Они вдвоем являли собой странную картину – раненый черный на столе под присмотром косматого здоровяка. Но Бо чувствовал, как его постепенно покидают напряжение и нервозность. Если это и ловушка, он все равно мало что может поделать, поэтому решил просто смотреть, как развиваются события, и надеяться на лучшее.

Следующие десять минут они молча делили бутылку. Хоть Бо и чувствовал себя немного лучше, он был без сил. Глаза уже смыкались, когда из сна вырвал визг ножек стула по полу. Он панически оглядел комнату, почти ожидая увидеть великана с ножом, топором или ружьем, готового его прикончить. Но тот лишь ближе подвинул стул и пристально смотрел на Бо.

– Я как-то раз убил лося размером с меня, – сказал он.

Бо в ответ уставился и долго молчал. Затем поднял брови.

– Похоже, охренительный был лось. Мяса на целый год.

Кралл кивнул, и в зарослях бороды появился слабый намек на улыбку.

41

Стоя на безопасном пятачке посреди бушующего пламени, Клэр услышала за треском проваливающегося дома Мерриллов стрекот телефона. Во время рукопашной в комнате с продавленной кроватью дисплей разбился и теперь не показывал ничего, кроме чернильных разводов на сером экране, по которому бежали молочные трещины. Она не видела имя звонившего, но приняла звонок и поднесла телефон к уху.

– Алло?

– Клэр?

– Кто это?

– Меня зовут Бо. Финч мой… Финч был моим другом.

– Был? Он?..

– Да. Они его достали. Но он погиб в бою. Забрал с собой парочку.

На глаза Клэр навернулись слезы. Пит подошел и встал рядом, вопросительно наклонив голову. Она проглотила комок и попыталась успокоить его улыбкой.

– Они мертвы?

– Да, – ответил Бо. – Они все мертвы. Все кончено.

Слезы потекли ручьем, и всхлипы разрывали грудь, когда она захлопнула телефон и позволила Питу обнять себя.

Все кончено.

Едкий запах дыма и жар пламени скоро вынудили их уйти из огненного кольца – к дороге, где ждал пикап.

* * *

Так тихо, как только позволял лес, Айзек вел Седого Папу через ночь. Высоко в небе висела луна, и Папа часто поднимал к ней лицо, словно она была самим Божьим светом, ведущим их навстречу судьбе. Потребность хоть в каком-то знаке стала сильнее после того, как он потерял много родных, но все же он не смел умолять. Как только они уйдут с поля боя, оторвутся от охотников, у него будет достаточно времени разобраться в событиях, которые привели к бегству. Неужели эту участь предназначил им Господь? Неужели Он потребовал пожертвовать детьми? Папа тряхнул головой, отгоняя вопросы. Из-за боли в колене было трудно идти, и он замедлился, глядя, как Айзек вырывается вперед.

Никто не говорил, что будет так тяжко.

– Сынок, – позвал он, задыхаясь, и мальчик остановился, бросил взгляд назад. – Привал, – с большим трудом он опустился на твердый замшелый камень, торчащий из-под лесной подстилки, как волдырь.

Выражение на лице Айзека говорило, что он думал об этом решении, но он смирился, беспокойно ходил кругами и бросал взгляды на просвет, видневшийся впереди в соснах. Мальчик достал нож и, мечась взад-вперед, резал воздух и проворачивал лезвие с блестящим от пота юным лицом.

Тоже чует несправедливость, подумал Папа. Неудачу. Не нравится бросать дело на полдороге. Не нравилось и Папе, но их выбор был ограничен. Без понимания масштаба угрозы назад вернется только глупец. Маккиндри говорил, что по их следу идут лишь двое, но кто знает, сколько еще ждут сигнала? Если шериф их не видел, не значит, что их нет. Лучше придерживаться осторожного подхода. У них было время. В грядущие дни, месяцы – сколько бы ни потребовалось – они соберутся с силами и придумают новую стратегию. Со временем пополнят свои ряды. Он найдет женщину, которая еще не обрела веру и благодарно примет его любовь, и знания, и Бога, и народит ему сыновей и дочерей. Они снова воспрянут. Кто знает, может, в новом городе местный закон так же поддержит их дело, как Маккиндри. Таких помощников найти трудно, а Маккиндри оказался поистине бесценным. Звонок, который сделал ему Папа с таксофона по пути, подтвердил, что Люди Мира идут, и они успели подготовиться. Это позволило Папе и лишний раз убедиться, что он общается с ангелами, укрепив веру детей в него. С улыбкой он кивнул и обернулся к Айзеку, которому могла помочь, хотя и ненадолго, новообретенная решимость Папы.

