…и все эти рождественские.
Николай Сардановский, приятель константиновского детства Есенина, наблюдавший его в поздние заезды на малую родину, 1 января 1926 года пишет своей знакомой: «…к чему было так паясничать? Ведь получается сплошной абсурд. Человек пьёт без просыпа, публично ругает всех матерщиной, лупит отца с матерью чем ни попадя, ежемесячно меняет жён, проживает свой громаднейший заработок на пьянство и шикарнейшие костюмы, а тут напевают: „разлад города с деревней“, „письмо к матери“, „врос корнями в деревню“…»
….и сардановские все.
Владимир Маяковский по поводу смерти Есенина констатировал: «…сразу этот конец показался мне совершенно естественным и логичным».
И чуть подробнее: «Последняя встреча с ним произвела на меня тяжёлое и большое впечатление. Я встретил у кассы Госиздата ринувшегося ко мне человека с опухшим лицом, со свороченным галстуком, с шапкой, случайно державшейся, уцепившись за русую прядь. От него… несло перегаром. Я буквально с трудом узнал Есенина».
…и маяковские все.
Александр Воронский в 1926 году вспоминал о Есенине:
«…опившийся, он сначала долго скандалил и ругался. Его удалили в отдельную комнату. Я вошёл и увидел: он сидел на кровати и рыдал. Всё лицо его было залито слезами. Он комкал мокрый платок.
— У меня ничего не осталось. Мне страшно. Нет ни друзей, ни близких. Я никого и ничего не люблю. Остались одни лишь стихи. Я всё им отдал, понимаешь, всё. Вон церковь, село, даль, поля, лес. И всё это отступилось от меня».
…и все эти воронские. Даром что Воронскому Есенин посвятил главную свою поэму — «Анну Снегину».
Дмитрий Фурманов в 1925 году, 30 декабря, тоже по свежим, смертным следам пишет: «…в Госиздате встречались мы почти каждую неделю, а то и чаще бывало: пьян всё был Серёжа, каждоразно пьян. Как-то жена его сказала, что жить Серёже врачи сказали… 6 месяцев — это было месяца три назад! Может, он потому теперь и кончил? Стоит ли де ждать? Будут болтать много о „кризисе сознания“, но это всё будет вполовину чепуха по отношению к Серёже, — у него всё это проще».
…и все фурмановы тоже.
И вообще все эти все.
Они только мешают своими воспоминаниями.
* * *
В нашей стране всерьёз разработать эту тему первым взялся полковник милиции в отставке Эдуард Хлысталов.
В 1994 году, после ряда интервью и публикаций в прессе, Хлысталов выпустил книгу «13 уголовных дел Сергея Есенина».
В самом её начале он вспоминает, как в 1942 году случайно оказался на Ваганьковском кладбище и увидел могилу Есенина:
«Меня словно током ударило. В свои десять лет я отлично знал, кто такой Есенин. Его стихи запрещены, за них можно быстро на Колыму угодить.
Совсем недавно мой отец играл по воскресеньям на гармошке и тихо, чтоб не было слышно за дверью, напевал песни на стихи Есенина. Они всегда были грустными, он рукавом стирал с лица слёзы. Наверное, кто-то из соседей расслышал слова, и однажды ночью к нам по деревянной лестнице на второй этаж пришли трое молчаливых мужчин. Всё перевернули, сняли со стены берданку, увели отца. Мать побегала у ворот московских тюрем, но ничего не узнала и не добилась. Он сгинул навсегда».
И дальше: «…я ненавидел поэта, принёсшего нашей семье столько горя».
Мы сразу же видим некоторую, при всём уважении к бесследно пропавшему отцу, мифологизацию событий.
За стихи Есенина, к счастью, никого на Колыму не отправляли.
Иначе на этих основаниях пришлось бы посадить в лагеря сотни тысяч людей.
В сталинские годы книги Есенина мало того что никогда не были под официальным запретом, но ещё и переиздавались многотысячными тиражами. Да, в 1929 году едва открывшийся музей Есенина закрыли. Да, на некоторое время официальная советская филология отказала Есенину в праве занять место, равное занимаемому Маяковским. В ряде учебных пособий настойчиво сетовали на его упадочничество. Тем не менее достаточно просто посмотреть перечень изданий его стихов (без учёта посмертного собрания сочинений — тоже, впрочем, никогда не запрещавшегося), чтобы, мягко говоря, усомниться в истинности сказанного.
Книга Сергея Есенина «Стихи и поэмы». Обложка работы Бориса Титова. Выходные данные: Москва — Ленинград, Госиздат, 1927 год. Мягкая обложка. 152 страницы. Тираж десять тысяч экземпляров.
«Стихотворения». Вступительная статья А. Ефремина. Москва, Московское товарищество писателей, 1933 год. Твёрдый переплёт, 400 страниц. Тираж 10 200 экземпляров.
«Стихотворения». Под редакцией В. Казина. Вступительная статья Д. Горбова. Переплёт художника Б. Дехтерёва. Москва, Гослитиздат, 1934 год. Твёрдый переплёт, 374 страницы. Тираж 15 тысяч экземпляров.
