Еще через несколько шагов, когда перед ними открылся зловонный туннель под мостиком, старик остановился.
– Помните песенку, которой я вас научил? На старом языке?
– Которую мы пели на американских горках?
– Ее самую. Тогда она сделала вас смелее, поможет и теперь.
– Но я позабыла слова.
– Я все помню. Давайте научу вас снова.
И, пока они шли через туннель и их шаги гулко отдавались в темноте, старик нашептывал слова, девушка повторяла за ним, а эхо повторяло их еще раз. И Рози оказался прав: как и в прошлый раз, страх развеялся как сон, который она, проснувшись, едва смогла бы припомнить.
Они вышли из туннеля и свернули с дорожки в густой кустарник. Земля под ногами была такой каменистой, что Кэрол споткнулась и едва не упала. Впереди замаячила арка из ветвей – и внезапно девушка оказалась на почти идеально круглой поросшей травой поляне. Деревья обступали ее со всех сторон так плотно, что их ветви почти сливались воедино. Кэрол была уверена, что никогда прежде не бывала ни на поляне, ни даже где-то поблизости, но место казалось ей смутно знакомым, – как ведьмин круг, – и девушка точно знала, что здесь она в безопасности.
Рози отпустил ее руку и принялся копаться в корзинке.
– А, вот она. Я все-таки не забыл взять ее с собой.
Он держал в руках коротенький белый флажолет из полированного дерева.
– Надо же, – сказала девушка, – я и не знала, что вы играете на флейте.
Старик широко улыбнулся.
– Скажем так, выучился играть пару песенок.
Он поднес инструмент к губам, потом остановился и сказал:
– Не хотите попробовать, прежде чем я ее замусолю? – Он протянул флейту Кэрол. – Не бойтесь, она чистая.
– Но я не умею…
– Ничего страшного, – сказал он, не опуская руку. – Просто попробуйте.
Девушка отступила, – Рози сунул ей флейту почти что в лицо, – но ей не хотелось обидеть старика; он был полон такого искреннего энтузиазма, и в конце концов она взяла инструмент и поднесла к губам. Положив пальцы на отверстия, Кэрол сыграла несколько нот. Звук был неприятным, пронзительным, но сама попытка как будто обрадовала старика.
– Прекрасно! – объявил он, выхватывая у девушки флейту. – У вас определенно талант! – И рассмеялся.
– Очень смешно, – сказала Кэрол с неожиданной обидой. – Теперь ваша очередь.
– С радостью, – произнес старик с учтивым поклоном. – Но с одним условием: вы должны для меня станцевать.
– Здесь? – Девушка вгляделась в его лицо в темноте, пытаясь понять, не шутит ли он. – Что именно?
Рози склонил голову набок.
– Разумеется, тот танец, что мы разучили!
– Я все еще немного не оправилась после вчерашнего занятия, – сказала Кэрол. – И мне кажется, что танцевать здесь было бы странно…
– Глупости, Кэрол, – оборвал с улыбкой Рози. – Это место подходит как нельзя лучше. Вы же всегда хотели стать танцовщицей. А тут такая возможность!
Наверное, проще сделать как он хочет. Кроме того, в темноте все равно никто не увидит.
– Ну хорошо. Почему бы и нет. Притворюсь, будто я… как вы сказали? Дриада.
Кэрол вышла в середину круга и замерла, пытаясь припомнить шаги с прошлой ночи. Всего девять движений, которые повторялись раз за разом в сложной последовательности: шаг в сторону, шаг назад, поворот…
Рози уже поднял флейту к губам и начал играть – не совсем мелодию, но череду неторопливых размеренных нот, которые казались связанными и перетекали одна в другую, как у заклинателя змей. Сосредоточившись на ритме, Кэрол начала танцевать, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее по мере того, как музыка набирала темп. Девушка двигалась немного неуверенно – даже после стольких повторений трудно было сразу сообразить, куда поставить ногу. Но понемногу мелодия ею завладела, и Кэрол перестала думать о шагах, они выходили совершенно естественно; возможно, из-за вина. Она просто позволила ногам, рукам и голове двигаться, как они пожелают, и ощутила невероятную свободу и полное отсутствие страха.
Мелодия закончилась. Кэрол замерла посреди круга. У нее кружилась голова, она здорово запыхалась. Но, как и вчера, девушка готова была танцевать дальше. Она несколько раз глубоко вдохнула.
– Просто прекрасно! – Рози подошел к ней. – Как будто музыка ожила.
– Ой, бросьте, я танцевала ужасно. – Кэрол покачала головой, но его восхищение ей польстило. – Удивительно, как вы меня вообще разглядели. Здесь так темно.
Старик улыбнулся.
– Я видел, как в темноте кружится ваше ожерелье.
– А, мой пластиковый нимб! – Девушка почувствовала, как пластик касается ее потной шеи, и притронулась к нему рукой. – Надо будет как-нибудь станцевать с ним еще раз.
Рози посмотрел на небо.
– Вообще-то, у нас еще есть время. Сейчас не очень поздно, и я бы хотел попробовать кое-что еще. Кое-что особенное.
– Еще один танец?
– Нет. Всего лишь другую мелодию.
Кэрол пожала плечами.
– Ладно. Хорошо. Можно попробовать и новую песню.
– Вообще-то, – поправил Рози, – она вовсе не новая. Она очень, очень древняя. Но, мне кажется, вам понравится под нее танцевать. – Старик не дал ей ответить. Он расстелил одеяло и сел на него, скрестив ноги. – Готовы?
– Нет, погодите. – Кэрол провела ладонью по волосам и расстегнула верхнюю пуговицу на платье. – Готова.
Новый мотив был еще красивее первого. Он звучал экзотично, но девушке почудилось, будто она когда-то уже слышала его отрывки; интересно, где? Не важно. Пока было не до того, надо было сосредоточиться на движениях. Назад, поворот, поднять руку, быстрый поворот…
На этот раз ритм оказался другим, и девушка не сразу к нему приспособилась, но потом стало ясно, что он куда лучше подходит к танцу.
Поднять руку, быстрый поворот, особый знак пальцами на следующем повороте… А потом шаг, поворот, поворот…
И внезапно музыка поглотила ее, проникла внутрь; над головой кружились звезды. Ощущение было прелестным. Кэрол и не подозревала, что танец может быть таким прекрасным… Движения стали легкими и естественными, о них не приходилось даже думать. Она могла разглядывать в свете звезд черно-зеленую стену деревьев – они стражами обступили поляну, переплетя ветви как руки.