Мальчик больше не метался. Он стоял лицом к просвету, в напряжении, пока рука с ножом заметно подрагивала.

– Айзек, – прошептал Папа, медленно поднимаясь с камня. – Что там?

Айзек молчал и не двигался, как завороженный. Папа захромал к нему.

– Что ты слышишь?

С тех пор как Папа отрезал Айзеку язык за проступок, о котором сам уже не помнил, он общался только неразборчивым мычанием, и то редко. Сейчас он снова прибег к нему, пытаясь что-то объяснить Папе обрубком языка.

Когда тот встал рядом, Айзек показал пальцем в направлении поляны. Затем повернулся к ней боком: Папа знал – это для того, чтобы представлять собой не слишком удобную мишень: этому он сам учил всех своих детей. Несмотря на то что он не видел и не слышал того, что встревожило мальчика, он последовал его примеру и потянулся под пальто за пистолетом доктора Веллмана.

– Все хорошо, – сказал он. – Мы их победим.

Раздался свист, и Папа машинально отступил, пригнувшись, чувствуя, что на ноге при этом будто сомкнулся медвежий капкан. Скорчившись, он оглядел деревья. В лунном свете ничего не было видно, но странный свист продолжался.

Айзек двинулся в сторону поляны – под ногами затрещали ветки, спешка вынудила его выдать местоположение.

Для того, кто за ними наблюдал, этого оказалось достаточно.

В темноте к ним метнулась веревка, на конце которой болталась петля, плывущая по воздуху, как пузырь.

– Айзек! – закричал Папа, и мальчик поднял голову, а затем руки, расставив их, чтобы петля, опустившись, стянула запястья мальчика, а не горло.

Папа поднялся и поковылял к Айзеку.

– Нет!

Мальчика смело с ног с такой силой и скоростью, что голова откинулась и ноги распластались по земле, когда его невероятно быстро потащило к деревьям.

Выругавшись, Папа на миг растерялся. Последовать за мальчиком и попытаться его спасти – или искать укрытие? Это ловушка, знал он. Койоты только и ждут, когда он пойдет за Айзеком. Они заманивают его в засаду, где превзойдут числом и убьют.

Из-за деревьев – сдавленный стон.

– Айзек, – прошептал он.

Прятаться.

Он услышал глухой стук, который, по мере того как он слушал, стал влажным, словно кто-то колотил резиновой перчаткой по бревну. Папа начал медленно пятиться, остановившись вместе со звуком. Он извлек пистолет и приготовился, прислушиваясь к малейшему движению в деревьях.

Наступившая тишина сказала ему, что Айзека больше нет. Теперь он один, не считая Кралла и Люка, которых никто не видел с тех пор, как появились койоты. Кто знает, может, и они потеряны.

Нужно уходить. Скверна подступала со всех сторон. Теперь он чувствовал их, даже думал, что видел мелькающие силуэты за деревьями. И он их чуял – терпкая вонь отравленной плоти. Запах становился все сильнее, и он уже повернулся кругом, всюду замечая их горящие янтарные глаза, с насмешкой наблюдающие из самых густых теней.

Надо уходить – но уходить было некуда.

– Папа, – раздался голос, и, вздрогнув, он развернулся, прицелившись в деревья. От нескольких сосен отделилась тень. – Это я.

– Люк?

– Да.

Папа не опустил оружия.

– Где твой брат?

– Они мертвы, Папа. Все. Их достали койоты. Айзека тоже. Я прятался на другом конце луга, ждал вас. Видал, как его поймали. Но я нашел эту сволочь. Он связанный, дожидается тебя.

Папа не шевелился. Ему хотелось верить словам Люка, но история их отношений говорила, что ему следовало бояться вовсе не койота, а собственного сына, который должен был переродиться, но воспротивился этому, как всю жизнь противился приказам Папы.

– Ты мне врешь, парень? – спросил он, взвел курок и прицелился в Люка.

– Зачем мне врать?

– Ты переменился. Переменился после того, как вышел из утробы Мамы, вот тока не так, как мы хотели – как она хотела.

– Еще как переменился, – ответил Люк и отступил в деревья. – Я увидал свет.

– Ну, – сказал Папа, облизывая губы, – это же хорошо, да?

– Еще как. Обидно, не увидал его раньше.

– Это все они, Люк. Это все их рук дело, и теперь остались только мы, чтобы противостоять.

– Скверне, – сказал Люк. – Яду.

– Именно так.

– Но вот какая штука, – сказал Люк. – Свет, который видал я, сказал мне другое.