«Стихотворения». Вступительная статья и редакция А. Дымшица. Ленинградское отделение издательства «Советский писатель», 1940 год. Твёрдый переплёт, 420 страниц. С портретом. Тираж десять тысяч экземпляров.
«Стихотворения». Составители В. Казин и В. Перцов. Москва, Гослитиздат, 1943 год. Твёрдый переплёт, 576 страниц. Тираж 25 тысяч экземпляров.
«Избранные стихотворения». Под редакцией и со вступительной статьёй В. Казанского. Рига, издательство «Культура», 1944 год. Мягкий переплёт, 208 страниц. С портретом. Тираж пять тысяч экземпляров.
«Избранное». Сборник составлен С. А. Толстой-Есениной. Москва, Гослитиздат, 1946 год. Твёрдый переплёт, 480 страниц. С портретом. Тираж 57 тысяч экземпляров.
«Избранное». Составление и примечания П. И. Чагина. Портрет работы художника А. Яр-Кравченко. Москва, Гослитиздат, 1952 год. Твёрдый переплёт, 272 страницы. Тираж 75 тысяч экземпляров.
«Стихотворения». Вступительная статья К. Зелинского. Подготовка текста и примечания П. И. Чагина. Ленинградское отделение издательства «Советский писатель», 1953 год. Твёрдый переплёт, 392 страницы. С портретом. Тираж 20 тысяч экземпляров.
Десять переизданий есенинских стихов, общим тиражом более двухсот тысяч экземпляров, безусловно, не могли соответствовать колоссальному, многомиллионному читательскому спросу на его поэзию в те годы. Но при чём тут Колыма?
Какие-то соседи, какая-то гармошка, — к чему это всё?
Понятно к чему.
Авторский пафос прозрачен.
По мнению Хлысталова, кто-то в недрах большевистской власти сначала поставил цель загубить Есенина. Для этого за ним по пятам постоянно ходили специальные люди, которые впутывали его в уголовщину. Большинство есенинских уголовных дел было, по мнению автора, сфальсифицировано или сложилось в результате провокаций.
Затем поэта убили.
Следом стали ссылать на Колыму всех, кто его читал или, запираясь в комнате, пел.
В начале 1990-х на постсоветского гражданина столь обескураживающая информация могла подействовать всерьёз. Как — у Сергея Есенина, чьи стихи все проходили в школе, было 13 уголовных дел?! Кошмар!
Сегодня о фальсификации любого из есенинских дел ни один специалист всерьёз не упоминает.
Сколько бы Есенина ни задерживали, ни у кого из бывших с ним в одной компании, ни у него самого ни разу не возникло сомнений в правомерности происходящего.
Всякий раз всем, включая Есенина, было понятно, за что его ведут в отделение.
Если задержанный за убийство Урицкого Леонид Каннегисер ничего о Есенине не говорит, то Есенина и не трогают.
Если Есенин, Мариенгоф и Колобов были причастны к посещению салона Зои Шатовой, то задержали всех троих.
Если Есенин в очередной раз поскандалил в «Стойле Пегаса», а Приблудный в драке не участвовал, задержали только Есенина.
Если с друзьями-поэтами обсуждали евреев и, что скрывать, хватили через край, хотя и не без некоторых на то оснований, — задержали, а затем завели дело на всех четверых.
Если задержанные по делу «Ордена русских фашистов» есенинские друзья Алексей Ганин и Борис Глубоковский о Есенине не говорят — его опрашивают и отпускают.
Собравшимся обнаружить тайную подоплёку в задержаниях Есенина и подозревающим некий «заказ» органов надзора придётся подверстать к ним ещё и неоднократные задержания Есенина, скажем, в Париже.
Поселится Есенин в отель «Крийон», а там миллионер из Америки — на самом деле переодетый чекист. И начинает этот миллионер провоцировать Есенина. Так было?
Или всё-таки сам Есенин в невменяемом состоянии выбивал к нему дверь?
Бывшие белогвардейцы Есенина, пьяного, били и выбрасывали из кабака — или тоже чекисты?
Зайдёт Есенин в тифлисскую столовую, а чекистские прихвостни Табидзе и Яшвили начинают стульями кидаться — так было? Или всё-таки Есенин сам это делал, а Табидзе и Яшвили никакие не чекисты?
При честном подходе за большинством есенинских скандалов обнаружить тайный смысл невозможно.
Зато возможно, повторимся, увидеть обратное: необычайную и трогательную щепетильность советской власти по отношению к Есенину. На самых законных основаниях его могли бы посадить. И не раз.
* * *
Хлысталов первым, рассматривая посмертную фотографию Есенина, задался несколькими вопросами: что за вмятина у него на лбу, что за порезы на руках, почему не видно странгуляционной борозды на шее?
Далее в работе Хлысталова начинаются обычные манипуляции, характерные вообще для всех последующих сочинений подобного толка: «На втором снимке — поэт лежит в гробу. Рядом стоят мать, сёстры, жена Софья Толстая. Лица у всех напуганы».
