— Думаю, нет, — устало ответил он и вздохнул, спрятав носовой платок. — Нет, конечно нет. Ведь это доказало бы, что ты — человек. Если что и беспокоит меня, Сервилия, так это отсутствие в тебе человечности, твоя неспособность понять слабость человеческую. Ты сверлишь, как бурав, с умением и силой профессионала.

— Это очень плохая метафора, — сказала Сервилия.

— Но именно это я всегда чувствовал в тебе — и, наверное, завидовал, потому что у меня самого нет этого качества. Я восхищен. Но это доставляет неудобство, поэтому не вызывает жалости.

— Не трать на меня своей жалости, Силан. Ты не ответил на мой вопрос. Как ты поступишь в данной ситуации?

Он встал, держась за спинку кресла, и медлил, пока не уверился, что ноги его держат. Затем несколько раз прошелся по комнате и наконец взглянул на нее. Такая спокойная, сдержанная, словно ничего не случилось!

— Поскольку ты не намерена выходить замуж за этого человека, полагаю, лучшее, что я могу сделать, — это на некоторое время вернуться в нашу общую спальню. Достаточное для того, чтобы все сочли ребенка моим, — сказал Силан, возвращаясь в свое кресло.

Ну почему она не может хотя бы сделать вид, что благодарна ему, чтобы он увидел, как она расслабилась, почувствовала облегчение, как она счастлива? Нет, кто угодно, только не Сервилия! Она совершенно не изменилась, даже выражение ее глаз осталось прежним.

— Это разумно, Силан, — произнесла она. — Будь я на твоем месте и в твоем положении, именно так я бы и поступила. Но никогда ведь не знаешь, как поступит мужчина, когда задета его гордость.

— Да, это задевает мою гордость, Сервилия, но я предпочел бы, чтобы моя гордость оставалась целой, по крайней мере, в глазах людей нашего круга. Никто не знает?

— Знает он, но он будет молчать.

— Какой у тебя срок?

— Небольшой. Если мы опять начнем спать вместе, сомневаюсь, что кто-нибудь догадается по дате рождения ребенка, что он не твой.

— Вы, наверное, были очень осторожны, потому что я ничего не слышал, а всегда сыщется доброжелатель, который с удовольствием сообщит сплетню обманутому мужу.

— Слухов никаких не будет.

— Кто он? — снова спросил Силан.

— Конечно, Гай Юлий Цезарь. Я не пожертвовала бы своей репутацией ради кого-то другого.

— Нет, конечно, не пожертвовала бы. Его происхождение, говорят, так же высоко, как велик его детородный орган, — с горечью сказал Силан. — Ты его любишь?

— О да.

— Могу понять почему, как бы мне ни был противен этот человек. Женщины из-за него становятся дурами.

— Я дурой не стала.

— Это правда. И ты намерена продолжать видеться с ним?

— Да. Я не могу не видеться с ним.

— Когда-нибудь это выйдет наружу, Сервилия.

— Может быть. Но ни он, ни я не хотим, чтобы о нашей связи знали все, поэтому мы постараемся избежать огласки.

— Думаю, за это я должен быть тебе благодарен. В любом случае меня уже не будет, когда все узнают.

— Я не хочу твоей смерти, муж мой.

Силан засмеялся, но как-то невесело.

— И за это я тоже должен быть благодарен! Думаю, если бы это тебе было выгодно, ты постаралась бы ускорить мой уход.

— Это мне невыгодно.

— Понимаю. — Вдруг он вздрогнул. — О боги, Сервилия, ведь ваши дети официально помолвлены! Как ты надеешься сохранить эту связь в секрете?

— Не вижу, какую опасность представляют для нас Брут и Юлия. Они не видят нас вместе.

— Очевидно, вас никто не видит. Учитывая, что слуги тебя боятся.

— Да, это так.

Силан обхватил голову руками.

— Я хотел бы побыть один, Сервилия.

Она немедленно встала.

— Обед скоро будет готов.

— Только не для меня.

— Ты должен кушать, — сказала она, направляясь к двери. — Я заметила, что после того, как ты поешь, боли на несколько часов ослабевают. Особенно когда ты хорошо поешь.

— Не сегодня! Уйди, Сервилия, уйди!

Сервилия ушла, вполне довольная разговором. Сама того не ожидая, она чувствовала к Силану что-то вроде благодарности.



Плебейское собрание обвинило Марка Аврелия Котту в казнокрадстве, наложило на него штраф, превышающий его состояние, и запретило приближаться к Риму ближе чем на четыреста миль.

— Я теперь не могу поехать в Афины, — сказал он своему младшему брату Луцию и Цезарю, — но и мысль о Массилии мне претит. Поэтому, думаю, я отправлюсь в Смирну и присоединюсь к дяде Публию Рутилию.

— Компания куда лучше, чем Веррес, — сказал Луций Котта, пораженный приговором.

— Я слышал, что плебс собирается сделать Карбона заслуженным консуляром в знак уважения к нему, — сказал Цезарь, криво улыбаясь.

— С ликторами и фасциями? — ахнул Марк Котта.

— Признаюсь, мы можем поладить со вторым консулом теперь, когда Глабрион уехал управлять новой, объединенной провинцией Вифиния-Понт, дядя Марк, но хотя плебс может раздавать тоги с пурпурной полосой и курульные кресла, я никогда не слышал, что он может жаловать империй! — взорвался Цезарь, дрожа от гнева. — Это все из-за азиатских публиканов!

— Оставь, Цезарь, — стал успокаивать его Марк Котта. — Времена меняются, это же так просто. Можешь назвать это обратной реакцией сословия всадников на меры, предпринятые Суллой для их наказания. Мы ведь предвидели, что такое может случиться, и перевели мои земли и деньги на Луция.

— Доходы мы будем посылать тебе в Смирну, — заверил Луций Котта. — Хотя осудили тебя всадники, Сенат тоже в этом поучаствовал. Я могу понять Катула, Гая Пизона и остальное охвостье, но Публий Сулла, его приспешник Автроний и вся эта свора старательно помогали Карбону. Да и Катилина тоже. Этого я никогда не забуду.

— Я тоже, — сказал Цезарь, стараясь улыбнуться. — Я очень тебя люблю, дядя Марк, ты это знаешь. Но даже ради тебя я не смогу сделать рогатым Публия Суллу, соблазнив эту ведьму, сестру Помпея.

Такое заявление вызвало всеобщий смех. Каждый с удовлетворением подумал о том, что Публий Сулла уже наказан — тем, что вынужден жить с сестрой Помпея, немолодой, некрасивой и очень любившей выпить.



В конце февраля Авл Габиний наконец поразил всех. Только он один знал, как трудно было сдерживать себя, заставляя Рим думать, что он, глава коллегии плебейских трибунов, — несерьезный, ничтожный человек. К нему относились не слишком доброжелательно: уроженец Пицена, ставленник Помпея. И все же Габиний не был «новым человеком». Его отец и дядя были сенаторами. Кроме того, в жилах Габиниев текло много всеми уважаемой римской крови. Авл Габиний мечтал сбросить с себя ярмо Помпея и стать самостоятельным политиком, хотя здравый смысл подсказывал ему, что он никогда не будет достаточно влиятелен для того, чтобы возглавить собственную фракцию. Скорее, Помпей Великий был недостаточно велик. А Габиний очень хотел стать союзником настоящего римлянина, ибо многое относительно Пицена и пиценцев раздражало его, особенно их отношение к Риму. Помпей для них значил больше, чем Рим, и Габинию было тяжело принять это. Но это было естественно! В Пицене Помпей являлся некоронованным царем, и в Риме он тоже обладал огромным влиянием. Большинство пиценцев с гордостью следовали за земляком, который утвердил свое господство над людьми, считавшимися выше его.

Авл Габиний, красивый лицом и статью, не желал иметь патроном Помпея. Разумеется, его выбор пал не на кого другого, как на Гая Юлия Цезаря. Много лет назад они познакомились при осаде Митилен и сразу прониклись друг к другу симпатией. С неподдельным восхищением Габиний наблюдал, как Цезарь демонстрировал свои экстраординарные способности. Многое подсказывало Габинию, что ему выпала привилегия считать своим другом человека, который однажды приобретет огромное значение. Другие тоже могут быть красивы, высоки, хорошо сложены, обладать шармом и даже иметь великих предков. Но Цезарь был наделен гораздо большим. Иметь такой мощный интеллект и в то же время быть храбрейшим из храбрых! Это выделяло Цезаря из толпы. Обычно очень умные люди усматривают в храбрости огромный риск. А Цезарь умел не допустить ничего, что угрожало бы любому его предприятию. Что бы он ни затеял, он всегда находил правильный способ применить именно те свои качества, которые с максимальным эффектом служили осуществлению его цели. И у него имелась сила, которой у Помпея никогда не будет. Нечто неуловимое, что исходило от Цезаря и формировало мир вокруг него согласно его желанию. Цезарь не останавливался ни перед чем, ему был чужд страх.