Поворот, поворот…
Ночной воздух вокруг нее нагревался, мягкая трава подавалась под ногами, мелодия на флейте звучала так прекрасно, и девушка шагала и поворачивала по ее приказу; кружилась голова, и ее тело все кружилось и кружилось, и огненно-рыжие волосы были как громадный цветок посреди поляны, и пальцы рисовали знаки…
Особый знак пальцами на следующем повороте, шаг, поворот, поворот…
Теперь разогрелось и тело, ноги горели, и Кэрол остановилась под деревьями, чтобы скинуть туфли, и тут же бросилась обратно на середину поляны, теперь уже босиком; музыка подхватила ее и закрутила так, что голова у девушки закружилась быстрее звезд; зеленое платье вращалось вокруг ног, пластиковый нимб на шее порхал в темноте, и все ее тело горело, горело… И тут девушка поняла, что нужно сделать: пока Рози играл и ничего не видел, она скользнула за дерево и сбросила трусики, – на темную траву упала белая клякса, – и тут же снова вылетела на поляну. Рози ни за что не заметит… И она кружилась и танцевала для него и чувствовала, как музыка вновь подхватывает ее, и трава под ногами оживает, и платье крутится теперь вокруг талии, и ее ноги и туловище открываются ночи, и ночной воздух ласкает ее кружащееся тело.
Поворот, поворот…
Деревья все кружились и кружились, и тело горело, и девушка знала, что должна танцевать еще быстрее, чтобы жар прошел, и смутно осознавала, что ее движения все ускоряются и складываются в узор в кольце деревьев, в изображение столь чудовищное, что никто за миллион лет не мог бы вообразить, что оно означает… Теперь и звезды стали частью танца и кружились вместе с ней, и в траве шевелились, поднимались в воздух и порхали вокруг нее темно-зеленые создания, – крошечные зеленые мотыльки с крылышками-листочками, а может, листочки, которые двигались как мотыльки, – с картинки на карте. И даже деревья двигались в такт музыке, и существа среди деревьев, – лица среди листьев, лица среди ветвей, лица в воздухе, – и девушка танцевала до тех пор, пока тело не стало таким горячим, что она боялась вспыхнуть, и она была дикаркой и должна была танцевать, пока не умрет, и тело горело, и все вокруг горело, и когда мелодия закончилась, девушка рухнула на землю в центре поляны.
Кэрол лишь смутно помнила, как добралась до дома. У нее остались невнятные воспоминания о том, как Рози втащил ее в такси, как они вместе поднимались в лифте и как больно было стоять на полу босыми ногами, и каким пол был неприятным, грязным и холодным… А потом старик крепко пожимал ей руку и прощался, стоя у дверей, как будто он был вежливым молодым человеком, а она – его возлюбленной.
А потом наступило воскресное утро, и Кэрол все еще была в зеленом платье. Ткань промокла, стала липкой и помялась в постели, волосы девушки спутались и выглядели грязными, а вокруг шеи болтался глупый пластиковый обруч.
Все тело окостенело и болело, но хуже всего выглядели ноги. Кожа на ступнях покраснела и покрылась волдырями, как будто вчера девушка не танцевала на траве в парке, а бродила по пустыне.
И только тогда она сообразила, что забыла туфли. И они, и трусики остались где-то среди деревьев. Скорее всего, они там так и лежат.
Ничего не поделать. Придется вернуться в парк и забрать. В конце концов, туфли принадлежали Рошель, а не ей. Соседка наверняка заплатила за них сорок, а то и пятьдесят долларов и не обрадуется, если они пропадут.
В парке было полно бегунов, собак и орущих радиоприемников; сердитые голоса спорили о чем-то на испанском. Чернокожие парни в банданах и с серьгами в ушах играли на конгах рядом с фонтаном, где вчера звучал Стравинский. Повсюду валялся мусор. Девушке показалось, что прошлым вечером его было не так много, хотя, возможно, она просто не замечала ничего в темноте.
Кэрол потребовался почти час, чтобы найти поляну, где она танцевала, и к этому времени у нее ужасно разболелись ноги, и она пожалела, что вообще куда-то пошла.
При дневном свете перед ней открылось ужасающее зрелище. Прежде поляна казалась чем-то волшебным, – зеленая листва, прохладный воздух, музыка под звездами, – но теперь все выглядело совсем иначе.
Стволы деревьев по всему периметру обгорели и обуглились, трава пожухла и местами совсем почернела. Даже в воздухе вместо вчерашней свежести висела вонь гари. Как жаль. В городе вроде Нью-Йорка для природы просто не осталось места. Девушка взглянула на ближайшее дерево; его ствол был обожжен до самой кроны. Она осознала, что все эти деревья погибнут. Все из-за проклятых пуэрториканцев с их кострами.
Кэрол несколько раз обошла всю поляну и обыскала всю почерневшую землю, но так и не нашла ни трусики, ни туфли.
Книга седьмая. Алтарь
22. Цель игры …За каждый ход игрок, выступающий в роли Дхола, получает очки описанным способом. Набрав нужное количество очков, игрок может сделать следующий ход. Игра продолжается до последнего хода, после чего цель игры, разумеется, меняется, и правило больше не действует.
Правила игры «Диннод»
Семнадцатое июля
Ночь прошла ужасно. Хотя я и устал, но никак не мог уснуть, потому что у меня намертво заложило нос. И, стоило мне заснуть, как меня разбудил какой-то шум.
Прямо под моим окном по лесу как будто что-то шастало. Меньше человека, но, судя по звукам, двуногое… Кто-то бродил по сухим листьям и разбрасывал их в стороны, будто ничуть не опасался, что кто-нибудь услышит. То и дело трещали ветки, потом наступала тишина, потом раздавался удар, как будто кто-то перепрыгивал через упавший ствол. Я стоял в темноте и слушал, и по спине бегали мурашки, потом наконец решился, подошел к окну и выглянул наружу – точно как недогадливые герои в моих книгах. Заметил какое-то движение в кустах, чуть дальше в подлеске, но их мог раскачивать ветер.