Поди ж ты, напуганы. Никак, Троцкий напугал. Обычно ж у гроба стоят, расслабившись. А тут вон что…
Сестра, кстати, там одна — Катя.
Следующая цитата.
«Начальник секретно-оперативного отдела МЧК был 29-летний С. Мессинг, лысый, невысокого роста человек, с недобрым взглядом и болезненными мешками под глазами. Он-то и вызвал оперативника, который завёл на Есенина и его окружение „разработку“ — секретное дело. Стряпались, обычно, такие дела по трафарету — оперативник подыскивал тайного агента или нескольких постоянных посетителей кафе „Домино“ и собирал в „разработку“ их доносы. Кто что сказал, кто и чем недоволен. Затем агенты провоцировали „фигурантов“ на разговоры, поили их водкой, полученной для этой цели у чекистов. Выбрав момент, чекисты однажды всех арестовывали как контрреволюционеров».
Читать интересно. Но вот незадача: перед нами — фантазии взрослого, взволнованного человека. Мессинг никакого оперативника в связи с Есениным не вызывал, никакого секретного дела на Есенина и его окружение никто и никогда не заводил, никакой водки в связи с этим никакие чекисты не выдавали, никакого момента для всеобщего ареста в «Домино», равно как и в «Стойле Пегаса», никто не выбирал.
Ничего этого не было.
По крайней мере, документов, подтверждающих хоть что-то из написанного в данном пассаже Хлысталова, не обнаружено.
Он всё это придумал.
Следуем дальше.
«Дело по выезду С. Есенина за границу в архивах МИД РФ отсутствует. Оно кем-то похищено или уничтожено. Это обстоятельство не позволило выявить чрезвычайно важные подробности, связанные с поездкой, а ведь известно, что Есенин был за границей „под колпаком“».
Известно, что Есенин за границей ни под каким колпаком не был.
Равно как ни под какими колпаками не находились и выезжавшие примерно в те же годы Белый, Маяковский или Мариенгоф. Ни одного донесения о поведении Есенина за границей никто до сих пор в глаза не видел. Ни в каких архивах ничего подобного не выявлено. Да и ничего интересного, в сущности, сообщить было нельзя, не считая того, что носиться без всякой системы за Есениным и Дункан из гостиницы в гостиницу, из ресторана в кабак, из страны в страну — никакой разведки не хватит. Целый отдел надо было бы задействовать. Если бы следили всерьёз, испугались бы в Россию обратно запускать.
Никаких дел в связи с пребыванием Есенина за границей не заводилось. Исключительно поэтому их нельзя ни похитить, ни уничтожить.
Но, впрочем, фантазировать на эту тему никто не запретит.
Примерно вот так: «Не всем пришлась по вкусу известность поэта. Ряд литераторов и критиков не скрывали к нему ненависти. Открыто плели искусные интриги, распространяли сплетни, анекдоты, небылицы. Поэта объявили антисемитом. Этот клеветнический шабаш находил поддержку у официальных лиц и потому, что он верноподданнических стихов не писал, агиток не сочинял, отличаясь от собратьев по перу завидной непокорностью властям».
Ненависти к Есенину не скрывал, к примеру, Иван Алексеевич Бунин. Просоветских стихов Есенин написал великое множество, дав серьёзную фору многим своим современникам.
«Клеветнического шабаша» вокруг Есенина не было. Да, ругали иной раз; ну а кого не ругают? Никакие официальные лица никогда конкретно против Есенина публично не выступали. Непокорности властям Есенин проявить не мог — ни Троцкий, ни Киров, ни Дзержинский, ни Луначарский ни о чём никогда его не просили. Помощь предлагали, а чтобы просить — нет.
* * *
Хлысталов первым подцепил к делу Есенина Якова Блюмкина: ещё не знал толком, что с ним делать, но дорожку последователям проторил.
Первым написал, что Бениславская в пору общения с Есениным была сотрудницей ВЧК. Первым заявил, что сотрудником ГПУ и, более того, «непосредственным участником многочисленных расстрелов мирных граждан» был управляющий гостиницей «Англетер» Василий Назаров.
Он также намекнул, что поэт Лазарь Берман, заходивший в последний вечер к Есенину, был агентом ГПУ и провокатором, причастным к аресту Николая Гумилёва.
Далее — к деталям, в которых, как известно, прячется дьявол.
Хлысталов настаивал, что акт милиционера Николая Горбова «составлен на крайне низком профессиональном уровне»:
«Горбов — обязан был составить не акт. Акты составляются на списание сгнившего товара. По уголовным делам расследуют и составляют протоколы в строго установленной форме».
«Кто-то из современников утверждал, что лицо мёртвого поэта было обожжено трубой отопления. Возможно ли это вообще?» — задавался Хлысталов вопросом.
И далее: «Как самоубийца мог завязать верёвку? И где он мог её достать? Ведь она, по моим расчётам, должна быть не менее 2–2,5 метров длины. Чтобы завязать верёвку на такой высоте, самоубийце нужно было встать на какой-то предмет выше полутора метров. Но таких предметов рядом не было!»