И хотя за прошедшие после Митилен годы они мало виделись, мысль о Цезаре не давала Габинию покоя. Он твердо решил, что в тот день, когда Цезарь возглавит свою собственную фракцию, он станет одним из самых верных его сторонников. Но как ему выйти из числа клиентов Помпея, Габиний не знал. Помпей был его патроном, поэтому Габиний обязан работать на него, как всякий клиент. Все это значило, что Габиний выступил с намерением поразить скорее относительно молодого и загадочного Цезаря, нежели Гнея Помпея Магна, Первого Человека в Риме, своего патрона.

Габиний не собирался говорить в Сенате. С тех пор как права плебейских трибунов были полностью восстановлены, это необязательно. Лучше ударить по Сенату без предупреждения и в такой день, когда никто не заподозрит грядущих великих перемен.

В колодце комиций собрались всего около пятисот человек. Габиний поднялся на ростру, чтобы обратиться к ним с речью. Это был профессиональный плебс, политическое ядро, люди, которые никогда не пропускали собраний и могли дословно пересказать особенно яркие речи. Они помнили даже детали всех важных плебисцитов, проводимых за последние тридцать лет.

Лестница Дома Сената тоже почти пустовала. Там стояли только Цезарь, несколько сенаторов-клиентов Помпея, включая Луция Афрания и Марка Петрейю, а также Марк Туллий Цицерон.

— Если мы и нуждались в напоминании о том, насколько серьезной для Рима является проблема пиратства, то грабеж Остии и захват нашего первого груза сицилийского зерна три месяца назад должны были послужить гигантским стимулом! — обратился Габиний к плебсу и к наблюдателям на ступенях курии Гостилия. — И что же мы сделали, чтобы очистить Наше море от этого пагубного наваждения? — гремел он. — Что мы сделали, чтобы обезопасить это зерно и уберечь граждан Рима от голода, не вынуждать их платить за хлеб выше обычной цены, за хлеб, их основной продукт? Что мы сделали, чтобы защитить наших купцов и их суда? Что мы сделали, чтобы не похищали наших дочерей, наших преторов? Очень мало, уважаемый плебс, очень, очень мало!

Цицерон подвинулся ближе к Цезарю, тронул его за руку.

— Я заинтригован, — сказал он, — но не озадачен. Ты знаешь, куда он клонит, Цезарь?

— О да.

А Габиний продолжал, воодушевляясь все больше и больше:

— То немногое, что мы предприняли с тех пор, как более сорока лет назад Антоний Оратор попытался прогнать пиратов, было произведено после правления диктатора, когда его преданный союзник и коллега Публий Сервилий Ватия уехал управлять Киликией. Он получил приказ ликвидировать пиратов. Ему предоставили власть проконсула и полномочия набирать флот в каждом городе и государстве, страдающем от пиратов, включая Кипр и Родос. Он начал с Ликии и занялся Зеникетом. Ему потребовалось три года, чтобы разделаться с одним пиратом! И база этого пирата находилась в Ликии, а не среди скал и утесов Памфилии или Киликии, где прячутся худшие грабители. Оставшееся время своего пребывания в губернаторском дворце в Тарсе он посвятил маленькой красивой войне против племени исаврийцев, крестьян-землепашцев, обитающих во внутренней Памфилии. Когда он победил их, захватив два их несчастных городка, наш драгоценный Сенат позволил ему именовать себя Публием Сервилием Ватией Исаврийским — как вам это нравится? Ведь Ватия — не очень благозвучное имя, не правда ли? «Кривоногий»! Можно ли обвинять беднягу за желание избавиться от имени «Публий из семьи Сервилиев, Традиционно Кривоногих», и называться «Публий Сервилий Кривоногий, Победитель исаврийцев»? Вы должны признать, что «Исаврийский» добавляет немного блеска унылому имени!

В качестве иллюстрации Габиний приподнял тогу выше колен, продемонстрировал свои стройные ноги и прошелся по ростре, нарочито соединив колени и широко расставив ступни. Аудитория разразилась хохотом.

— Следующая песнь нашего эпоса, — продолжал Габиний, — это Марк Антоний-сын и события, развернувшиеся вокруг острова Крит. Преемственность! Марк Антоний-сын получает то же назначение, что и его отец. По той лишь простой причине, что Марк Антоний Оратор — намного более способный человек, которому тем не менее не удалось выполнить работу! — некогда был направлен Сенатом и народом Рима ликвидировать пиратство на Нашем море. И вот несколько лет назад его сын, Марк Антоний, получил аналогичное задание. На этот раз благодаря новым правилам нашего диктатора это назначение определял только Сенат. В первый год своей кампании Антоний мочился неразбавленным вином в водах западной части Нашего моря и время от времени объявлял об одной-двух одержанных победах, но никогда не предъявлял реальных доказательств, таких, как трофеи или носы кораблей. Затем, рыгая и наполнив газами паруса, Антоний отправился в Грецию, пьянствуя всю дорогу. Здесь в течение двух лет он бился против пиратских флотоводцев на Крите, и мы все знаем, чем это кончилось. Ласфен и Панарес разгромили его флот наголову. И в конце концов разбитый Глиняшка — ибо именно таково второе значение слова Creticus, Критский! — предпочел покончить с собой, нежели предстать перед Сенатом, поручившим ему дело, с которым он не справился. После этого настала очередь другого человека с блестящим прозвищем — это Квинт Цецилий Метелл, Метелл Козленок. Похоже, Метелл Козленок хочет стать еще одним Критским! Но будет ли «Критский» означать «Победитель критян» или же перед нами опять предстанет Глиняшка? Как вы думаете, уважаемые плебеи?

— Глиняшка! Глиняшка! — был ответ.

Габиний закончил свою речь словами:

— И это, дорогие друзья, подводит нас к разгрому Остии, к тупику на Крите, к неприкосновенности каждого пиратского убежища, от Гадеса в Испании до Газы в Палестине! Ничего не было сделано! Ничего!

Поскольку тога Габиния немного помялась в результате демонстрации походки кривоногого Ватии, оратор замолчал и стал приводить одежду в порядок.

— И что ты предлагаешь нам делать, Габиний? — крикнул Цицерон со ступеней Сената.

— А-а, привет тебе, Марк Цицерон! — весело ответил Габиний. — И Цезарь тоже здесь! Лучшая пара ораторов в Риме слушает робкую болтовню человека из Пицена. Я польщен, особенно если учесть, что вы стоите там совсем одни. Ни Катула, ни Гая Пизона, ни Гортензия, ни великого понтифика Метелла Пия?

— Продолжай свою речь! — крикнул развеселившийся Цицерон.

— Благодарю, я продолжу. Ты спрашиваешь, что нам делать? Ответ прост, уважаемый плебс. Мы найдем человека. Только одного человека. Человека, который уже был консулом, так что его конституционное право не будет подлежать сомнению. Человека, чья военная карьера не началась с передних скамей Сената, как у тех, кого я мог бы назвать по имени. Мы найдем такого человека. И под словом «мы» я имею в виду собравшихся здесь. Не Сенат! Сенат уже пытался найти — от Кривоногого до Глиняшки — и все оказалось безуспешно! Поэтому я говорю, что Сенат должен отказаться от своих прав в этом деле, которое касается всех нас. Я повторяю, мы найдем консуляра, способного военачальника. И тогда мы поручим этому человеку очистить от пиратов Наше море — от Геркулесовых столбов до устья Нила! Мы поручим ему освободить от них Эвксинское море. На выполнение этой задачи мы дадим ему три года. И ему придется постараться в эти три года, хорошенько постараться, потому что, если он не выполнит задания, мы обвиним его и вышлем из Рима навсегда!

К оратору отовсюду спешили сенаторы из партии «хороших». Они оставили дела, которыми занимались кто где, созванные клиентами, имевшими задание постоянно находиться на Форуме, чтобы следить даже за самым безобидным собранием. Пронесся слух, что Авл Габиний говорит о пиратах, и boni — не говоря уже о многих других фракциях — знали, что это значит. Габиний собирается просить плебс отдать пиратов Помпею. Чего нельзя допустить. Помпей больше никогда не должен получать специальное назначение, никогда! Иначе он окончательно возомнит себя главнее людей, принадлежавших к высшим слоям общества.