– Да? – Выходи, маленький говнюк, думал Папа. Будь мужчиной, как я тебя учил.

– Ага. Ангелы молвят, что ты – отрава и всегда ей был. Молвят, что ты прикрывался Богом, чтобы мучить людей, даже своих родных.

Папа ощерился:

– Значит, ты слыхал не ангелов, парень.

На лес опустилась тишина. Папа прислушался, сузив глаза и пытаясь различить силуэт Люка в темноте, но больше он его не видел. Конечно, Папа сам учил мальчиков, как использовать ночь. И хорошо учил. Слишком.

– Так выходи, поговорим лицом к лицу? Незачем рыскать в темноте. Я тебе отец. Если у тебя ко мне вопросы, давай потолкуем как следует. Я ничего тебе не сделаю.

Ничего.

– Люк, знаю, ты сомлеваешься, знаю, ты сам не свой. Но пойми, у тебя остался тока я, а у меня – тока ты. Пора нам замириться, сынок.

Зашуршали листья, словно кто-то пробежался по ним, но больше ничего не говорило о том, что Папа не один.

Часто дыша, он водил пистолетом по деревьям.

– Сынок? – вдруг сказал Люк холодно на самое ухо Папы, и, испуганно охнув, старик развернулся. Он только успел заметить, что у Люка мачете, как оно уже погрузилось в его плечо, едва не отрубив руку с пистолетом. Ладонь свело. Пистолет выпал на землю, и он с криком отшатнулся, когда Люк с лицом, искаженным такой яростью, что позавидовал бы и дьявол, выдернул клинок, выпустив фонтан крови. Мир потемнел, и Папа сжал зубы – его парализовал животный страх.

– Хватит, Люк… хватит… ради Бога… – Он поднял здоровую руку: – Прошу, просто… выслушай…

Коротким ударом Люк отсек ладонь. Она упала в листья.

Папа закричал второй раз – хриплый гортанный вопль ужаса и шока, эхо которого вернули деревья и холмы за ними. Он упал на колени, не в силах обнять культю из-за невообразимой боли во второй руке.

– Хватит, – сказал он Люку. – Слухай… прекрати. Они… они отравили тебя…

– Это ты отравил меня, – бесстрастно ответил Люк.

– Нет. Нет, остались тока мы. Тока мы, Люк, – лепетал Папа. – Мы с тобой. Еще не поздно. Еще нет. Тока мы, Люк.

Он поднял голову – на его глазах были слезы.

Люк, с голой грудью в крови, стоял в свете луны. На его лице играла тень. Он дышал спокойно, его глаза были черным льдом.

– Больше нет никаких «нас», – сказал он, поднимая мачете, как бейсболист, готовящийся к хоум-рану. – Есть только я.

И снес голову Папы с плеч.

Миг тело старика оставалось на коленях, пока из шеи хлестала кровь, словно подношение Богу, которого услаждает подобное страшное вино, затем тяжело повалилось на землю.

Люк закинул мачете в кусты и разжег костер, осторожно окружив мелкую выкопанную ямку камнями, чтобы не поджечь лес. Раздел тело старика, отрезал гениталии и приготовил на огне.

Под звездами и взором отца – танцующее пламя оживляло его мертвое лицо – Люк сидел в одиночестве, задумавшись.

Ел он молча.

41

– Наверно, мне пора, – сказал Пит, с тоской глядя на дом, где Клэр, по ее словам, ждал настоящий ад в виде истерики Кары. Хотя Пит и не сказал этого, он был бы рад и такому приветствию, ведь оно значило, что есть дом и люди, которые любят его настолько, что не находят себе места. В Элквуде не осталось ничего, кроме вопросов и памяти о насилии. Он до сих пор не знал, имел ли на него право, если вообще может быть право на такие ужасные поступки. На первый взгляд, он сделал все, что должен, чтобы защитить Клэр, как когда-то ослепил незнакомца, чтобы защитить Луизу, но если дело дойдет до суда – земного или небесного, – хватит ли этих доводов для спасения?

– Необязательно, – сказала Клэр. С самого отъезда из Элквуда она не отпускала его руку, и он наслаждался ощущением ее тепла. Он знал, что женился бы на ней прямо на месте, если бы хоть на секунду верил, что она согласится, но сам понимал, какая это нелепица. Надеяться можно, пока не догорят звезды, но ничто не изменит того, что они люди из совершенно разных миров. Какое-то время они шли по одной дороге, но в итоге отправлялись к разным полюсам. Ему было грустно расставаться, но остаться – значит пережить новую боль.