Потом звук начал удаляться. Я смутно слышал, как у кого-то под ногами чавкает грязь. Кто бы это ни был, он шел прямиком в самую гущу леса, где почва становится сырой и болотистой.
Я простоял у окна почти час, и в конце концов наступила тишина; только скрипели, как обычно, лягушки. Я точно не собирался выходить наружу и с фонариком в руках пытаться отыскать незваного гостя – не такой я дурак, чтобы совершать глупости прямиком из ужастиков. Но, возможно, стоило позвать Сарра? Правда, к тому времени шум прекратился, и непонятное существо явно куда-то ушло. И Сарр наверняка разозлился бы, разбуди я их с Деборой из-за какой-нибудь бродячей собаки.
Подошел к окну с другой стороны комнаты и какое-то время прислушивался.
На дворе все было тихо. Снаружи царила почти непроглядная темень, я едва мог различить силуэты коптильни и амбара, но слышал, как при малейшем ветерке гремят тарелочки из фольги на пугалах среди кукурузы.
Я так долго простоял у окна, что на носу, наверное, отпечатался рисунок сетки. Потом лег в постель, но не мог уснуть. На ум пришла строчка из стихотворения: «И помнит ночь, что позабыто днем». И, стоило мне расслабиться, как шум начался снова, на этот раз где-то далеко – едва слышное однообразное уханье. Может, конечно, совиное, но, по мне, это не было похоже ни на сову, ни на какое-то другое животное. А потом, как будто в ответ, из глубины леса донесся другой звук: высокие стоны и завывания. Не знаю, был ли это человеческий голос или крик животного, но отчего-то он напомнил мне бессловесное – в этом я точно уверен – пение. В безумном, немелодичном завывании был тот же торжественный ритм, как в гимнах, которые поют по вечерам Пороты.
Шум длился всего пару минут, но я пролежал без сна до тех пор, пока небо не начало светлеть. Возможно, следовало немного почитать, но не хотелось включать лампу.
Встал около полудня, взял полотенце и отправился в дом принимать ванну. Не увидел Сарра и Дебору снаружи и решил, что они еще на кухне, завтракают. Но в доме было пусто, только на заднем крыльце сидело несколько кошек; ферма казалась заброшенной.
Только тогда я сообразил, что сегодня воскресенье и Пороты отправились куда-то на службу. Я был уверен, что сегодня суббота.
Удивительно, как легко здесь потерять счет времени. Наверное, убраться подальше от обычной нью-йоркской нервотрепки было хорошей мыслью, но это сбивает с толку. Время от времени я чувствую себя оторванным от мира. Я так привык жить по календарю и часам.
Отмокал в ванне, пока не услышал, как по дороге подходят Пороты. Они были на какой-то ферме неподалеку от Гейзелей и нагуляли приличный аппетит. Я тоже проголодался, хотя и проспал все утро. За завтраком (яйца с толстыми кусками ветчины, жареная картошка и черничный пирог) мы заговорили о местной фауне, и я упомянул о шуме, который слышал ночью. Сарр предположил, что между шарканьем и завываниями могло и не быть связи. Под окном могла ходить собака – их здесь множество, и им нравится шастать по округе среди ночи. А завывание… тут невозможно сказать наверняка. Сарр предположил, что это могла быть сова или, куда вероятнее, козодой. Судя по всему, козодои умеют издавать самые странные звуки, причем делают это в основном ночью (у Лавкрафта они сидели под окнами умирающего и со злорадным пением уносили с собой его душу).
Но я подумал, что выть могла и та самая собака, которая прошла мимо моего окна. Я слышал записи волчьего воя и лай псов на луну, и в них звучала такая же мольба, которая слышалась и в ночных звуках.
Я не стал спрашивать, не приходили ли Пороты ко мне в комнату, пока меня не было, и не упомянул переставленную книгу. Просто не знал, как начать разговор. Дебора – женщина достаточно добродушная, но трудно понять заранее, что может оскорбить Сарра.
После завтрака он встал и отправился работать, я же, как обычно, остался в кухне с Деборой, которой нравится слушать рассказы про город. Через пару минут мы услышали, что Сарр зовет нас со двора выйти поскорее и взглянуть на «небесный знак». Через окно мы увидели, как он показывает куда-то вверх.
Мы тут же выскочили наружу. Через все небо высоко в облаках проходила тонкая, как будто живая зеленая полоса. Мы смотрели, как она медленно пролетает над фермой. Трудно сказать, какой она была длины, но тогда казалось, что полоса тянется от горизонта до горизонта.
«Что это?» – спросила Дебора.
«Божий знак», – сказал Сарр. Но у него, разумеется, было и другое объяснение: «…И рой перелетных насекомых».
Второе предположение, по крайней мере, оказалось правильным: ветром к нам принесло несколько зеленых точек, и мы поняли, что это мотыльки цвета листвы. Полоса у нас над головами продолжала двигаться все дальше на запад и в конце концов пропала из виду.
Сарр пришел в восторг: «Господь даровал нам видение, обещание обильного урожая», – но меня это зрелище отчего-то встревожило. Я вернулся к себе в комнату и заглянул в определитель насекомых. Судя по всему, некоторые бабочки (например, монархи) действительно совершают дальние перелеты, иногда через целые континенты. Но в книге ничего не говорилось про этих мелких зеленых мотыльков, не нашел даже их названия.
* * *
Дебора убрала тарелки и стерла со стола крошки. Потом подняла старый глиняный кувшин с молоком и вынесла его в коридор, где зажгла небольшую масляную лампу, висевшую на крючке рядом с лестницей. С кувшином в одной руке и светильником в другой женщина начала спускаться по узким ступеням.
Погреб был самой неприглядной частью дома: утрамбованная земля под ногами, грубые деревянные полки вдоль каменных стен, низкий, как свод пещеры, потолок (такой низкий, что Сарр не мог выпрямиться в полный рост). Воздух, в котором витали запахи уксуса и специй, был заметно прохладнее, чем в доме. Подняв кувшин, Дебора вылила остатки молока обратно в большую металлическую канистру рядом с лестницей и закрыла ее крышкой. На соседней полке, над шеренгой пустых банок, которые женщина надеялась заполнить к концу лета, стояла картонка для яиц. В темноте и прохладе погреба яйца оставались свежими многие недели. Каждое утро Дебора добавляла в картонку новые и забирала старые для готовки. Сегодня в упаковке осталось только три яйца – остальные пошли на завтрак. Но куры отлично неслись, так что к ужину можно было рассчитывать еще на четыре.