В отличие от Габиния, Цезарь смог оглядеться вокруг. Он увидел, как Бибул спускается в колодец комиций в сопровождении Катона, Агенобарба и молодого Брута. Интересный квартет. Сервилии не понравится, если она услышит, что ее сын общается с Катоном. Очевидно, Брут понимал это и старался держаться как можно незаметнее. Вероятно, поэтому он не слушал, что говорит Габиний. Но Бибул, Катон и Агенобарб были разгневаны. А Габиний продолжал:

— Этот человек должен иметь абсолютную свободу действий. Как только он приступит к выполнению задания, его не должен ограничивать никто, ни Сенат, ни народ. Это, конечно, означает, что мы наделим его неограниченными полномочиями — и не только на море! Его власть должна распространяться на суше на пятьдесят миль вглубь материка на всех побережьях. И на этой полоске суши его империй должен превышать империй любого провинциального губернатора. Ему следует придать хотя бы пятнадцать легатов в статусе пропреторов, чтобы он имел свободу выбора и сам расставил людей на местах так, чтобы ему никто не мешал. Если необходимо, надлежит предоставить ему казну и наделить властью реквизировать все, от денег до кораблей и гарнизонов, в любой местности, на которую распространяется его империй. Он должен иметь столько кораблей, флотов, флотилий и римских солдат, сколько ему потребуется.

В этот момент Габиний заметил вновь прибывших и довольно театрально удивился. Он посмотрел в глаза Бибула и усмехнулся с откровенным удовольствием. Ни Катул, ни Гортензий не подошли. Но достаточно одного Бибула, их бесспорного наследника.

— Если мы предоставим командование в войне против пиратов одному человеку, уважаемый плебс, — выкрикнул Габиний, — тогда мы сможем наконец покончить с пиратством. Но если мы позволим определенным элементам в Сенате запугать нас или помешать нам, тогда именно мы — и никто другой в Риме! — будем отвечать за несчастья, которые последуют за поражением в этой войне. Давайте же раз и навсегда покончим с пиратами! Пора нам кончать с полумерами, компромиссами. Хватит подлизываться к знатным и богатым семьям и отдельным людям, которые воображают себя очень важными и настаивают на том, что право защищать Рим принадлежит только им! Пора покончить с бездеятельностью! Пора выполнить эту работу!

— Ты собираешься назвать, Габиний? — крикнул Бибул со дна колодца.

Вид у Габиния был самый невинный.

— Что назвать, Бибул?

— Имя, имя, имя!

— У меня нет имени, Бибул, только решение.

— Ерунда! — послышался грубый, резкий голос Катона. — Абсолютная чушь, Габиний! Ты знаешь имя! Имя твоего хозяина, твоего пиценского выскочки, для которого главное удовольствие — разрушить все традиции и обычаи Рима! Ты говоришь все это не из патриотизма, ты служишь интересам своего хозяина, Гнея Помпея Магна!

— Имя! Катон назвал имя! — с деланной радостью крикнул Габиний. — Марк Порций Катон назвал имя!

Габиний наклонился вперед, согнул колени, как можно ближе наклонил голову к Катону и очень тихо проговорил:

— Разве тебя не выбрали военным трибуном, Катон? Разве по жребию ты не должен был отправиться служить в Македонию к Марку Рубрию? И разве Марк Рубрий уже не отбыл в свою провинцию? Ты не думаешь, что тебе пора начать надоедать Рубрию в Македонии и оставить Рим в покое? Но — благодарю тебя за то, что ты назвал имя! Пока ты не предложил Гнея Помпея Магна, я и понятия не имел, какой же человек будет лучшим.

После этого Габиний распустил собрание, прежде чем кто-либо из плебейских трибунов-boni мог появиться на ростре.

Бибул резко повернул голову к своим провожатым, губы его были сжаты, взгляд леденил. Дойдя до Нижнего Форума, Бибул схватил Брута за руку.

— Ты выполнишь мое поручение, молодой человек, — сказал он, — а потом можешь отправляться домой. Найди Квинта Лутация Катула, Квинта Гортензия и Гая Пизона, консула. Скажи им, чтобы они сейчас же пришли ко мне домой.

Вскоре трое лидеров boni сидели в кабинете Бибула. Агенобарб ушел, но Катон оставался еще там. Бибул считал его большим интеллектуалом, чье присутствие необходимо на совете с Гаем Пизоном: без подкрепления тот был туповат.

— Было слишком тихо, и Помпей Магн ведет себя подозрительно спокойно, — сказал Квинт Лутаций Катул, худощавый, с рыжеватыми волосами, что говорило о том, что предков Цезарей в нем куда меньше, чем предков его матери, Домициев Агенобарбов.

Отец Катула, Катул Цезарь, был более опытным солдатом, и боролся он с более опытным врагом, Гаем Марием, но и он потерпел поражение во время страшной резни, которую Марий устроил в Риме в начале своего бесславного седьмого консульства. Сын Катула Цезаря оказался в унизительном положении. На протяжении всей ссылки Суллы он оставался в Риме, потому что никогда не предполагал, что Сулла одолеет Цинну и Карбона. Поэтому когда Сулла стал диктатором, Катул сделался очень осторожным и лебезил, пока ему не удалось убедить диктатора в своей верности. Именно Сулла назначил его консулом в компании против восставшего Лепида — еще один неудачный шанс. И хотя Катул одолел Лепида, но сражаться с Серторием в Испании — что было значительно важнее — поручили Помпею. Вот так и сложилась жизнь Катула. Никогда ему не удавалось выдвинуться, чтобы получить возможность превзойти своего грозного отца. И теперь ему за пятьдесят и он озлоблен на всех.

Катул слушал, что говорил Бибул, не имея ни малейшего понятия, как противостоять предложению Габиния, кроме традиционного способа — объединить Сенат и до конца противиться любому специальному назначению.

Бибул был намного моложе Катула и полон жгучей ненависти к красивым людям, которые умеют возвыситься над всеми другими. Бибул знал, что очень много сенаторов выступят за назначение Помпея в таком важном деле, как ликвидация пиратов.

— Ничего не получится, — прямо сказал он Катулу.

— Должно получиться! — крикнул Катул, хлопнув в ладоши. — Мы не можем допустить, чтобы пиценский грубиян Помпей и все его подхалимы хозяйничали в Риме так, словно это один из городишек Пицена! Что такое Пицен? Всего лишь окраинная италийская область, полная так называемых римлян, которые в действительности произошли от галлов! И от нас, истинных римлян, ждут, что мы унизимся перед Помпеем Магном! Позволим ему снова занять положение, более престижное, чем могут допустить истинные римляне! Магн! Как мог такой римский патриций, как Сулла, разрешить Помпею присвоить себе имя «Великий»?

— Согласен! — свирепо рявкнул Гай Пизон. — Это невыносимо!

Гортензий вздохнул.

— Помпей был нужен Сулле, а Сулла готов был отдаться Митридату или Тиграну, если бы это оказался единственный способ вернуться из ссылки и править Римом, — сказал он, пожав плечами.

— Нет смысла ругать Суллу, — сказал Бибул. — Мы должны сохранять хладнокровие, иначе проиграем. Остается тот факт, Квинт Катул, что Сенат не имел дела с пиратами. И я не думаю, что опытный Метелл тоже чего-то добьется на Крите. Габиний воспользовался событиями в Остии, чтобы предложить это решение.

— Ты хочешь сказать, — спросил Катон, — что нам не удастся помешать назначению Помпея?

— Да.

— Помпей не сможет победить пиратов, — кисло улыбаясь, заметил Пизон.

— Вот именно, — согласился Бибул. — Может случиться так, что плебс назначит Помпея. Но после того как он потерпит неудачу, мы сможем покончить с ним раз и навсегда.

— Нет, — возразил Гортензий. — Есть способ помешать Помпею получить это назначение. Надо предложить плебсу другое имя. Такое, чтобы он предпочел нашего кандидата Помпею.

Наступило молчание. Вдруг Бибул сильно ударил рукой по столу.

— Марк Лициний Красc! — крикнул он. — Блестяще, Гортензий, блестяще! Он такой же опытный, как Помпей, и у него хорошая поддержка со стороны всадников. Что их всех беспокоит? Потеря денег. А из-за пиратов они ежегодно теряют миллионы. Никто в Риме никогда не забудет, как Красc провел кампанию против Спартака. Этот человек — гениальный организатор, он как лавина, его невозможно остановить, и он безжалостен, как старый царь Митридат.

— Мне не нравятся ни он, ни его взгляды, но он не трус, — послышался довольный голос Гая Пизона. — И шансов у него не меньше, чем у Помпея.

— Тогда все в порядке. Мы попросим Красса, чтобы он предложил себя, — с удовлетворением заключил Гортензий. — Кто поговорит с ним?

— Я, — сказал Катул. Он в упор посмотрел на Пизона. — А тем временем, старший консул, я предлагаю, чтобы твои чиновники назначили сессию Сената на рассвет завтрашнего утра. Габиний не объявлял другого собрания плебса, так что мы поставим этот вопрос в Сенате и обеспечим consultum, предписывающий плебсу назначить Красса.



Но у Красса уже кто-то побывал, как впоследствии догадался Катул, когда несколько часов спустя обдумывал у себя дома результат беседы с Крассом.