– Обязательно, – ответил он, встретив ее взгляд и увидев глаза, в которых появились слезы. – Мне тут не место, уже через неделю-другую у тебя будет хватать своих делов, – он тяжело вздохнул. – Да и у меня, по всему видать.

Небо над грузовиком было пунцовое, облака налились лиловым светом. Проснулись утренние птицы и запели увертюру к своей симфонии дня. Мир пробуждался. Для Пита это означало конец их общего кошмара – но и конец знакомства. Он знал, они пообещают оставаться на связи, но время возьмет свое, и обещания забудутся.

– Ты не сделал ничего плохого, – сказала Клэр, замявшись под конец фразы, когда взглянула на дом. Пит проследил за ее взглядом и заметил, что там включился свет. – Ты меня защищал.

– Мы ж друзья, – сказал Пит, пожав плечами, мечтая, чтобы хватило смелости сказать больше. Мы друзья, только ими и будем, но я люблю тебя, Клэр. А сейчас у меня, кроме тебя, на всем белом свете никого не осталось.

– Звучит так просто, – ответила Клэр. – И так неправильно.

Бросив еще один опасливый взгляд на дом, она наклонилась и притянула его голову к себе. По дороге сюда он пришел к выводу, что поцелуй у дома Мерриллов был следствием облегчения или благодарности, особенно учитывая ее холодность до этого момента, но перепутать причины этого поцелуя было невозможно. Он был нежным, влажным и долгим. Стоило ей оторваться, как она тут же его возобновила, ее язык коснулся его, и Пит словно почувствовал разряд тока.

Наконец она отстранилась.

– Мы еще обязательно увидимся, – сказала она и улыбнулась. Затем ее лицо потемнело. – Блин, – открыла дверь и выскочила наружу.

Он хотел что-то сказать, но только смотрел, как она бежит по улице. Ее сестра, Кара, уже торопилась навстречу, в одном халате, со спутанными волосами, мрачным лицом и темными от гнева глазами. Рука Пита потянулась к ключам в ожидании момента, когда станет очевидно, что пора отправляться.

Женщины встретились на улице и тут же стали спорить: Кара бешено жестикулировала, пока ее глаза метались по телу сестры, подмечая каждый порез и ушиб. Клэр схватилась руками за виски и качала головой с болезненной гримасой. Затем они замолчали, и Кара посмотрела прямо на Пита.

Он быстро отвел глаза. Этот взгляд и был сигналом, но повернуть ключ не удавалось. Пальцы сжались на нем, глаза уставились на дорогу, сердце колотилось, но он не мог заставить себя завести двигатель. И не хотел, зная, что, когда тронется, оставит в зеркале заднего вида не просто тихую улицу.

Раздался стук по окну – Пит даже подскочил. Оглянулся и, удивленный и удрученный, обнаружил, что на него смотрит сестра Клэр. Он прочистил горло, наблюдая, как она описывает круг указательным пальцем.

Он опустил окно, готовый просить прощения.

– Тебе звонили, – сказала она, и он проглотил заготовленные слова. Это последнее, что он ожидал услышать.

– Звонили?

Кара провела рукой по волосам. Она выглядела уставшей. Под глазами, переполненными тревогой, были темные мешки.

– Ага. Коп из Детройта.

Пит сглотнул, чувствуя, как цепенеет от паники.

– Что?.. – начал он, затем тряхнул головой.

– Сказали, хотят с тобой поговорить.

– Про что?

– Про какую-то женщину. Луиза как-то там.

От услышанного имени внутри все заныло.

Во время последних событий его разум был не в состоянии выдержать больше одного горя за раз, но он осознал, что теперь у него будет более чем достаточно времени прочувствовать их все.

– Она умерла, – сказал он. – Ее сильно ранили.

Кара нахмурилась:

– Не умерла.

Он уставился на нее, не веря своим ушам:

– Чего?

– Она в больнице, но не умерла. Спрашивала тебя. Сказала копу, что ты ее единственный родственник. Вот они и хотели тебя найти. Сообщают, что она ранена, но это, похоже, для тебя не новость.

Ошарашенный, он улыбнулся и покачал головой.

Кара будто не разделяла его радости.

– Похоже, проблемы к тебе так и липнут, да?

– Спасибо, – ответил он с искренним теплом. Пусть Кара его хоть придушит, хоть проклинает на чем свет стоит – ему плевать, ведь Луиза жива. Он почти боялся в это поверить. – Спасибо, мэм, – повторил он и бросил взгляд на Клэр, которая их слушала.

Она улыбалась ему, и любой другой принял бы свет в ее глазу просто за отражение солнца, что взбиралось над горизонтом. Но он знал правду.