Дебора вернулась наверх, взяла с крыльца небольшую корзинку и направилась к амбару. Цилла и Куки, которые играли на ступенях, поскакали следом. Сарр, закатав рукава и вооружившись серпом, бился с густыми зарослями сорняков на краю кукурузного поля. Фрайерс сидел у себя в комнате за столом – Дебора различила его силуэт сквозь сетки на окнах. Может, она и поддалась бы искушению, остановилась и продолжила их утренний разговор, но не на глазах у Сарра. Ей не хотелось, чтобы у кого-то из них появились неверные мысли. Джереми любил пофлиртовать, но от мужчин и не приходится ожидать ничего иного. Дебора пожалела, что такой умный человек тратит силы на всякие ужастики и совершенно не интересуется религией. За то время, что он прожил с ними, Джереми ни разу не спросил о том, как прошла служба. Ну, на следующей неделе он все увидит сам, потому что Братство соберется здесь, прямо у него перед окнами.
Служба этим утром доставила Деборе большое удовольствие. Конечно, пришлось постоять на жаре – в саду у Хама Стадемайра в последнее время развелось столько коконопрядов, что гусеницы сыпались за шиворот всякому, кто останавливался в тени деревьев (надо заставить Сарра проверить деревья у них в саду, а заодно и карнизы амбара). И несколько членов Братства резко высказывались по поводу «чужака», которого приютили у себя Пороты. Какая глупость (хорошо еще, они с Сарром не рассказали остальным, что он еврей)! И, конечно, была печальная нотка, когда пришло время помолиться за упокой души старой Ханны Крафт. Бедняжка Минна Бакхолтер так расстроилась…
Но Дебора порадовалась, заметив отекшую и покрасневшую физиономию этой выскочки, Лотти Стуртевант. Уж она-то точно не будет выглядеть так ужасно, когда придет ее время. (Чего Лотти вообще заявилась на службу? Правда, ее мог заставить этот ее заносчивый муженек.) Деборе понравилось и пение – утренняя жара пробудила дух во всех.
Спасенные кровью распятого Сына!Больше в грехе вы уже не повинны.
Помахивая корзинкой в такт, она завернула за угол амбара и вошла внутрь. Солнечные лучи играли на измятом металле автомобиля, поставленного у самых дверей. На свету жужжала пара больших навозных мух с головами, похожими на драгоценные камни. Вдоль стены выстроился ряд ржавых сельскохозяйственных машин с шипастыми колесами и зазубренными железными клешнями, которые делали их похожими на средневековые пыточные принадлежности.
Воздайте хвалы в порыве едином,Спасенные кровью распятого Сына!
Что-то курицы сегодня затихарились. Обычно, когда Дебора приходила в амбар, все четыре несушки нетерпеливо выглядывали со своей платформы и квохтанием требовали корма, но сегодня за сеткой маячила только одна голова. Женщина разглядела темно-красного петуха, расхаживающего рядом с курицей.
Забравшись по лестнице к платформе, на которой стоял курятник, Дебора протянула руку, чтобы открыть задвижку.
И замерла. Задвижка была уже открыта. Вокруг головы женщины яростно жужжали мухи.
Поднявшись на уровень платформы, она тут же поняла, почему внутри так тихо: там, среди небольшой груды перьев в дальнем углу лежали, под странными углами выставив в воздух желтые лапы, обезглавленные трупы трех несушек.
* * *
Дебора уверена, что это сделала Бвада. Кошка отлично научилась управляться с дверными ручками и задвижками. А то, что она сбежала, еще вовсе не значит, что она погибла. «Помните, она вечно поедала животных, которых ловила в лесу?»
И тут ее доводы разваливаются, потому что куриц никто не ел. Кошке определенно было бы чем поживиться в курятнике, но трупы остались практически нетронутыми. Пропали только головы.
Сарр слышал, что подобное проделывают горностаи, и у него нашлась дюжина историй из жизни для доказательства. Всего пару дней назад он был готов поверить, что в кошку вселился чуть ли не сам Сатана, теперь же отказывается признавать, что его любимая Бвада способна обезглавить каких-то куриц. «Она могла драться с другими кошками, – заявил он, – но это все от ревности. Она бы никогда до такого не опустилась».
Я уже способен поверить во что угодно. Только этим вечером закончил читать «Белого волка» Фредерика Марриета, и теперь готов подозревать и волка, и даже оборотня. Согласно моему «Определителю североамериканских млекопитающих», в Нью-Джерси до сих пор водятся рыжие и серые лисы и даже койоты. Авторы утверждают, что волков здесь больше не осталось, но они, разумеется, могут ошибаться.
С чего вообще животному, будь то Бвада, волк или горностай, забирать только головы? Исключительно из вредности? По-моему, это противоестественно.
И, как будто задавшись целью продемонстрировать, какой она может быть отвратительной, мать-природа подготовила для меня еще один сюрприз. Проболтав весь вечер с Сарром и Деборой, я вернулся к себе, взялся за дверную ручку – и раздавил трех жирных зеленых гусениц. На руке осталась зловонная беловатая жидкость.
* * *
– Угадайте, что у меня в руке. – Рози держал что-то за спиной и широко улыбался. На другом конце комнаты кондиционер продолжал шумную битву с ночной духотой.
– Подарок для меня?
Старик улыбнулся еще шире.
– Ну разумеется, дорогая моя. Когда я приходил к вам с пустыми руками?
– Его можно носить?
Старик покачал головой.
– Нет уж, никаких новых нарядов, дорогая моя! Впредь вам придется выбирать их самостоятельно.
– Его можно читать?
– В некотором смысле. Но не торопитесь, это не книга, – он помедлил. – Сдаетесь? Вот. Вы можете в него играть.
Старик протянул девушке предмет, завернутый в коричневую бумагу. Кэрол сорвала ее и увидела небольшую картонную коробку со знакомым зелено-золотым рисунком. На обложке красовались вычурные буквы среди ветвей и роз: Д-И-Н-Н-О-Д.
– Ну конечно! Такие же карты я отвезла Джереми. Надо же, спасибо, Рози. Они замечательные!