Цезарь торопливо сбежал по лестнице Сената и направился прямо с Форума в конторы Красса, расположенные в инсуле позади Лакомого рынка, торгующего специями и цветами. Несколько лет назад Сенат вынужден был продать на аукционе этот рынок в частные руки. Тогда это был единственный способ профинансировать кампанию Суллы на Востоке против Митридата. Красc, в то время еще молодой человек, не располагал достаточной суммой, чтобы купить его. Во время проскрипций Суллы рынок попал на другой аукцион. А уж тогда Красc имел возможность покупать все, что захочет. Таким образом, теперь ему принадлежала лучшая собственность за восточной окраиной Форума, включая дюжину складов, где торговцы хранили свои драгоценные зерна перца, нард, фимиамы, корицу, бальзамы, духи и ароматические вещества.

Красc был крупным человеком, высоким и широким. Его тело совершенно было лишено жира. Шея, плечи, торс — все было плотным, и это, в сочетании с безмятежным выражением лица, заставляло всех, кто знал его, отождествлять его с быком. Причем с бодучим быком. Он женился на вдове обоих своих старших братьев, сабинянке из хорошей семьи, по имени Акция, которая стала известной под именем Тертулла, потому что побывала замужем за тремя братьями. У него имелось двое способных сыновей. Впрочем, старший, Публий, в действительности являлся сыном его старшего брата Публия. Молодому Публию оставалось десять лет до сенаторского возраста, а сыну самого Красса, Марку, — и того больше. Никто не мог сказать, что Красc плохой семьянин. Его преданность жене, любовь к ней получили широкую известность. Но семья не была страстью Красса. Марк Лициний Красc имел лишь одну страсть — деньги. Некоторые называли его самым богатым человеком в Риме, но Цезарь, поднимаясь по грязной, узкой лестнице в его берлогу на пятом этаже инсулы, так не считал. Состояние Сервилия Цепиона неизмеримо больше. Равно как и состояние человека, по поводу которого Цезарь, собственно, и направлялся к Крассу, — Помпея Великого.

То, что Красc предпочитал преодолевать пять пролетов лестницы, чем занимать более удобные комнаты ниже, было типично для человека, который очень хорошо разбирался в рентах. Чем выше этаж, тем ниже рента. Зачем самому попусту тратить несколько тысяч сестерциев, если можно получать их, сдавая в аренду нижние этажи? Кроме того, лестница — полезное упражнение. Красc не утруждал себя, думая о таких вещах, как приличия или удобства. Он сидел за столом в углу комнаты, а перед его глазами постоянно мелькали служащие. Он спокойно относился к тому, что они запросто могли толкнуть его, и не обращал внимания, если они громко разговаривали.

— Время проветриться! — крикнул ему Цезарь, кивнув на дверь.

Красc немедленно встал и спустился с Цезарем вниз, на улицу, погрузившись в шум и беспорядок Лакомого рынка.

Цезарь и Красc были друзьями с тех пор, как Цезарь служил с Крассом в войне против Спартака, Многие удивлялись их странной дружбе, ибо замечали лишь внешнюю разницу между этими людьми и не усматривали значительно большего внутреннего сходства. За этими двумя очень разными фасадами скрывалась одинаковая сталь, и это они сразу поняли друг в друге, даже если для всего мира это оставалось неявным.

Цезарь и Красc, встретившись в конторе, не сделали того, что сделали бы на Лакомом рынке очень многие. А именно не пошли в знаменитую закусочную, чтобы купить сдобренный специями свиной фарш, запеченный в слоистое тесто. Это тесто приготовлялось так. Надо смазать слой теста холодным жиром, сложить его, раскатать, затем опять смазать жиром, сложить, раскатать — и так много раз… Цезарь, как всегда, был не голоден, а Красc считал, что есть где-то вне дома — напрасно тратить деньги. Они нашли свободное место у стены, где можно прислониться, между школой для мальчиков и девочек, проводившей занятия на открытом воздухе, и ларьком, где торговали немолотым перцем.

— Ну вот, здесь нас никто не подслушает, — сказал Красc.

Он поскреб свою лысину, которая вдруг проступила после того, как он год побыл младшим консулом у Помпея. Именно тогда у Красса начали сильно выпадать волосы. Красc полагал, что это вызвано треволнениями, связанными с необходимостью возместить тысячу талантов, которые он был вынужден потратить, дабы закончить свое консульство с наилучшей репутацией среди народа. Ему и в голову не приходило, что его лысина имеет какое-то отношение к возрасту: в этом году ему исполнялось пятьдесят. Но Марк Красc и слышать не хотел о старении и во всем винил свои финансовые беспокойства.

— Вот увидишь, — сказал Цезарь, глядя на красивую смуглую девчушку в уличном «классе», — сегодня вечером к тебе явится не кто иной, как наш дорогой Квинт Лутаций Катул.

— О-о!.. — воскликнул Красc, глядя на грабительскую цену, написанную мелом на деревянной дощечке, что была прислонена к глазированному керамическому кувшину с тапробанским перцем. — А что случилось, Цезарь?

— Тебе стоило оставить свои бухгалтерские книги и пойти сегодня на заседание Плебейского собрания, — ответил Цезарь.

— Было интересно?

— Восхитительно, хотя и не неожиданно — для меня, по крайней мере. В прошлом году у меня состоялся небольшой разговор с Магном, поэтому я был подготовлен. Сомневаюсь, что кто-нибудь еще знал, кроме Афрания и Петрейи, которые составили мне компанию на ступенях курии Гостилия. Со мною был еще Цицерон, но он просто заглянул туда из любопытства. У него замечательный нюх. Он всегда знает, на какое собрание стоит прийти.

Красc — отнюдь не дурак в политике — отвел взгляд от дорогущего перца и уставился на Цезаря.

— Ого! И чего же хочет наш друг Магн?

— Габиний предложил плебсу предоставить неограниченный империй и все прочее — в абсолютно неограниченном количестве — одному человеку. Естественно, он не назвал этого человека. Цель предоставления всего в неограниченном количестве — покончить с пиратами, — пояснил Цезарь и улыбнулся, увидев, как девочка своей восковой дощечкой ударила по голове сидевшего рядом мальчика.

— Идеальная работа для Магна, — сказал Красc.

— Конечно. Я понимаю, что он обдумывал этот вопрос больше двух лет. Однако среди сенаторов подобное назначение не будет популярным, не так ли?

— Включая Катула и его мальчиков.

— Катула поддержит большинство членов Сената, вот увидишь. Они никогда не простят Магна за то, что он вынудил их сделать его консулом.

— И я тоже, — решительно заявил Красc. Он глубоко вдохнул. — Значит, ты думаешь, что Катул попросит меня изъявить желание выполнить эту работу, выступив против Помпея, да?

— Обязательно.

— Заманчиво, — сказал Красc.

Его внимание опять отвлекла школа, потому что маленький мальчик плакал, и педагог пытался предотвратить всеобщую свалку учеников.

— Не дай себя уговорить, Марк, — мягко сказал Цезарь.

— Почему?

— Это не сработает. Поверь мне, это не сработает. Если Магн подготовился так, как я думаю, — пусть он и получит это поручение. Твои торговые операции страдают от пиратов, как и любые другие. Если ты достаточно умен, ты останешься в Риме и воспользуешься свободными от пиратов водными путями. Ты знаешь Магна. Он выполнит это задание, и выполнит хорошо. А все остальные будут сидеть сложа руки и ждать. Ты можешь использовать все эти месяцы, которые предоставит тебе всеобщий скептицизм, чтобы подготовиться к лучшим временам, — сказал Цезарь. — А лучшие времена непременно наступят.

Цезарь отлично знал, что это — самый убедительный аргумент, какой он может выдвинуть. Красc кивнул и выпрямился.

— Ты убедил меня, — произнес он и поглядел на солнце. — Время еще немного поработать со счетами, а потом я отправлюсь домой, чтобы принять Катула.

Оба спокойно прошли сквозь хаос, возникший в школе. Цезарь с сочувствием посмотрел на маленькую причину сумятицы — смуглую девочку — и улыбнулся.

— До свидания, Сервилия! — сказал он ей.

Красc, уже готовый расстаться с Цезарем, был поражен.

— Ты знаешь ее? Она — из рода Сервилиев?

— Нет, я ее не знаю, — громко крикнул Цезарь, уже успевший отойти далеко. — Она просто очень напоминает мне будущую свекровь Юлии!



Так и получилось, что, когда Пизон-консул созвал Сенат на рассвете следующего утра, лидеры этого органа не нашли другого полководца, чтобы противопоставить его Помпею. Беседа Катула с Крассом потерпела крах.

Конечно, новость о том, что происходит, быстро распространилась по всем рядам Палаты, и оппозиция со всех сторон ожесточилась — к большому удовольствию boni. Сулла умер совсем недавно, и большинство еще не забыли, как он, несмотря на свои милости к аристократии, требовал от Сената выкупа. И Помпей был его любимцем, его палачом. Помпей убил много сенаторов, сторонников Цинны и Карбона, а затем убил Брута и принудил Сенат позволить ему избираться в консулы, не будучи сенатором. Это последнее преступление было самым непростительным. Цензоры Лентул Клодиан и Попликола, сторонники Помпея, все еще пользовались влиянием, но его самых сильных наемников, Филиппа и Цетега, уже не было. Один ушел в отставку и стал вести бурный образ жизни, другой умер.