«Прислав юридически малограмотного Н. Горбова для проведения дознания, больше власти ничего не делали. Они выжидали. Газетчики объявили о самоубийстве Есенина, должностные лица молчали… И никто не обратил внимания на гневные слова Бориса Лавренёва в адрес тех, кто всё сделал, чтобы так трагически закончилась жизнь великого сына России: „…И мой нравственный долг предписывает мне сказать раз в жизни обнажённую правду и назвать палачей и убийц — палачами и убийцами, чёрная кровь которых не смоет кровавого пятна на рубашке замученного поэта“. Но и мужественный Лавренёв не решился назвать палачей Есенина».
Ближе к финалу Эдуард Хлысталов начинает бить козырями.
Приводится удивительный рассказ художника Василия Сварога, якобы разоткровенничавшегося в 1927 году:
Эрлих подсыпал Есенину снотворное.
Некий дворник услышал шум в номере Есенина и позвонил Назарову; затем дворник пропал.
Есенина задушили удавкой, когда он лежал на диване.
Потом ударили наганом.
Потом закатали в ковёр и хотели спустить с балкона.
Сняли с Есенина пиджак, сунули ценные вещи в карманы, чтобы унести.
Повесили Есенина на трубе.
В номере остался Эрлих, чтобы что-то проверить и положить на видное место «До свиданья, друг мой, до свиданья…».
Бедный Эрлих! Ему достанется особенно.
«У меня, — продолжает Хлысталов, — есть письменное свидетельство хирурга из Тульской области. Он отбывал срок по 58-й статье в Норильске. Санитар рассказывал ему, что когда-то работал в ЧК — ГПУ шифровальщиком. После гибели Есенина из Центра он получил шифротелеграмму, в которой оперативным работникам предлагалось распространять слух, что Есенин был английским шпионом и покончил жизнь самоубийством, боясь ответственности за своё предательство».
Ещё одно «свидетельство» — рассказ жены врача «скорой помощи» Казимира Марковича Дубровского, на котором мы подробнее остановимся ниже.
Казалось бы, такое количество свидетельств — как тут устоять официальной версии гибели поэта?
* * *
С подачи Эдуарда Хлысталова вал разоблачительных и, как правило, глубоко безответственных публикаций на все эти темы прокатился по доброй сотне изданий.
Хлысталова пересказывали и дополняли самым вдохновенным образом.
Каждый бежал к огню со своим полешком.
В силу того, что совокупный тираж этих изданий составил десятки миллионов экземпляров, изложенные ими версии на какое-то время стали в известном смысле частью национального сознания.
Эффект был усилен появлением ряда документальных фильмов, манипуляционных до степени почти уже бесстыдной, и как минимум двух любопытных — но опять же, увы, не с точки зрения исторической достоверности — художественных: полнометражной художественной кинокартины и телесериала.
Голоса судебных, медицинских, криминальных специалистов и профессиональных исследователей жизни Есенина, потративших на это, без преувеличения, всю сознательную жизнь, на таком фоне были практически не слышны.
Помощник генерального прокурора Российской Федерации М. Б. Катышев весь букет версий с минимальными разночтениями объединил:
«Убийцы проникли в занимаемый С. А. Есениным 5-й номер гостиницы „Интернационал“ (бывшая „Англетер“) в г. Ленинграде поздно вечером 27-го или в ночь на 28 декабря 1925 г. с помощью знакомых С. А. Есенина, которым он мог открыть дверь, либо — скрытно, используя специальные инструменты для открывания и закрывания дверного замка при вставленном в него с внутренней стороны ключе. С целью убийства или подавления сопротивления Есенину был нанесён сильный удар тяжёлым металлическим предметом (рукояткой револьвера, утюгом и др.) над переносицей с переломом костей черепа, перерезаны вены и сухожилия правой руки, нанесены резаные раны левой руки, причинена тяжёлая травма глаз, отчего один вытек, был сильно избит ногами. Рана (пробоина) под правым глазом, возможно, возникла от выстрела. Есенин мог быть также задушен без повешения: руками, удавкой, подушкой, пиджаком. В целях имитации самоубийства труп Есенина был подвешен на верёвке или ремне, привязанных за трубу парового отопления под высоким потолком гостиничного номера, куда бы Есенин не смог дотянуться самостоятельно».
С точки зрения человеческой, социальной, идеологической описываемая картина обычно сводится к следующим постулатам.
Есенин был хорошим русским парнем; порой выпивал, но потому, что Русь любил, а большевиков — нет. Особенно не любил еврейских большевиков и всяких сомнительных поэтов вроде зализанного Мариенгофа. Вообще Есенин презирал своих друзей-имажинистов, но долго не мог, хотя очень хотел, отвязаться от них. Дружить он хотел только с крестьянами, но ему мешали.
Очень Ганина любил, но того убили.
Все советские стихи Есенин написал, чтобы от него отстали. Но большевики никак не отставали, потому что знали: однажды он в лицо им скажет правду, и весь их бесовской строй посыплется.