Но на самом деле девушка была разочарована. Она надеялась, что старик принес ей какое-нибудь украшение. Еще она смутно припомнила, что эти карты были ей отчего-то неприятны.
– Но вы так и не объяснили, как в них играть, – сказала Кэрол. Она вынула карты из упаковки и снова попыталась отыскать правила. – С их помощью можно предсказывать будущее, верно?
Рози кивнул.
– Только это делается во время игры, – сказал он, – и у победителя в награду исполняются все его желания. – Он подмигнул. – Или ее. А ну-ка, садитесь. Я вас научу.
Правила были путанными. В колоде было всего двадцать две карты, но для победы их все следовало запомнить, так как в ходе игры приходилось угадывать, что находится на руках у противника. Взгляд Кэрол раз за разом останавливался на улыбающихся мужчине и женщине на изображении с подписью «Влюбленные», и, хоть девушка и старалась сосредоточиться, мысли все время возвращались к Джереми.
– Будьте внимательнее, Кэрол, – в третий раз повторил Рози. – Вам нужно изучить все карты. Так вот, это дерево называется дафаэ, потому что «даэ» означает «зеленый», а огонь мы называем тиннет, потому что «тинне» означает «красный»…
– Я стараюсь, – сказала девушка. Игра начинала ей надоедать. В ней не было особого смысла: получить очки оказалось трудно, потому что каждая карта имела свою ценность, и все их тоже следовало запомнить. Кроме того, девушка до сих пор не поняла, как определить, когда игра закончилась и кто победил.
– Смотрите на карты, – повторял старик. – Вам надо смотреть на карты.
А примерно через час Рози бросил свои карты на стол и объявил: «Ну вот, вы меня обыграли, дорогая моя», – после чего взялся предсказать будущее Кэрол по картам, которые остались у нее на руках. Вышло довольно скучно – обещание дружбы, усердной работы и новой поездки за город – и даже немного глупо:
– Вам предстоит пройти испытание, – сказал старик, разглядывая карту «Холм».
– Какое испытание?
Рози постучал по карте и широко улыбнулся.
– Испытание воли. Способны ли вы сдвинуть горы?
Нет, подумала Кэрол, в игре определенно нет никакого смысла. Она не стала бы играть в нее снова.
* * *
В комнате пахло потом и розами. Миссис Порот лежала на постели, прикрыв рукой глаза и не обращая внимания на ночные звуки за окном. Она глубоко дышала и позволяла разуму скользить над сном как по поверхности пруда. Вокруг нее на грубых простынях лежало около дюжины Картинок; в свете лампы бесформенные фигуры на них казались изображениями на неровных стенах пещеры. Остальные рассыпались по полу возле кровати.
Постепенно дыхание женщины замедлилось, лицо смягчилось, резкие линии в уголках рта немного разгладились. Она отбросила привычные размышления и позволила себе погрузиться еще глубже во тьму, где вокруг нее тут же возникло, как по призыву, присутствие чего-то иного, неясного, но вполне ощутимого. В этом мраке тоже присутствовал запах роз, но в его сердце женщина различила клацанье зубов. Ее щеки коснулась земля, что-то влажное, потом мех. Где-то медленно билось громадное, тяжкое, как целый континент, сердце, шелестели огромные листья, и нечто червеобразное разыскивало ее во мраке, как будто хотело пробуриться сквозь ее череп…
Женщина ощутила легкое прикосновение сомнения и проснулась, по-прежнему не открывая глаз. Ее внезапно охватил страх, от которого она должна была избавиться давным-давно: страх того, что она чужая в этом мире, даже в этой крохотной комнатке, в четырех каменных стенах, которые она выучила вдоль и поперек за долгие годы своего вдовства. Что она вообще здесь делает? В чем настоящая цель ее существования, и с чего вообще она решила, что Бог избрал ее проводником своей воли?
При мысли о Боге к миссис Порот вернулась былая решимость, черты лица снова ожесточились. Страх – орудие дьявола. В лесу есть нечто, что ей следует уничтожить, и как можно скорее. Остается лишь узнать, где оно находится, – хотя это было нетрудно, – и отразить возможное нападение. Нужна только решимость.
Вновь ее охватили сомнения, ощущение тщетности собственных усилий. Все это напрасно, все так глупо. Я уже не молода, я не должна тащить на себе такой груз.
Но как только эта мысль посетила ее, миссис Порот тут же ее оттолкнула. Она знала, что ей никто не поможет, ведь ни у кого больше нет таких способностей.
Успокоившись, женщина ощутила, что нечто другое повлекло ее внимание, как стрелку компаса, к чему-то рядом с кроватью. Вдова открыла глаза, села и осмотрела комнату. На полу, где остановился ее взгляд, лежала Картинка: нарисованное грубыми неровными линиями дерево, завитки зеленого воскового мелка. Среди нижних толстых ветвей как будто прятались глаза. Несколько секунд миссис Порот смотрела прямо на них, потом внезапно опустила взгляд на свою правую руку. Кончики пальцев покоились на другой Картинке. Женщина смутно припомнила, что видела ее во сне: темный силуэт горбился посреди листа как земляной холм.
Восемнадцатое июля
Утро. Несмотря на жару, Старик отключает кондиционер рядом с кроватью и открывает окно, что выходит на реку. Теплый ветерок касается его лица и приносит аромат роз. В это время воздух еще чист, и Старик может разглядеть человеческие фигурки в окнах кирпично-стеклянного дома на другом берегу, а еще дальше – волнистую череду невысоких зеленых холмов.
Где-то за джерсийскими холмами благоденствует гость. На прошлой неделе он проводил собственные церемонии: необходимые обряды и – в назначенное время – жертвоприношения. По мере того, как неделя подходила к концу, существо оттачивало свое мастерство и набиралось убийственных сил.
Скоро придет его время. И Старика тоже. Нужно должным образом подготовиться. Очень важно сосредоточиться. Темнота и жара ему не помешают, но в комнате должна царить тишина. Закрыв окно и задвинув занавески, Старик голышом ложится обратно на постель, произносит Шестое Имя и собирается с силами.
Этой ночью, когда придет время действовать, он будет готов.
* * *
Недавно я принял важное решение, – никаких больше добавок за ужином! – и, вероятно, именно из-за этого проснулся ужасно голодным. Во сне поедал всех и вся вокруг: Кэрол, Поротов, кошек, кукурузное поле, весь континент… Кажется, в конце концов проглотил собственную ногу. Джереми Фрайерс, человек и Уроборос.