Неудивительно, что, войдя этим утром в курию Гостилия в своих тогах цензоров, Лентул Клодиан и Попликола по суровым лицам присутствующих поняли: сегодня им не следует говорить в пользу Помпея Великого. Такого же мнения придерживался и Курион, еще один наемник Помпея. Что касается Афрания и старого Петрейи, их ораторские способности были настолько ограниченны, что им было приказано даже не пытаться заговорить. Красc и вовсе отсутствовал.

— Разве Помпей не собирается в Рим? — спросил Цезарь у Габиния, когда понял, что самого Помпея тоже нет.

— Он на пути сюда, — ответил Габиний. — Но не появится, пока его имя не назовет плебс. Ты же знаешь, как он ненавидит Сенат.

После того как авгуры истолковали знаки, а Метелл Пий, великий понтифик, прочитал надлежащие молитвы, собрание открыл консул Пизон, у которого были фасции на февраль.

— Я понимаю, — начал он со своего курульного кресла, стоящего на возвышении в дальнем конце Палаты, — что сегодняшнее собрание, согласно последней законодательной инициативе плебейского трибуна Авла Габиния, посвящено не традиционным делам февраля. В одном отношении это именно так! Но в другом, поскольку дело касается командования за пределами Рима, оно своевременно. Однако все эти рассуждения не относятся к делу. Ничто в lex Gabinia не может помешать нашему собранию обсудить неотложные дела!

Он поднялся. Типичный Кальпурний Пизон — высокий, очень смуглый, с густыми бровями.

— Этот самый плебейский трибун, Авл Габиний из Пицена, — он четким жестом указал на затылок Габиния, сидящего ниже его, в дальнем левом конце скамьи для трибунов, — вчера, не известив предварительно Сенат, созвал Плебейское собрание и поведал его членам, — или тем немногим, кто присутствовал, — как отделаться от пиратов. Не посоветовавшись ни с нами, ни с кем-либо другим! Он заявил, что надлежит предоставить одному-единственному человеку неограниченный империй, все деньги и всю военную силу! Он предложил это, не называя никаких имен, но кто из нас может сомневаться, что в голове этого пиценца застряло только одно имя? Этот Авл Габиний и его земляк из Пицена, плебейский трибун Гай Корнелий — не из знаменитой семьи Корнелиев — с тех пор, как вступили в должность, уже доставили нам, истинным наследникам великого Рим, более чем достаточно неприятностей. Я, например, был вынужден выдвинуть законопроект о взятках на курульных выборах. Я, например, был хитро лишен моего коллеги-консула. Я, например, был обвинен в бесчисленных преступлениях, и в частности в подкупе электората на выборах. Все вы, присутствующие здесь, сознаете серьезность нового предложенного нам lex Gabinia. Вы также знаете, как сильно он нарушает каждый аспект mos maiorum. Но в мои обязанности не входит открывать дебаты, я только должен направлять их. По той причине, что кому-либо из вновь выбранных магистратов слишком рано еще присутствовать здесь, я обращаюсь к преторам нынешнего года и прошу назначить спикера.

Поскольку порядок дебатов уже был разработан, ни один претор не предложил своих услуг. Гай Пизон перешел к консулярам, сидящим в первых рядах по обе стороны Палаты. Это означало, что первой выстрелит самая мощная артиллерия — Квинт Гортензий.

— Почтенные консул, цензоры, магистраты, консуляры и сенаторы, — начал он. — Пора раз и навсегда покончить с этими так называемыми «специальными военными назначениями»! Мы все знаем, почему диктатор Сулла внес этот пункт в свою исправленную конституцию. Ему необходимо было купить услуги одного человека, который не принадлежал к нашему достойному и почтенному органу. И он купил всадника из Пицена, который в возрасте двадцати лет имел наглость вербовать войска и командовать ими, состоя на службе у Суллы. Вкусив сладость этой вопиющей неконституционности, он продолжает наслаждаться ею, упорно отказываясь стать членом Сената! Когда Лепид восстал, этот человек находился в Италийской Галлии и проявил безрассудство, приказав казнить члена одного из старейших и превосходных семейств в Риме, Марка Юния Брута, чье предательство — если это действительно было предательством — определил Сенат, включив Брута в свой декрет, согласно которому Лепид объявлялся вне закона. Декрет Сената, однако, не давал Помпею никакого права отрубать голову Бруту на рыночной площади в Регии. Помпей не смел кремировать голову и тело казненного, а потом присылать его прах в Рим, сопроводив урну короткой, полуграмотной запиской с объяснениями! После этого Помпей разместил свои драгоценные пиценские легионы в Мутине и держал их там до тех пор, пока не заставил Сенат дать ему специальное назначение — не сенатору, не магистрату! — с империем проконсула, дабы управлять Ближней Испанией от имени Сената и воевать там с ренегатом Квинтом Серторием. Но все это время, почтенные отцы, в дальней провинции находился замечательный человек из хорошей семьи, человек прекрасного происхождения — Квинт Цецилий Метелл Пий, великий понтифик. И он уже воевал с Серторием. И добавлю, этот человек сделал для поражений Сертория больше, чем смог временно назначенный Помпей, не входящий в состав Сената. Но именно Помпею достались все лавры, именно Помпею досталась слава победителя!

Красивый и импозантный, Гортензий медленно повернулся кругом и, казалось, каждому посмотрел в глаза — трюк, которым он с успехом пользовался в судах уже больше двадцати лет.

— И что же затем делает это пиценское ничтожество, Помпей, когда возвращается в нашу любимую страну? Против всех установлений конституции он переводит свою армию через Рубикон, входит в Италию и начинает шантажировать нас, требуя, чтобы мы разрешили ему выдвинуть свою кандидатуру на должность консула! У нас не было выбора. И Помпей стал консулом. И даже сегодня, почтенные отцы, каждая клеточка моего тела восстает против отвратительного прозвания «Магн», которым он наградил себя! Ибо он — не «Великий»! Он — фурункул, карбункул, гнойник на коже нашего Рима! Как смеет Помпей соображать, будто он может опять шантажировать Сенат? Как смеет он подстрекать на это своего верного приспешника Габиния? Неограниченный империй, неограниченные силы, неограниченные деньги — как вам это нравится? Когда Сенат уже имеет на Крите способного командира, который отлично выполняет свою работу! Повторяю, отлично выполняет! Отличная работа! Отличная, отличная!

Азиатский стиль риторики Гортензия теперь проявился в полную силу, и Палата спокойно слушала одного из своих непревзойденных спикеров (особенно потому, что она была согласна с каждым его словом).

— Я говорю вам, коллеги, что никогда, никогда, никогда не соглашусь с таким назначением, какое бы имя ни было названо! Только в наше время Рим вынуждают прибегать к неограниченному империю и неограниченному командованию! Это все неконституционно, нетрадиционно, незаконно и неприемлемо! Мы очистим Наше море от пиратов, но сделаем это так, как принято у римлян, а не пиценцев!

При этих словах Бибул вдруг затопал ногами, приветствуя выступление Гортензия радостными возгласами, и вся Палата присоединилась к нему. Гортензий сел, покраснев от удовольствия.

Авл Габиний слушал его равнодушно, а в конце речи, пожав плечами, поднял руки.

— Римский способ, — громко заговорил он, когда одобрительные возгласы затихли, — стал до такой степени неэффективным, что его лучше было бы назвать писидийским! Если для того, чтобы выполнить эту работу, потребуется Пицен, то пусть будет Пицен. Ибо что такое Пицен, если не Рим? Ты, Квинт Гортензий, проводишь географические границы, которых не существует!

— Замолчи, замолчи, замолчи! — взвизгнул Пизон, вскакивая с кресла и бросаясь вниз с курульного возвышения к скамье трибунов. — Ты посмел болтать о Риме, ты, галл из галльского гнезда? Ты посмел смешать Галлию и Рим! Осторожнее, галл Габиний, берегись, как бы тебя не постигла судьба Ромула, который не вернулся с охоты!

— Угрозы! — крикнул Габиний, вскакивая. — Вы слышите его, почтенные отцы? Он грозит убить меня, ибо именно это случилось с Ромулом! Его убили люди, недостойные быть ремнями его сандалий, прятавшиеся в Козьем болоте Марсова поля!

Поднялся страшный шум, но Пизон и Катул постарались всех утихомирить, не желая, чтобы сенаторы разошлись по домам прежде, чем они выскажутся. Габиний возвратился на свое место на конце скамьи для плебейских трибунов и стал наблюдать с горящими глазами, как консул и консуляр обходят собравшихся, успокаивая, уговаривая, убеждая их сесть на свои места.