За Есениным следили приставленные к нему чекистки (например, Бениславская и Берзинь), Вольф Эрлих, служивший в ГПУ, а также другие сексоты (список варьируется до бесконечности).
Троцкий очень боялся публикации поэмы «Страна негодяев» и готов был пойти на убийство, лишь бы этого не произошло.
Сталин мог бы Есенина спасти, но был занят тогда борьбой с троцкистами.
(Вариант: Сталину Есенин мешал, потому что был слишком известен и дружил с троцкистами. Поэтому Сталин был готов пойти на убийство.)
В любом случае Есенин был полон сил и ничем не болел. В Ленинград ехал с огромными планами. Денег у него было достаточно. Суицида ничто не предвещало.
Но, выждав момент, Есенина загубили.
Умные люди всегда понимали, что Есенин был убит, но говорить об этом не могли. Все, кто собирался сказать, тут же отправлялись на Колыму или попадали под трамвай.
Версии, в общих чертах воспроизводящие друг друга, выходили отдельными книгами с навязчивой периодичностью, хотя всерьёз добавить авторам было, в сущности, уже нечего.
Тем не менее усилия предпринимались.
* * *
Наталья Сидорина в книге «Златоглавый», изданной в 1995 году, впервые договорилась до того, что, вспоминая стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…», усомнилась в есенинском авторстве: «…за несколько дней до гибели Есенина в ОГПУ изучали его почерк…»
Откуда сведения, даже не спросим. Оттуда.
Яков Блюмкин, прозрачно намекает Сидорина, «сумел подделать не только подпись Дзержинского, чтобы проникнуть к немецкому послу Мирбаху, но даже ухитрился написать в мае 1925 года на Лубянке предсмертное письмо Бориса Савинкова».
Никакого письма за Савинкова Блюмкин не писал.
Сидорина часто ссылается на дневники секретаря комиссии по похоронам Есенина Павла Лукницкого, где, увы, есть только одна строчка, могущая служить подтверждением её версии: «…один глаз навыкате, другой — вытек».
Между тем во время работы специально созданной комиссии Всероссийского писательского Есенинского комитета по выяснению обстоятельств смерти Есенина старший прокурор Генеральной прокуратуры Российской Федерации Н. Н. Дедов встречался с вдовой Лукницкого.
«При моей встрече с В. Лукницкой и её сыном С. Лукницким в их квартире, — рассказывал Дедов, — они пояснили, что Павел Лукницкий при жизни не высказывал сомнений в самоубийстве С. А. Есенина и каких-либо сведений об этом у них не имеется».
Справка, подготовленная Дедовым, гласит: «Сын Лукницкого, бывший работник прокуратуры СССР, МВД СССР, литератор, сообщил, что отец много рассказывал дома о С. Есенине, и, если бы он сомневался в самоубийстве, непременно рассказал бы ему».
Что касается глаза — Павлу Лукницкому всё это явно примнилось. Такой зрительный эффект могла создать деформация одной половины лица, вошедшей в соприкосновение с трубой.
Мёртвого Есенина видели даже не сотни, а тысячи людей, и никто ни о чём подобном не вспоминал.
В акте судмедэксперта Гиляревского написано о «зрачках» Есенина; следовательно, наличествовали оба глаза.
Ну и что, мало ли что там написано.
Финальные доводы в книге Сидориной поэтичны.
«Посмеем ли мы крикнуть, как закричала Зинаида Райх на похоронах Есенина?
„Серёжа! Ведь никто ничего не знает…“
Значит, она знала, и кто-то ещё знал или догадывался, а другие либо не знали, стоя в толпе, либо не смели знать, побывав в „Интернационале“ у тела поэта. Вот и об этих словах Зинаиды Райх на могиле Есенина, которые требовали хоть какого-то объяснения, никто не посмел рассказать в своих мемуарах. Они остались в неопубликованных воспоминаниях Натальи Петровны Приблудной, написанных в 70-е годы.
Вокруг Есенина много таинственных, неожиданных смертей. И опрометчивая Зинаида Райх, и неукротимая Изадора Дункан погибли насильственной смертью».
Сидорина пишет об этом всерьёз.
«Изадору провожали двое: Мэри Дести, в будущем автор мемуаров, и некто Иван, „русский паренёк, который, как считалось, работал ежедневно над фильмом о великой танцовщице“».
Читатель понимает: это Иван устроил трагическую смерть Айседоры.
Вернулся в Кремль и доложил: правду о смерти Есенина не узнает никто.
— Ступай-ка, Иван, в отпуск.
Шагнул Иван — и провалился в прикрытый ковром люк: бах!
«Не менее загадочна, — уверяет Сидорина, — и смерть Зинаиды Райх» (случившаяся, напомним, в 1939 году).
Дотянулись-таки и до неё. До этого 14 лет никак не получалось.
Разорванную фотографию Кости на полу в «Англетере» Наталья Сидорина видит деталью «инсценировки».
