доводы.
* * *
На скалах радостно закричали – удалось поднять на веревках сразу двух моряков. Сэр Джеймс поспешил к ним, ему явно не терпелось о чем-то расспросить спасенных. «О чем он так волнуется? О каких сокровищах? Что было на борту злосчастного парохода?» – задал себе новый вопрос Бутырцев и подкинул малюсенький довесочек на пока еще практически пустую чашу весов.
IV
После гибели «Принца» сэр Джеймс не стал более задерживаться и наблюдать за продолжающейся трагедией на море. Буря начала стихать, дождь давно прекратился, ветер угомонился. И только море еще бушевало, стараясь унести на дно как можно больше этих жалких паразитов, плавающих по его поверхности. Еще несколько судов были потоплены, как «Rip Van Winkle» и «Maltese», или сильно повреждены, как «Vesuvius» и «Retribution», к тому же потерявший значительную часть экипажа.
* * *
По дороге в Балаклаву сэр Джеймс молчал, уйдя в себя. Казалось, что Светлому абсолютно безразлично море людского страдания, затопившего городок. Люди потерянно бродили по колено в грязи между луж, пытаясь собрать имущество, восстановить те палатки, которые не унесло, и отремонтировать домишки, у которых уцелели хотя бы стены. Проходя мимо лазарета, Лев Петрович видел и койки с умершими, не пережившими бурю ранеными и больными, и скучившихся мокрых и промерзших живых пострадавших, многим из которых, похоже, тоже оставалось недолго мучиться.
* * *
К двум часам пополудни небольшая команда английского Дозора вместе с Бутырцевым добралась до штаб-квартиры в Балаклаве. Там их ждало краткое сообщение от де Сен-Тресси о том, что лагерь французских экспедиционных войск в маленьком Париже, или попросту в Камышах, немало претерпел от бури, что есть потери на флоте, французский Дозор занимается своим обустройством. Шарль извинился за невозможность своего визита в Балаклаву. Мустафа Эфенди еще раньше ментально дал знать, что ему не до встреч сегодня.
* * *
Первого ноября союзники потеряли столько, что можно было подумать, будто проиграна крупнейшая морская битва. Именно так восприняли бурю в Европе. Потери случились не только под Балаклавой. На рейде и в устье Качи тоже было разгромлено немало военных кораблей, как английских, так и французских и турецких. Были затонувшие, выброшенные на берег, сгоревшие, разбитые среди военных и коммерческих судов. Союзники потеряли корабли и в Евпатории.
Всего погибли около тысячи моряков. Потеряны грузы и снаряжение для армии на громадные суммы. Без этих грузов союзникам пришлось серьезно задуматься не о штурме Севастополя, а о том, как бы зиму пережить.
Общее число потерянных судов никто не афишировал. Слухи ширились и росли, поговаривали чуть ли не о сотне затонувших, но вскоре это число вдвое уменьшилось.
Как потом выяснилось, за сутки до того буря прошлась по Средиземному морю, потрепав военные и коммерческие флоты от Мальты до Босфора, набирая силу и свирепость к выходу на просторы Черного моря. Но особенно она расстаралась на балаклавском рейде. Как она убивала пароход «Принц», Темный не мог припомнить без содрогания.
* * *
Наполеон III, узнавший об этом природном катаклизме, задумался над созданием службы оповещения о таких бурях, да и о прогнозировании погоды. К ее созданию был привлечен самый известный астроном Франции Урбен Леверье, математик, который вычислил существование еще одной планеты Солнечной системы – Урана.
* * *
В Петербурге радовался потерям союзников Николай I. Он написал Меншикову: «…желательно бы и еще такой». Сам главнокомандующий русскими силами в Крыму перед катаклизмом перебрался из караульного домика на Северной стороне на «Громоносец». Но в бурю пароход был выкинут на берег и накренился. Светлейшего со штабными опять перевезли на берег.
Русский флот – то, что от него еще оставалось, – тоже потрепало. Но он все же стоял в более защищенной от ветров южных румбов бухте. В том, что в порту не пострадало ни одно судно, заслуга Нахимова. Он энергично распоряжался, какому из столкнувшихся под натиском штормового ветра судов помогать, какой корабль тащить с мели, какому буксиру где работать. С его флагмана «Двенадцать апостолов» сигнальщики непрерывно подавали команды. Пароход «Владимир» ходил по бухте, успевая помогать судам во всех ее уголках. Павел Степанович то и дело велел сигналить благодарности командиру и экипажу. Матросам же перепала чарка водки невзачет.
Глава 12
I
Ноябрь прошел вяло. Ничего существенного не происходило. Армии кисли в промокших шинелях и гнили в затопленных траншеях. Ночные вылазки русских со своих бастионов были самыми заметными боевыми действиями в это время.
Погоды стояли мерзейшие: затяжные дожди с противным северо-западным ветром перемежались ночными заморозками. Военное снабжение и у союзников, и у русских было налажено откровенно плохо. Если французы после бури второго ноября, починив свой «маленький Париж» в Камышовой бухте, существовали более-менее сносно, то англичане в Балаклаве откровенно бедствовали. В бурю они потеряли товаров, снаряжения и вооружения на 2 миллиона золотом и испытывали острую нехватку во всем. К тому же в балаклавском порту стояла такая неразбериха, что отвечающий за грузоперевозки адмирал Боксер зачастую даже не знал, что у него есть свободные суда, в то время как разгруженные транспорты стояли на рейде. На берегу же, сваленные в кучи, лежали под дождем и в лужах так необходимые продукты, порох, обмундирование. Бутырцев, посещая английский Дозор, искренне удивлялся царящей среди тыловых британских офицеров бюрократии. Она составляла достойную конкуренцию российской. Все же у французов учет, да и снабжение были поставлены лучше.
Лев Петрович имел на этот счет свое особое мнение, суть которого заключалась в том, что еще Наполеон I встряхнул Францию и умно поставил многие дела в своей империи. Нынешнему Наполеончику и его правительству оставалось только пользоваться этой машиной. Но даже французам много чего не хватало.
О турках и говорить было нечего. Пасынки при англичанах, они влачили жалкое существование и умирали десятками не от боевых потерь, а от холода, голода и болезней. Англичане урезали пайки своим солдатам, которые к тому же не имели возможности ни обогреться, ни приготовить себе даже кофе, хотя зеленые кофейные зерна им исправно выдавались, – катастрофически не хватало дров. Туркам вообще ничего не доставалось – они были на положении бездомных собак, одевались, раскапывая кладбища и раздевая покойников, питались тухлой падалью.
Болезни свирепствовали в армиях союзников. Медицинское обслуживание было очень низкого уровня. У заболевших почти не было шансов выздороветь, и они умирали в переполненных лазаретах и госпиталях. Удалось потушить вспышку холеры, которую притащил сорок шестой полк, две роты которого успели высадиться со злополучного «Принца» накануне бури. Но тут скорее сыграла свою роль холодная погода, не способствующая эпидемии холеры.
В кавалерийских полках умирали от бескормицы лошади. Тягловый скот тоже было нечем кормить. Туши волов, лошадей, ишаков валялись и тухли вдоль всех дорог. Но даже эти отбросы были желанны для многих несчастных.
Русские солдаты выживали благодаря своей неприхотливости и умению приспособиться к любой обстановке. Все, что принесла им буря второго ноября с вражеских лагерей и позиций, было подобрано и с язвительной благодарностью пущено в дело, начиная с нескольких десятков палаток и заканчивая полковым барабаном.