Но когда порядок был восстановлен и Пизон уже хотел спросить мнение Катула, поднялся Гай Юлий Цезарь. Поскольку он носил гражданский венок, его права приравнивались к правам консуляра. Пизон, которому Цезарь не нравился, посмотрел на него хмуро, безмолвно советуя ему сесть. Но Цезарь остался стоять. Во взгляде Пизона появилась ненависть.

— Пусть он говорит, Пизон! — крикнул Габиний. — Он имеет право!

Хотя Цезарь не часто пользовался своей привилегией выступать в Палате, его признавали единственным соперником Цицерона в ораторском искусстве. Азиатский стиль Гортензия перестал пользоваться таким бешеным успехом с появлением более простого и внятного афинского стиля, которому отдавал предпочтение Цицерон. И Цезарь тоже избрал для себя аттический стиль. Если и было что-то общее у всех членов Сената, то это любовь к красивой публичной речи. Они знали толк в риторике и ценили ее. Ожидая выступления Катула, они все-таки проголосовали за Цезаря.

— Поскольку ни Луций Беллиен, ни Марк Секстилий к нам еще не вернулись, полагаю, я — единственный член этой Палаты, присутствующий здесь сегодня, который имел непосредственный контакт с пиратами, — начал Цезарь своим высоким звонким голосом, которым пользовался, выступая на публике. — Я побывал у них в плену. Это вроде бы делает меня экспертом в данном вопросе, если считать, что компетентное мнение должно быть основано на личном опыте. Но я не нахожу мой опыт поучительным. В тот момент, когда я увидел, как две быстроходные пиратские галеры преследуют мое бедное, с трудом тащившееся грузовое судно, я почувствовал негодование, ибо, почтенные отцы, капитан сказал мне, что пытаться оказать вооруженное сопротивление — значит обречь нас всех на верную смерть. И я, Гай Юлий Цезарь, вынужден был вручить свою персону вульгарному человеку по имени Полигон, который охотился за торговыми судами в водах Лидии, Карий и Ликии вот уже двадцать лет. Я многое узнал за те сорок дней, что оставался пленником Полигона, — продолжал Цезарь уже более спокойным тоном. — Я узнал, что существует согласованная, строго дифференцированная шкала суммы выкупов для пленников слишком ценных, чтобы их отсылать на невольничий рынок или заставлять прислуживать себе. Простых римских граждан ожидает рабство. У простого римского гражданина нет двух тысяч сестерциев — это самая низкая цена, за которую его можно продать на рынке. За римского центуриона или римлянина на полпути к сословию публиканов — выкуп полталанта. За знатного римского всадника или публикана — один талант. За римского аристократа из знатной семьи, не члена Сената, — два таланта. За римского сенатора в статусе заднескамеечника — десять талантов. За римского сенатора в статусе младшего магистрата — квестора, эдила или плебейского трибуна — двадцать талантов. За римского сенатора, побывавшего претором или консулом, — пятьдесят талантов. Когда пленник захвачен еще и с ликторами и с фасциями, как в случае наших двух последних жертв-преторов, цена доходит до ста талантов за каждого, о чем мы узнали несколько дней назад. Цензоры и консулы, занимающие высокое положение, стоят также сто талантов. У меня нет точных данных о том, в какую сумму пираты оценили бы таких консулов, как наш дорогой Гай Пизон, присутствующий здесь. Возможно, в один талант? Я сам не заплатил бы за него больше, уверяю вас. Но ведь я не пират, хотя иногда и подумываю о Гае Пизоне в таком аспекте. Обычно когда человека берут в плен, — продолжал Цезарь в той же небрежной манере, — от него ждут, что он побледнеет, падет на колени и будет умолять сохранить ему жизнь. Но эти колени из рода Юлиев не привыкли к подобным движениям. Я проводил время, знакомясь с местностью, оценивая возможности обороны, выясняя, что и как охраняется и где что находится. И еще я всех уверял, что, когда соберут деньги для выкупа — пятьдесят талантов, я вернусь, захвачу это место, женщин и детей отошлю на невольничий рынок, а мужчин распну. Они относились к моим словам как к забавной шутке. Они говорили мне, что я никогда, никогда их не найду. Но я нашел их, почтенные отцы, захватил это место, отослал женщин и детей на рынок рабов и распял мужчин. Я мог бы привезти с собой носы четырех пиратских кораблей, чтобы украсить ими ростру, но, поскольку для моей экспедиции я воспользовался помощью родосцев, эти носы теперь украшают колонну на Родосе рядом с новым храмом Афродиты, построенным на мою долю трофеев. Полигон был лишь одним из сотен пиратов в том конце Нашего моря и даже не самым главным, если рассматривать их по чинам. Учтите, Полигон занимался таким прибыльным делом один, имея лишь четыре галеры. Он не видел необходимости объединяться с другими пиратами, чтобы образовать небольшой флот под командованием какого-нибудь опытного флотоводца вроде Ласфена, или Панара, или Фарнака, или Мегадата. Полигон с удовольствием платил пятьсот денариев шпиону в Милете или Приене за информацию о том, какие корабли стоит захватить. И какими усердными были эти шпионы! Ни один жирный кусок не проходил мимо их внимания. На складах Полигона обнаружилось много драгоценностей, изготовленных в Египте. Это показывает, что он грабил корабли между Пелузием и Пафосом. Следовательно, его шпионская сеть была огромной. Причем он платил шпионам не регулярно, а лишь за информацию, которая сулила хорошую добычу. «Не балуй людей деньгами, пусть они стараются получить больше», — отличный принцип. В конце концов, это обходится дешевле и результат эффективнее. Какими бы вредоносными ни были такие пираты, как Полигон, это малое зло по сравнению с пиратскими эскадрами, которые возглавляются настоящими флотоводцами. Им не приходится ждать одиноких кораблей или кораблей с невооруженным конвоем. Они могут атаковать целые флоты с зерном, эскортируемые тяжело вооруженными галерами. А потом они продают то же самое зерно Риму, — зерно, за которое Рим уже заплатил! Неудивительно, что животы римлян пусты. Первая причина этой беды — нет зерна, вторая — если зерно и есть, его продают в три-четыре раза дороже, даже по благотворительным спискам эдила.

Цезарь замолчал. Никто не проронил ни слова, даже Пизон, красный от оскорбления, мимоходом брошенного ему в лицо.

— Есть еще один вопрос, на котором я не хочу сейчас останавливаться подробно, — спокойно продолжал Цезарь, — потому что ничего хорошего в этом не нахожу. А именно: некоторые губернаторы провинций, назначенные Сенатом, активно сотрудничали с пиратами, предоставляя им право пользоваться портовыми сооружениями, продовольствием, даже виноградными винами на побережьях, которые должны были бы оставаться совершенно закрытыми для морских разбойников. Все это выявилось во время суда над Гаем Верресом, и те из сидящих сегодня здесь, кто занимался этим вопросом или позволял это делать другим, хорошо знают, о ком я говорю. И если судить по судьбе моего бедного дяди Марка Аврелия Котты, учтите: давность лет — это не гарантия того, что однажды вам не придется ответить за былые преступления, реальные или воображаемые. Не буду я останавливаться и на другом вопросе, очевидном, старом и уже изношенном. А именно: до сих пор Рим — а под Римом я имею в виду и Сенат, и народ! — даже и не касался проблемы пиратства, не говоря уже о том, чтобы начать решать эту проблему. Ни один отдельно взятый человек, находящийся в отдельно взятом месте, будь то Крит, Балеары или Ликия, не в состоянии покончить с пиратским разбоем. Ударишь тут — пираты тотчас соберут то, что от них осталось, и переберутся куда-нибудь еще. Удалось ли Метеллу на Крите преуспеть в отрубании пиратских голов? Ласфен и Панар — это лишь две головы чудовищной пиратской Гидры, и эти головы до сих пор красуются на их плечах, все еще плавают вокруг Крита. Что нам нужно для того, чтобы разделаться с ними? — выкрикнул Цезарь окрепшим голосом. — Не просто желание победить! Нет, одних амбиций мало! Для этого необходимы масштабные действия повсеместно и одновременно. Мощная операция, руководимая одной рукой, одним умом, одной волей. Рука, ум и воля должны принадлежать человеку, чей организационный талант известен и испытан настолько хорошо, что мы, Сенат и народ Рима, решимся поручить ему задание с уверенностью, что хоть один раз наши деньги и наши войска не будут потрачены зря!

Цезарь набрал побольше воздуха в легкие.

— Авл Габиний предложил вам назначить человека. Какого-нибудь консуляра, чья карьера свидетельствует о том, что он в состоянии выполнить эту работу и выполнит ее как следует. Но я сделаю лучше, чем Авл Габиний, и назову имя этого человека. Я предлагаю Сенату предоставить командование в кампании против пиратов с неограниченным империем во всех отношениях Гнею Помпею Магну!

— Да здравствует Цезарь! — крикнул Габиний, вскочив на скамью с поднятыми руками. — Я присоединяюсь к нему. Дать командование в войне против пиратов нашему величайшему полководцу Гнею Помпею Магну!