И поясняет: «Я не утверждаю, что все детали инсценировки были заранее хорошо продуманы. Видимо, допускался и некий экспромт, и дальнейшая обработка сюжета в свидетельских показаниях, статейках, очерках, книгах».
То есть в дело были вовлечены десятки людей, а то и сотни.
«Мистификация века». Так Сидорина и пишет.
Если и можно с ней согласиться, то исключительно в этом.
* * *
Неожиданный ход сделал, с позволения сказать, исследователь Виктор Кузнецов в книге «Есенин: Казнь после убийства», вышедшей в 2005 году.
Кузнецов разыскивал, но не смог найти ни одного документа, подтверждающего оформление Есенина в качестве постояльца «Англетера». В связи с этим он сделал вывод, что Есенин в гостиницу «Англетер» вообще не заселялся.
Согласно его версии, всё происходило следующим образом.
Как мы помним, в поезде Есенин повздорил с дипкурьером Альфредом Рога. Возбудили уголовное дело. Заступничество Луначарского и Вардина не помогло.
Кузнецов уверяет: «Кто-то более всесильный настаивал на экзекуции смутьяна. Наверняка такое административное давление оказал Лев Троцкий…»
Троцкий, по мнению Кузнецова, знал об антисоветских взглядах Есенина. Об этом ему рассказал сын Лев, с которым была в связи сотрудница ЧК Галина Бениславская.
«Галина, как известно, страдала психическим расстройством, нередко без меры употребляла алкоголь».
«Однажды вечером, ложась спать, Галина увидела, что Екатерина Есенина, сестра поэта… почему-то страшно волнуется и дрожит. Скоро девочка призналась — брат предупредил её: не болтай лишнего — их заботливая хозяйка — чекистка».
Люди Троцкого неотступно следили за Есениным, «ведь он уклонялся от явки в московский суд».
Кузнецов: «Зачем Есенин почти за два месяца до своей смерти примчался в Ленинград?.. Отбросим оговорки, всякие „но“ и „однако“: поэт явно наводил мосты для побега в Великобританию…»
«Когда Есенин приехал в город на Неве, троцкистские холуи его сразу же арестовали…»
«Нога поэта не ступала в „Англетер“, все заявления на сей счёт оказались на поверку лживыми. Мы уверены, что он находился в арестантской (проспект Майорова, 8/23), где его четверо суток допрашивали, возможно, пытали, а затем убили и притащили мёртвое тело в гостиницу…»
Застрелил Есенина Николай Леонидович Леонтьев, чекист. Работал в паре с Яковом Блюмкиным.
Блюмкин, согласно Кузнецову, написал стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…».
(Важный факт: на листке внизу нарисована морда свиньи. Это символ того, что Есенина обрекли на заклание. То есть сначала Блюмкин написал, подделав почерк Есенина, стихи, а потом изобразил свинью. Правда, никаких стихов, кроме этого, Блюмкин не писал; но разве такая мелочь остановит исследователя Кузнецова?)
По завершении дела немедленно шифрограммой известили Троцкого.
Так как в шифрограмме была названа истинная дата убийства — 27 декабря (а не 28-е, как во всех официальных документах), Троцкий в своей статье памяти Есенина назвал дату из шифрограммы, не заметив, что спалился.
Тем временем всем причастным следовало скрыть последствия убийства поэта.
Список вовлечённых в убийство Есенина — самая затейливая часть данного повествования.
Попробуем никого не забыть.
«Руководил „дьяволиадой“ начальник Секретной особой части (СОЧ) ленинградского ГПУ Иван Леонтьевич Леонов».
Следующий — Георгий Алексеевич Гольцикер, глава Активно-секретного отделения уголовного розыска.
Кузнецов: «Это, скорей всего, он направлял в „Англетер“ 5-ю бригаду агентов АСО УГРО…»
«Скорей всего», ну-ну.
«…почему „делом Есенина“ занималось Активно-секретное отделение УГРО, а не местное ГПУ?» — сам себя спрашивает Кузнецов.
И отвечает: «Полагаем, в структуре АСО существовали специальные группы, предназначенные для „особых поручений“».
«Полагаем».
Следующий — Леонид Станиславович Петржак: «…исполняя обязанность начальника Губернского уголовного розыска, вместе с Г. А. Гольцикером… высылал в „Англетер“ 5-ю бригаду агентов во главе с инспектором-орденоносцем П. П. Громовым… Петржак, по-видимому, отвечал за первую, очень важную стадию операции: задать изначально надёжный и ложный ход возможного последующего — уже официального — расследования».
Сама гостиница «Англетер», согласно Кузнецову, принадлежала к ведомству ГПУ.
Заведующим гостиницей был, как мы помним, Василий Михайлович Назаров (1896–1942), по мнению Кузнецова, служащий ГПУ.
Здесь у Кузнецова появляется на руках невиданный козырь.
Дело в том, что в 1995 году он встречался со вдовой Назарова Антониной Львовной.
И спустя 70 лет после случившегося в «Англетере» она вспомнила, что 27 декабря муж вечером видел хмельного Есенина в компании партийного товарища по фамилии Петров, который угощал Есенина пивом.