Кэрол… Боже мой, я не писал ей уже неделю. Нужно поторопиться, а то она обо мне забудет. Нужно успеть до завтрашней почты.
За завтраком взял два куска кукурузного хлеба, убедив себя в том, что всего лишь стараюсь восполнить отсутствие яиц. До тех пор, пока Сарр и Дебора не соберутся купить парочку новых куриц, омлетов не будет. Судя по ее виду, от несчастной птицы, которая осталась в живых, еще долго не будет никакого толку.
После завтрака устроился на крыльце с рассказами Ширли Джексон, но она такого ужасного мнения о человечестве, – все вокруг черствые и бесчувственные, кроме ее затюканных героинь неопределенно среднего возраста, с которыми она явно себя ассоциирует, – что, вернувшись к себе в комнату, я переключился на старого доброго Алистера Кроули. Его «Исповедь» слишком длинная, чтобы прочитать ее целиком, и абсолютно не достойна доверия, но он, по крайней мере, остается неизменно оптимистичным.
Под впечатлением от жизнерадостного сатанизма Кроули решил еще раз прогуляться по лесу и впервые за все лето услышал вдалеке собачий лай, который тут же навел меня на мысли о собаке Баскервиллей, гончих Тиндала и генерала Жарова, об Аде, Рае и так далее (у Лавкрафта вроде тоже были какие-то собаки?). Несмотря на комаров, погода такая приятная, что я дошел до самого пруда на краю болота, где ручей сворачивает. Но вода скрывалась под слоем зеленоватой тины, в середине плавало что-то дохлое. Развернулся и сбежал обратно на ферму.
Может, здесь это в порядке вещей по мере того, как становится все жарче.
Сарр срезал пучки сорняков на краю кукурузного поля коротеньким серпом. «Он маленький, – согласился он, – но острый как бритва. Хотите попробовать?»
Я уже настолько опозорился, пробуя другие инструменты, что не очень-то хотел браться за еще один. Но потом решил: если повезет, мне больше никогда в жизни не придется взять в руки ни один из них, так что стоит испытать все, пока есть такая возможность. Взял у Сарра серп и взвесил его в руке, – трудно поверить, что русские поместили его на флаг, это же все равно, что нарисовать на гербе мясной крюк или ледоруб, – потом сделал пару пробных взмахов. К моему удивлению, лезвие рассекло самые толстые стебли и ветки, как масло. Он куда меньше косы и не такой неповоротливый, его можно держать одной рукой. И, в отличие от топора, с ним легко управляться.
«Очень хорошо, Джереми, – сказал Сарр. – Кажется, вы отыскали свой талант».
* * *
Ходить с собаками оказалось непросто. Ей приходилось управляться с тремя: двумя слишком жизнерадостными молодыми кобелями и сучкой, еще не доросшей до первой течки. Из-за лени хозяина собаки никогда не знали никакого обучения и привыкли бегать на свободе. Они были достаточно дружелюбными, но слишком своевольными и необузданными. Миссис Порот чувствовала, как день подходит к концу. Через лес протянулись тени, среди деревьев неотвратимо кралась тьма. А идти было еще далеко.
Вдова вышла из дома достаточно рано: она проснулась к пяти утра, еще до восхода, чтобы позаботиться о пчелах и прополоть что нужно в саду, но Фенкели, к которым она зашла через несколько часов за собаками, обычно ночами напролет охотились на любую дичь, вне зависимости от сезона, пили любой доступный алкоголь и, скорее всего, таскали с соседских участков все, чего хозяева, по их мнению, не хватятся. Никто, кроме младшего, Орина, не вставал раньше десяти. Миссис Порот нужно было поговорить со старшим Фенкелем, Симом, но так уж вышло, что он отсыпался после попойки и продрал глаза только сильно за полдень.
Впрочем, он вряд ли стал бы возражать. Сим Фенкель был многим обязан вдове, – за то, что она удалила Орину фурункулы на шее, самому Симу вылечила болезненный лишай на руке и приняла роды, когда сестры Нетти Стадемайр не оказалось поблизости, – и отдал ей собак на день, даже не спрашивая о причинах. Решил, что псы нужны ей, чтобы отыскать какой-то след.
Он ошибался. Но когда женщина оставила за спиной россыпь принадлежащих Фенкелям разномастных хижин и направилась к лесу следом за нетерпеливо дергающими веревочные поводки псами, она действительно выглядела так, будто шла по следу добычи.
На самом же деле вдове не нужны были собаки, чтобы отыскать дорогу. Она отлично знала, куда направляется и как добраться туда кратчайшим путем. Собаки понадобились ей только для обороны, как живой щит. Зрение и ум миссис Порот были по-прежнему остры, но она состарилась. В одиночку ей ни за что не справиться с Дхолом в нынешней его форме, особенно учитывая, что на его стороне будут скрытность и эффект неожиданности, и они окажутся так близко к источнику его силы.
Этот источник находился где-то в Закутке Маккини, в этом, по крайней мере, женщина была уверена. Но она продвигалась куда медленнее, чем рассчитывала; три собаки тянули ее за руку. Они с шумом продирались через подлесок и возбужденно лаяли на любой новый запах, разгоняя насекомых, птиц и мелких зверушек, которые торопились убраться с дороги. До Закутка оставалось еще много миль, но солнце уже садилось. Миссис Порот молилась, чтобы успеть дойти до места до заката, хотя не смогла бы выполнить задуманное до наступления темноты. Сегодня на небе появится только тончайший серпик луны, но этого должно хватить.
Потом она прочла еще одну молитву: что нужное ей место никто не охраняет.
Хотя такая вероятность тоже была. В конце концов, это место – важнейший элемент плана, именно он позволял существу расти и учиться. Разрушив его, миссис Порот не уничтожит зло, но сможет выиграть немного времени.
Она крепче ухватилась за веревки и позволила собакам нетерпеливо тащить ее вперед. Женщина уже начинала сомневаться, окажется ли алтарь таким маленьким, как она думала, и легко ли будет его уничтожить. Она не представляла себе, как он выглядит, но это ее не беспокоило. Она узнает его, когда увидит.