Общее возмущение сенаторов во главе с Пизоном переключилось с Цезаря на Габиния. Пизон спрыгнул с курульного возвышения, схватил Габиния и стащил его со скамьи. Трибун удачно прикрылся Пизоном от чьего-то кулака и, второй раз за прошедшие два дня подхватив повыше тогу, кинулся к двери. Половина Сената устремилась за ним вдогонку.

Цезарь пробрался между опрокинутых стульев туда, где задумчиво, подперев подбородок рукой, сидел Цицерон. Цезарь придвинул стул и устроился рядом.

— Мастерски, — сказал ему Цицерон.

— Молодец Габиний! Отвел их гнев от моей головы на свою, — молвил Цезарь, вздохнул и вытянул вперед ноги.

— Тебя труднее порвать на кусочки. В их умах на твой счет существует определенный барьер, потому что ты — патриций из Юлиев. А Габиний, он — как выразился Гортензий? — прихлебатель и шлюха. Пиценец и Помпеев прихвостень. Поэтому его можно искусать безнаказанно. Кроме того, он находился ближе к Пизону, чем ты. И не заслужил вот этого, — Цицерон показал на венок из дубовых листьев на голове Цезаря. — Думаю, еще не раз пол-Рима возмечтает о том, чтобы уничтожить тебя, Цезарь… Интересно, какая группа добьется в этом успеха? Определенно не та, которую возглавит какой-нибудь Пизон.

Шум драки, кипевшей снаружи, стал громче. Вдруг Пизон ворвался обратно в Палату. За ним гнались представители профессионального плебса. Вбежавший вслед за Пизоном Катул спрятался за одной створкой открытой двери, Гортензий — за другой. Кто-то подставил Пизону подножку, и он упал. Его снова вытащили наружу. Голова его была в крови.

— Похоже, дело серьезное, — поставил клинический диагноз Цицерон. — Пизона могут забить.

— Надеюсь на это, — сказал Цезарь, не двинувшись с места.

Цицерон хихикнул:

— Ну, если ты не шевельнулся, чтобы помочь, не вижу, почему это должен делать я.

— Габиний отговорит их, и это будет в его пользу. Кроме того, здесь, наверху, тише.

— Поэтому я и пересел сюда.

— Я так понимаю, — заговорил Цезарь, — ты за то, чтобы Магн получил это назначение?

— Определенно. Он хороший человек, даже если и не принадлежит к партии «хороших людей». Больше никто не справится. У них и надежды на это нет.

— Такой человек есть, ты же знаешь. Но все равно они не поручат этого мне, а я действительно думаю, что Магн сможет это сделать.

— Иллюзия! — воскликнул Цицерон.

— Существует некоторая разница между правдой и иллюзией.

— И ты знаешь ее?

— Конечно.

Они помолчали немного, потом, когда шум на улице стал затихать, поднялись, спустились вниз, на пол, и вышли в портик.

Стало ясно, что победа на стороне союзников Помпея. Пизон сидел на ступеньке, залитый кровью, вокруг него хлопотал Катул. Гортензия нигде не было видно.

— Ты! — с горечью крикнул Катул, когда Цезарь поравнялся с ним. — Ты предал свой класс, Цезарь! Я говорил тебе это еще много лет назад, когда ты пришел просить меня взять тебя на службу в мою армию против Лепида! Ты ничуть не изменился. Ты никогда не изменишься, никогда! Всегда ты будешь на стороне этих подлых демагогов, поставивших своей целью разрушить верховенство Сената!

— В твоем возрасте, Катул, стоит несколько раз подумать, прежде чем претендовать на что-то и разевать рот, сморщенный, как анус кошки. По-твоему, вы, ультраконсерваторы, справитесь с пиратами? — равнодушно отозвался Цезарь. — Я верю в Рим и в Сенат. Но ты ничего не добьешься, противясь переменам. В конце концов, их сделала необходимыми ваша некомпетентность!

— Я буду защищать Рим и Сенат от выскочек, подобных Помпею, пока не умру!

— Глядя на тебя, могу уверенно заключить, что этого ждать недолго.

Цицерон, который уже уходил, желая послушать, что говорит Габиний с ростры, повернулся к лестнице.

— Следующее собрание плебса послезавтра! — крикнул он на прощание.

— Вот еще один, кто уничтожит нас, — сказал Катул, презрительно скривив губы. — «Новый человек», бойкий на язык и с головой, слишком большой, чтобы пройти в эти двери!



На следующем заседании Плебейского собрания Помпей стоял на ростре рядом с Габинием, который теперь предложил свой lex Gabinia de piratis persequendis, назвав при этом имя человека: Гней Помпей Магн. Судя по приветственным возгласам, все изъявляли согласие. Хотя Помпей был посредственным оратором, он обладал кое-чем более ценным, нежели умение красно говорить: он был светлым, чистосердечным и обаятельным — весь, от больших голубых глаз до широкой, открытой улыбки. «И этого качества, — размышлял Цезарь, наблюдая за Помпеем и слушая его со ступеней Сената, — у меня как раз и нет. Но не думаю, что мне этого не хватает. Это его стиль, не мой. Мой стиль тоже хорошо действует на людей».

Похоже, сегодняшняя оппозиция закону lex Gabinia de piratis persequendis будет скорее формальной, хотя, возможно, не менее сильной. Три консервативных плебейских трибуна не сходили с ростры. Требеллий стоял чуть впереди Росция Отона и Глобула, чтобы показать, что он — их лидер.

Но прежде чем подробно изложить свой законопроект, Габиний предложил выступить Помпею. Никто не пытался остановить его, ни Требеллий, ни Катул, ни Пизон. Толпа была на стороне Помпея. И Помпей выступил превосходно. Он начал с того, что служит в армии Рима с отрочества и очень устал. А его опять призывают служить Риму! И опять по специальному назначению! Он перечислил свои кампании (кампаний больше, чем ему лет, вздохнул он с сожалением), затем объяснил, что ненависть и ревность к нему возрастали с каждым разом, как он спасал Рим. И он не хочет больше ревности и ненависти! Дайте же ему быть тем, кем он хочет быть, — семейным человеком, сельским землевладельцем, частным лицом. Найдите кого-нибудь другого, умолял он Габиния и толпу, простирая к ним руки.

Естественно, никто не воспринял это всерьез. Но все одобрили скромность Помпея и его самоотвод. Луций Требеллий попросил Габиния, главу коллегии трибунов, дать ему слово и получил отказ. Когда он все же попытался заговорить, толпа заглушила его шиканьем, насмешками, мяуканьем. Габиний продолжил вести собрание. И тогда Луций Требеллий воспользовался тем оружием, которое Габиний проигнорировать не мог.

— Я налагаю вето на lex Gabinia de piratis persequendis! — выкрикнул Луций Требеллий звенящим голосом.

— Сними вето, Требеллий, — попросил Габиний.

— Я не сделаю этого. Я налагаю вето на закон, выгодный твоему хозяину!

— Не вынуждай меня принимать меры, Требеллий.

— Какие меры ты можешь принять, Габиний? Разве что скинуть меня с Тарпейской скалы! И даже это не сможет заставить меня снять вето. Я буду мертв, но твой закон не пройдет, — сказал Требеллий.

Это было настоящее испытание силы, ибо ушли те дни, когда собрания могли превращаться в безнаказанное насилие, когда раздраженный плебс мог физически заставить трибуна снять свое вето, а человек, созвавший собрание и отвечающий за плебс, оставался бы при том невинным свидетелем. Габиний знал: если во время этого собрания плебса вспыхнет мятеж, он будет отвечать по закону. Поэтому он решил проблему конституционным путем, который никто не мог подвергнуть сомнению.

— Я могу попросить это собрание лишить тебя твоей должности, Требеллий, — ответил Габиний. — Сними свое вето.

— Я отказываюсь, Авл Габиний!

Римские граждане делились на тридцать пять триб. Все процедуры голосования в собраниях проводились через трибы. Это означало, что в итоге голосования нескольких тысяч людей записывали только тридцать пять голосов. Все трибы во время выборов голосовали одновременно. Однако в тех случаях, когда требовалось принять закон, трибы голосовали одна за другой. Габиний решил добиваться закона о смещении Луция Требеллия. Поэтому Габиний созвал тридцать пять триб, дабы те голосовали последовательно. И одна за другой трибы отдавали голоса за отстранение Требеллия. Восемнадцать голосов — большинство. Значит, все, что необходимо Габинию, — это набрать восемнадцать голосов. В торжественной тишине и в идеальном порядке проголосовали трибы: Субурана, Сергия, Палатина, Квирина, Горация, Аниенс, Менения, Оуфентина, Месия, Помптина, Стеллатина, Клустумина, Троментина, Волтиния, Папирия, Фабия… Семнадцатая триба, Корнелия, — и результат тот же. Смещение.