В 23 часа её муж был разбужен телефонным звонком. Его вызвали на работу. Вернувшись, он сообщил, что повесился Есенин.
(Не убит, подчёркиваем, а повесился.)
Так как, согласно концепции Кузнецова, Есенина в «Англетере» вообще не было и он никак не мог быть хмельным, потому что его к тому времени уже четыре дня били и пытали, первый пункт Кузнецов отметает, уверяя, что рассказ про хмельного Есенина Назаров сочинил для жены. (Зачем сочинил, не спрашиваем. Мало ли?)
Надо сказать, что Назарова в 1925 году, по собственному признанию, поэзии Есенина не знала, а открыла её лет на тридцать позже. То есть в 1925 году Есенин интереса у неё вызвать не мог — ну Есенин и Есенин.
Тем не менее запомнила.
Взрослые люди, конечно, понимают, что можно перепутать даже события недельной давности, десятилетней — тем более, а про 70 лет даже говорить как-то совестно.
Тем не менее рассказ вдовы Назарова — один из пяти «фактов», на которых держатся все концепции убийства Есенина, включая кузнецовскую.
В результате архивных разысканий Кузнецов обнаружил в Ленинграде 1925 года некоего Павла Петровича Петрова (Макаревича), работавшего в кинематографической сфере и, по его мнению, являвшегося «оперативно-секретным агентом ГПУ», также причастным к убийству Есенина: «Человек именно его профессиональных знаний и конспиративного опыта и выступил режиссёром „постановки“».
Следуем дальше.
Сотрудник милиции Николай Михайлович Горбов, вызванный в «Англетер», согласно Кузнецову, «настрочил фальшивку».
Он «поклонялся Троцкому и находился в зависимости от его ленинградских единомышленников».
В «Англетер» вызывали «скорую помощь».
Приезжал дежурный врач, присланный ещё одним участником «дьяволицы» — Меером Абрамовичем Месселем.
Именно Мессель возглавлял тогда ленинградскую службу «скорой помощи».
Как выяснил Кузнецов, в Гражданскую войну Мессель служил начальником санитарной части в войсках ГПУ. Так что… сами понимаете.
«Его вполне можно назвать чекистом в белом халате. Такой служака наверняка имел связь с начальником Секретной оперативной части (СОЧ) ГПУ И. Л. Леоновым и по его сигналу (или чьему-то другому) отправил в „Англетер“ своих людей».
То есть приехали как минимум врач и медбрат.
Как мы видим, есть уже девять соучастников преступления.
Движемся вслед за автором, не отстаём.
Теперь пришёл черёд людей, которые якобы были (на самом деле — не были) в эти дни в гостинице «Англетер».
Вольф Эрлих.
«…мы не сомневаемся: свою чекистскую службу он начал с первого университетского курса».
«Мы не сомневаемся» — и точка.
А воспоминания Эрлиха о Есенине и последних четырёх днях его жизни?
«…в 1926 году поместил в сборнике воспоминаний о поэте письмо-статейку „Четыре дня“, написанную, конечно же, по приказу».
То есть перед нами фальшивка, фантазия.
«Эрлих оформлял „Свидетельство о смерти“ Есенина в ЗАГСе Московско-Нарвского района. Документ подписала заведующая столом учёта Клавдия Николаевна Трифонова. <…> Трифонова совершила несомненный подлог, к её личности будет нелишне приглядеться».
Но на Трифоновой даже останавливаться не будем — некогда.
«Возглавлявший партийную организацию Московско-Нарвского района Даниилян Арутюнович Саркис (1898–1937), ярый сторонник Троцкого… был уволен со своего поста 18 января 1926 года. Очевидно, перед увольнением он срочно санкционировал субботнюю фальсификацию со справкой о смерти поэта… Вскоре после этого Саркиса выслали из Ленинграда».
Георгий Устинов?
Старый большевик, какой с него спрос.
«Избран на роль лжеопекуна Есенина в „Англетере“, так как был удобной фигурой для создания нужного мифа»; «Устинов — слепой фанатик и честолюбец»; «Устинов не мог возражать против использования своего имени во всей этой грязной истории — его, дисциплинированного партийного борца, особенно и не спрашивали».
Его жена Елизавета, также написавшая воспоминания?
Статьи за Устинова и «тётю Лизу», согласно Кузнецову, сочинила Алла Яковлевна Рубинштейн (1892–1936) — журналистка, ответственный секретарь ленинградской «Красной газеты». Возможно, никакой Устиновой вообще не было — её придумали для полноты картины.
А Рубинштейн, цитируем Кузнецова, «сделали главной подметальщицей кровавых „англетеровских“ следов».
В 1932 году Устинов якобы решил всё рассказать о смерти Есенина, но его (как Дункан и Райх в книге Сидориной) тут же убрали. Если быть точным — нашли повешенным. Официальная версия: повесился. Но Кузнецов уверен: повесили.
Как это обычно происходит, представляете?
— А что там у нас со свидетелями убийства Есенина? Никто не собирается проговориться?