* * *
Оно скрыто от человеческих глаз в лесу к северу от ручья, у самой границы топкой равнины и болота, среди когтеподобных корней пораженного молнией тополя; рухнувшее дерево оставило прореху в кронах, и сквозь нее можно беспрепятственно видеть небо, звезды и луну.
Даже с расстояния в несколько футов его можно принять за очень большую кротовину; невысокая груда земли, палок и листвы, возможно, слишком симметрична для естественного образования, но не настолько заметна, чтобы привлечь внимание. Если бы не кольцо камешков, которые окружают его как ряд крохотных менгиров, – этакий Стоунхендж для детишек, – никто и не догадался бы, что на самом деле это алтарь. И хотя он был возведен всего неделю назад, на нем уже произошло множество жертвоприношений.
Только оказавшись совсем рядом, можно разглядеть сложные узоры на земляных склонах: круги в кругах, выложенные блестящими крыльями насекомых. И даже тогда только очень внимательный наблюдатель заметит выступающие из земли белые и желтые острия и не упустит из виду самую интересную деталь конструкции. Под слоем грязи скрывается пирамида из плотно уложенных друг на друга крошечных черепов.
Все они теперь пусты. Острые когти, не приспособленные для такой тонкой работы, и язык, которому она пришлась по вкусу, очистили их от плоти. Основание и сердцевина пирамиды сложены из мышиных черепов – желтые резцы, громадные глазницы, крошечный мозговой отдел. Пирамиду венчают три новых приобретения, больших, примитивных и клювастых.
* * *
Тихая ночь. После ужина мы сделали попкорн и устроились в гостиной с включенным радио – смотрели, как играют кошки, и слушали какую-то станцию из Пенсильвании, которая передает безумную мешанину из кантри и библейских гимнов. Мне не особенно нравится ни то, ни другое, но этим вечером такая музыка была как будто кстати. С ней примерно как с готикой, которую я сейчас читаю: она либо нравится, либо нет, только и всего.
Снаружи, слава богу, теперь тихо. Надоело внимать передвижениям любой живности, которая решит прогуляться у меня под окнами. Взялся за «Веселый уголок» Джеймса; как всегда, безумно муторное произведение. (Кембриджский М. Р. Джеймс писал куда живее. Почему он не пользуется такой популярностью?)
Обычно от такого чтения быстро начинает тянуть в сон, но у меня снова заложен нос, и мне трудно дышать, лежа на спине. Раньше всегда становилось легче, как только я уходил из дома и возвращался к себе. За последний час я уже раз десять пользовался своим спреем для носа, но уже через несколько минут начинал чихать, так что приходилось браться за него снова. Хотел почитать еще что-нибудь Г. Джеймса, чтобы уже покончить с ним, но начали чесаться и слезиться глаза.
Наверное, из-за плесени. Эта дрянь ползет все выше по стене темной зеленоватой полосой. Надо будет завтра же взять мокрую тряпку и хорошенько тут все протереть. И подрезать плющ, который опять разросся по стене снаружи. Он снова начинает заслонять свет. Если тянуть слишком долго, скоро вообще не смогу открыть дверь.
* * *
Оно молча наблюдает со шкафа в углу; под серо-стальным мехом канатами напрягаются мышцы. Глаза существа сужены и сосредоточенно следят за всем вокруг, не упуская ни малейшей детали. Длинные изогнутые когти выскальзывают наружу, как стилеты. Существо готово к прыжку, оно замирает абсолютно неподвижно, лишь изредка подергивается кончик хвоста. Оно ждет подходящего момента.
Под ним на расстоянии прыжка сидит, сгорбившись над столом, мужчина, полностью погруженный в работу; в тишине отлично слышно его натужное дыхание. Рядом вокруг лампы кружат несколько комаров и крохотный зеленый мотылек. Тело мужчины выглядит мягким, белым и податливым, как личинки, которых существо принесло в жертву этим утром. Но когда в его плоть вонзятся когти, белое сменится красным.
* * *
Прыгай! – безмолвно кричит он. Почему существо не нападает?
В квартире невыносимо душно. Все занавески задвинуты, окна закрыты, крохотная спальня надежно запечатана. Старик, преображенный глубоким трансом, лежит на постели. Он изможден, простыни под ним промокли от пота, мочи и янтарной жидкости, что сочится из приоткрытых полных губ. Широко распахнутые глаза слепо смотрят в потолок – и видят все. Тело Старика извивается и подергивается на грязных, измятых простынях. В мозгу пульсирует ярость. Белая церемония завершена. Зеленая тоже осталась позади – он провел ее с высочайшей точностью, именно так, как приказал Хозяин. Произнес необходимые слова, сделал положенные знаки. Нужные силы выпущены на свободу. Сын просыпается…
Существу настало время действовать.
* * *
Алтарь оказался отвратительным и большим. Куда больше, чем она ожидала. Даже собаки, которые бросились было обнюхивать грязные черепа, теперь старались держаться подальше. Вдова привязала их неподалеку, к одному из корней громадного упавшего дерева. Она слышала, как животные пугливо переминаются и время от времени издают негромкий горловой рык.
Миссис Порот схватила тяжелую ветку и прищурившись вгляделась в луну через прореху между кронами деревьев. Женщина смертельно устала, после долгих часов борьбы со своевольными псами руки у нее онемели, а ладони и пальцы покрылись мозолями от веревок. Она с ужасом думала о том, как будет возвращаться в темноте.
Женщина заставила себя расслабиться. Вглядываясь в небо, освободила разум.
Момент настал. Собаки притихли. Подняв тяжелую ветку, пробормотала короткую молитву и опустила деревяшку на чернеющее перед ней вздутие. Раздался хруст, как будто кто-то раздавил фарфоровый сервиз, и ветка погрузилась в осыпающийся холм. Женщина замахнулась еще раз и нанесла второй удар. Она смутно различала сыплющиеся к ее ногам белые черепа.
Еще несколько минут миссис Порот сосредоточенно разбрасывала комья земли, пока на месте алтаря не осталось лишь неровное возвышение. В последний раз подняв ветку, она раскидала оставшиеся крошечные черепа и растоптала их в пыль.
* * *
Существо не моргает, ни один мускул не двигается. Оно наблюдает. Оно чувствует, что ожидание почти подошло к концу.
Внезапно мужчина прекращает писать, достает из кармана квадратик белой ткани, сморкается и негромко матерится. Потом с мерзким скрежетом металла отодвигает стул и встает. Зевает и выключает лампу.