— Ну, Луций Требеллий? — спросил Габиний, с широкой улыбкой поворачиваясь к своему коллеге. — Семнадцать триб по очереди высказались против тебя. Должен ли я созвать Камилию, чтобы представить мнение восемнадцати триб? Тогда их будет большинство. Или ты снимешь свое вето?

Требеллий облизал губы, с отчаянием взглянул на Катула, Гортензия, Пизона, потом на стоявшего вдалеке с равнодушным видом великого понтифика Метелла Пия, который должен был бы дорожить своими отношениями с партией «хороших», но со времени возвращения из Испании — что произошло четыре года назад — стал совсем другим человеком, спокойным, смирившимся. И все же именно к Метеллу Пию обратился Требеллий.

— Великий понтифик, что я должен сделать? — крикнул он.

— Плебс выразил свое мнение по данному вопросу, Луций Требеллий, — ответил Метелл Пий ясным, громким голосом, совсем не заикаясь. — Сними свое вето. Плебс велит тебе это сделать.

— Я снимаю свое вето, — объявил Требеллий, резко повернулся на пятках и отошел на дальний конец платформы ростры.

Но, подробно рассказав о своем законопроекте, Габиний, казалось, не торопился утвердить его. Сначала он предоставил слово Катулу, потом Гортензию.

— Умный человечек, не так ли? — спросил Цицерон, немного растерявшись оттого, что никто не попросил выступить его самого. — Послушай Гортензия! Позавчера в Сенате он заявил, что умрет, прежде чем пройдет еще хотя бы одно специальное назначение с неограниченным империем! Сегодня он все еще против специального назначения с неограниченным империем, но если Рим так настаивает на создании подобного животного, то его поводок следует дать в руки Помпею, и никому другому. Это определенно показывает нам, в какую сторону дует ветер на Форуме, не так ли?

Ну разумеется, направление ветра определилось. В заключение Помпей пролил несколько слезинок. Раз Рим настаивает, он, так и быть, возложит на свои плечи новый груз, хотя результат может быть и летальным. После этого Габиний без голосования распустил собрание. Однако плебейский трибун Росций Отон взял слово. Сердитый, разочарованный, жаждущий убить весь плебс, он вышел на край ростры, взметнул кулак, затем очень медленно выпрямил безымянный палец и покрутил им.

— Засунь его себе в задницу, плебс! — засмеялся Цицерон, в восторге от этого несерьезного жеста.

— Значит, ты даешь плебсу день для раздумий, да? — спросил он Габиния, когда коллегия спустилась с ростры.

— Я сделаю все в точности как положено.

— Сколько законопроектов?

— Один — общий, второй — передающий командование Гнею Помпею, и третий — сроки и детали командования.

Цицерон взял Габиния под руку и пошел с ним.

— Мне понравился маленький экспромт в конце речи Катула, а тебе? Ну, когда Катул спросил, кем плебс заменит Магна в случае, если его убьют.

Габиний сложился пополам от смеха.

— И они все выкрикнули в один голос: «Тобой, Катул, тобой, и больше никем!»

— Бедный Катул! Ветеран часового мятежа в тени Квиринала.

— Он добился своего, — заметил Габиний.

— Его поимели, — сказал Цицерон. — Трудно быть задницей. Приходится все время держать под контролем заднее отверстие.



В результате Помпей получил даже больше, чем просил Габиний. Его империй был распространен на море и на пятьдесят миль вглубь по всему побережью, а это означало, что полномочия Помпея превосходили полномочия любого провинциального губернатора и даже лиц со специальным назначением, таких, как Метелл Козленок на Крите и Лукулл в его войне против двух царей. Никто не мог возразить Гнею Помпею Магну без отмены акта Плебейского собрания. Он будет иметь пятьсот кораблей за счет Рима и еще столько, сколько захочет, реквизировав их в прибрежных городах и государствах. Ему придают пятитысячную кавалерию. С ним отбывают двадцать четыре легата в статусе пропретора, назначенные по его выбору, и два квестора. Ему предоставят сто сорок четыре миллиона сестерциев из казны единовременно и еще дополнительные суммы, когда таковые понадобится. Короче, плебс поручил Помпею такое командование, какого не получал еще никто.

Но, следует отдать Помпею должное, он не тратил времени понапрасну, выставляя грудь колесом и хвастаясь своей победой перед народом, как это делали Катул и Пизон. Он очень торопился приступить к выполнению задания, которое уже обдумал до последней детали. И если Помпею требовалось дополнительное свидетельство народной веры в его способность навсегда покончить с пиратами, то он мог гордиться: в день принятия lex Gabinia цена на зерно в Риме упала.

К удивлению некоторых, Помпей не взял легатами двух старых своих помощников в Испании — Афрания и Петрейю. Он попытался успокоить boni, выбрав безупречных людей: Сизенну и Варрона, двух Манлиев Торкватов, Лентула Марцеллина и младшего из двух сводных братьев своей жены Муции Терции, Метелла Непота. Но самые важные обязанности Помпей поручил своим ручным цензорам Попликоле и Лентулу Клодиану. Попликолу он отправил на Тусканское море, а Лентула Клодиана — на Адриатическое. Между ними лежала надежно защищенная безопасная Италия.




Карта 5. Расположение сил Помпея в борьбе с пиратами


Помпей разделил Внутреннее море на тринадцать секторов, и каждый сектор имел своего начальника с помощником, собственные флот, войска, деньги. И на этот раз не будет неподчинения. Ни один из его легатов не посмеет проявлять инициативу.

— Аравсиона не допущу, — твердо объявил Помпей в своей командирской палатке, когда его легаты собрались перед началом масштабных действий. — Если хоть один из вас даже пукнет в направлении, не указанном мною лично, я отрежу ослушнику яйца и отошлю его на рынок евнухов в Александрию. — Помпей говорил вполне серьезно. — Мой империй неограничен. Следовательно, я могу делать, что хочу. У всех вас будут письменные приказы, настолько подробные и полные, что вам не придется самостоятельно определять даже блюда на свой послезавтрашний обед. И вы будете делать то, что вам велят. Иначе ваш визг услышат при дворе царя Птолемея. Понятно?

— Он может не быть изящным в выражениях, — сказал Варрон своему коллеге-литератору Сизенне, — но он умеет убеждать людей в своей серьезности.

— У меня все время перед глазами образ всемогущего аристократа-кастрата вроде Лентула Марцеллина, выводящего трели ради удовольствия царя Птолемея Авлета в Александрии, — мечтательно проговорил Сизенна.

Оба расхохотались над этой шуткой.

Однако сама кампания была нешуточным делом. Она разворачивалась с потрясающей скоростью и абсолютной эффективностью именно так, как и планировал Помпей. И ни один из его легатов не посмел предпринять что-либо сверх написанного в приказе. Если действия Помпея в Африке в союзе с Суллой поразили всех, то нынешняя кампания совершенно затмила ту.

Помпей начал с западного края Внутреннего моря, которое римляне называли Нашим. Флотам, войскам и — сверх того — легатам он поручил патрулировать воды и гнать, словно метлой, ничего не понимающих, беспомощных пиратов. Каждый раз, когда какой-нибудь пиратский отряд пытался найти укрытие на Африканском, Галльском, Испанском или Лигурийском побережьях, ему не удавалось даже причалить, потому что там его уже поджидал какой-нибудь легат. Назначенный, но еще не вступивший в должность губернатор обеих Галлий, консул Пизон, издал указы, согласно которым ни одна провинция не имела права оказывать Помпею помощь. Это означало, что легату Помпея в этом секторе моря, Помпонию, приходилось сражаться в одиночку, чтобы добиться результата. Но Пизон тоже потерпел поражение, когда Габиний пригрозил выгнать его из провинций, если он не прекратит саботаж. Долги Пизона росли с пугающей быстротой. Ему были необходимы Галлии, чтобы возместить собственные убытки, поэтому он отступил.

Сам Помпей «подметал» море с запада на восток, подгадав свой визит в Рим таким образом, чтобы он совпал с действиями Габиния против Пизона. Магн выглядел еще великолепнее, когда публично уговаривал Габиния не быть «таким жестоким».

— Какой позер! — добродушно воскликнул Цезарь, обращаясь к матери.

Но Аврелию не интересовали дела на Форуме.

— Я должна поговорить с тобой, Цезарь, — начала она, усаживаясь в свое любимое кресло в его таблинии.

Цезарь подавил вздох, сразу став серьезным.

— О чем?

— О Сервилии.

— Не о чем говорить, мама.

— Ты упоминал о Сервилии в разговоре с Крассом? — спросила мать.

Цезарь нахмурился.

— С Крассом? Нет, конечно.

— Тогда почему Тертулла приходила ко мне, чтобы что-то выудить? А она приходила вчера. — Аврелия засмеялась. — Я не знаю женщины, более способной добывать сведения! Думаю, это ее сабинские корни. Но трудно ловить рыбу на холмах. Это под силу только изощреннейшему рыбаку.

— Клянусь, мама, я ничего не говорил.