— Устинов завтра собирается всё рассказать.
— Давайте его повесим. Инсценировочка, как мы любим. Если кто-то ещё соберётся проговориться — докладывайте.
Это не всё, подождите.
Илья Ионов в «Англетере» не был, но с этим старым каторжником и так всё ясно.
Ионов, согласно Кузнецову, «пригрел в Госиздате многих из тех, кто заметал следы убийства Есенина».
Николай Клюев?
Цитируем Кузнецова: «Поэт Николай Клюев никогда не писал и не говорил о своём декабрьском посещении Есенина».
(Много раз говорил; но это маловажные, докучливые детали.)
В любом случае Кузнецов признаёт, что Клюев точно пытался попасть к Есенину в «Англетер» (где Есенина «не было») и мог о чём-то догадаться.
Как же заставили молчать Клюева?
А просто.
Илья Ионов предоставил Клюеву дешёвую (2 рубля 75 копеек в месяц) квартиру — ту самую, где его нашёл Есенин (по версии Кузнецова, ничего этого не было — ни визита, ни Мансурова, ни петуха).
«Ионов вполне мог попросить квартиранта помалкивать о „тайне „Англетера““. Подвести своего благодетеля Клюев не мог».
Лазарь Берман?
Сейчас разберёмся.
В 1918 году Берман был арестован ВЧК, но отпущен. Кузнецов именует поэта на ласковый манер — Зоря: «…с той-то поры Зоря превратился в профессионального осведомителя. Вряд ли ошибёмся, если предположим, что в 1921 году его „внедрили“ секретарём Союза поэтов и он подслушивал и подглядывал за Блоком, Гумилёвым и другими, выполняя роль провокатора».
Вряд ли, вряд ли ошибётесь.
Берман тянет за собой ещё одного заговорщика и негодяя — Илью Садофьева.
Якобы Берман пошёл к Есенину вторично, 28 декабря, но встретил Садофьева, который сообщил ему: «Удавился!»
Что у нас за Садофьев такой, смотрим.
Известно что.
«Преданно служил большевикам во время Гражданской войны, по косвенным данным — комиссарил, не исключено — с чекистским мандатом. Не случайно, вернувшись в Петроград, занял редакторское кресло в „Красной газете“».
«По косвенным», значит. Значит, «не исключено». «Не случайно», значит.
Можно было остановиться на Садофьеве — заговор и так уже по количеству вовлечённых выглядит покруче декабристского восстания, — но нет, рано.
Автор объявляет: «Расширим ещё круг лиц, скрывающих „тайну „Англетера““».
«Речь идёт об уроженце Грузии, коммунальном работнике Ипполите Павловиче Цкирия».
Этот, согласно Кузнецову, ведал домами, принадлежавшими ГПУ. Таким, очевидно, был и дом-призрак по проспекту Майорова, 8/23, где, напомним, «пытали и убили» Есенина.
Цкирия и Назаров вынимали Есенина из петли, пишет Кузнецов.
Заговор расползается, как опара в квашне.
Ещё была уборщица, которая знала эту тайну.
Кузнецов и её вычислил.
«Сегодня с большой долей определённости можно сказать, какая именно бывшая уборщица „Англетера“ доживала свои дни в деревне. Долгий и сложный анализ показал: это Варвара Владимировна Васильева, 1906 года рождения».
И далее: «Есть основания считать её чекистской крестницей Вольфа Эрлиха, тем более одно время она была его ближайшей соседкой по дому на улице Некрасова…»
Всё совпало! Соседкой же была!
«Следующий подозрительный тип — литератор М. А. Фроман (подписал фальшивый акт милиционера Горбова). Ближайшим молодым приятелем Фромана в 1925 году был… Вольф Эрлих, причём настолько близким, что у них имелась общая, „коммунальная“, касса».
Всё ясно. Уводите. Кто там ещё?
Секретарь похоронной комиссии Сергея Есенина Павел Лукницкий.
Кузнецов уточняет: «Сексот ГПУ Павел Лукницкий».
И сразу дальше: «Почему в числе понятых при подписании ложного милицейского протокола оказался поэт Всеволод Александрович Рождественский? К его личному архиву давно не подпускают, сведения о нём из 1925 года крайне противоречивые».
«Среди его молодых приятелей — Павел Лукницкий и Вольф Эрлих (опять та же компания) — с ним он любил путешествовать…»
«За неизвестные нам заслуги бесплатно учился при Институте истории искусств (пл. Воровского, 5, напротив „Англетера“)».
Сексотом его Кузнецов не назвал и даже в ЧК не определил: но ясно, что с Рождественским дело нечисто. Ну как же, ведь «бесплатно учился».
«Павел Николаевич Медведев (1891–1938), критик, литературовед, педагог, действительно близко приятельствовал с В. Рождественским (и с Фроманом, и с Эрлихом)».
«Любые попытки получить о Медведеве хоть какую-нибудь информацию в архивах Москвы и Петербурга натыкались на глухую стену насторожённости и отчуждения… Пришлось идти долгим „кружным“ путём».