Существо на шкафу вздрагивает и подается вперед на долю дюйма. Момент настал: мужчина ослеплен темнотой, но оно все отлично видит. Существо готовится, напрягает мышцы, выгибается для прыжка…
И внезапно замирает. Что-то его сдерживает. Что-то новое. Незнакомая прежде осторожная нотка, смутное ощущение, что даже теперь ему недостает сил, как будто сам их источник стал ненадежным. Мужчина мягок, но вместе с тем огромен. Он мучительно, вызывающе уязвим, но все равно есть самая крошечная опасность, что, если попытаться избавиться от него этим вечером, ничего не выйдет. Даже такой риск слишком велик. Слишком уж важна цель.
Существо наблюдает, как мужчина на ощупь готовится ко сну. Через несколько минут он уже спит, его дыхание становится медленным и громким.
Существо беззвучно спрыгивает на пол: четыре лапы с кожистыми подушечками сгибаются, смягчая удар. Отупевшее во сне лицо мужчины оказывается в каких-то дюймах от его когтей. Как приятно будет порвать эту физиономию в клочья, когда придет время.
Но с удовольствиями придется повременить. Существу нужно делать новые расчеты и проводить еще обряды. Оно должно стать еще сильнее, набраться скорости и убийственности. Сегодня оно окажется на шаг ближе к необходимой мощи и возложит новую добычу на лесной алтарь.
Существо беззвучно пересекает комнату и останавливается перед дверью. Когтями, которым так хочется превратиться в руки, оно тянется к дверной ручке, обхватывает ее, поворачивает…
Мужчина на постели шевелится, ворочается с боку на бок и продолжает спать. Дверь тихо открывается в ночь, в проеме показывается лужайка, посеребренная едва заметным, тонким как паутинка лунным серпом. Мохнатая серая тень выскальзывает наружу. Дверь медленно закрывается, потом захлопывается.
Существо беззвучными прыжками направляется к фермерскому дому.
* * *
Сарр крепко спал, обняв Дебору за талию. Шесть кошек тоже устроились на постели, свернувшись в ногах или угнездившись между телами людей. За незанавешенным окном на темном небе вопросительным знаком висел новорожденный месяц.
На первом этаже открылся сетчатый экран, потом внутренняя дверь. Сарр не проснулся, но Дебора сонно зашевелилась в его объятиях. В полудреме она решила, что это Фрайерс зашел в дом, чтобы сходить в туалет. В конце концов, они ему разрешили. Правда, сколько она знала, раньше он никогда не приходил в дом.
Сквозь сон Дебора прислушалась, стараясь различить шаги на кухне. Но вместо них до нее донеслось негромкое постукивание, как будто (как она припомнит потом) кто-то барабанил пальцами по доскам пола.
Какой-то новый звук. Стук на лестнице? Женщина на секунду пробудилась, но тут же уснула вновь. Она лишь смутно ощутила, как Азария, старший из двух рыжих котов, встал со своего обычного места у нее в ногах и отправился на разведку.
Тишина. Дебора погрузилась в сон. В видении ее обнимало пламя, горячее, как могучая рука Сарра. Но постепенно огонь становился все громче, шипел на нее, и женщина догадалась, что это дыхание какого-то громадного зверя…
А потом тощий старый Рия взлетел по ступеням и закопался в простыни, трясясь, как испуганный ребенок. Дебора ощутила его присутствие и удивилась тому, что кто-то может так дрожать, когда вокруг полыхает пламя.
Теперь с лестницы донесся новый звук: низкое и настойчивое мурлыканье. Потом женщина припомнила, что удивилась: кто может мурлыкать на лестнице? Ведь все кошки в постели, рядом с ней и Сарром.
Из темного коридора по-прежнему неслось ровное, почти зазывное мурлыканье. Внезапно, как будто в ответ, – словно животные слышали в звуке что-то манящее, – два мягких меховых комка поднялись с постели где-то у Деборы в ногах, мягко приземлились на половик у кровати и выбежали в коридор.
Раздался громкий свист – так свистит молодая ветка, когда, выпрямляясь, попадает человеку по лицу… Свист, потом два удара.
А потом фермеры проснулись и растерянно сели в постели, охваченные сначала тревогой, потом ужасом, потому что с первого этажа до них доносились доселе неслыханные звуки. Кошки кричали.
Дебора еще не поняла, что произошло, а Сарр уже выскочил из постели и сбежал на первый этаж. Он оказался в кухне как раз вовремя, чтобы заметить, как Тови, молодой рыжий двойник Азарии, в последний раз дернул лапами, а тонкий черный хвост Хаббакука пропал за дверью.
К тому времени как Дебора спустилась в кухню, Тови был мертв. Хаббакука они больше никогда не видели.
Девятнадцатое июля
Дорогая Кэрол,
Прости, что так долго не писал. Тут легко потерять счет времени, а я и без того изо всех сил пытаюсь успеть прочитать все, что набрал на это лето. Кроме того, с одной из кошек – толстой и серой, может, ты ее помнишь, она с самого начала принадлежала Сарру – случилась беда. Она вела себя очень странно и на прошлой неделе сбежала в лес. Мы решили, что она пропала навсегда, но прошлой ночью она пробралась в дом и убила (иначе не скажешь) двух котят. И тело одного из них, судя по всему, забрала с собой.
Тови, молодой рыжий кот, нравился мне большое всех (помнишь, как ему нравилось, когда ты его гладила?). Второй, Куки, был самым маленьким. Видимо, его было проще всего утащить.
Как ты понимаешь, Пороты переживают их смерть так, будто потеряли собственных детей. Примерно полчаса назад меня разбудил Сарр – легонько постучал по сетке и позвал: «Джереми, Джереми…» Он держал топор как оружие и выглядел очень мрачным, почти что пришибленным, говорил тихим низким голосом, полным скорби и смятения. Он на полном серьезе объявил, что через несколько минут они устроят похороны для двух котов и хотели бы пригласить и меня тоже.
Честное слово, это лето начиналось с пасторальных открыток, а заканчивается в духе макабрических иллюстраций Эдварда Гори. Не знаю, считать ли более странным то, что прошлой ночью устроила Бвада, или безумную и трогательную затею Поротов провести полноценные похороны для пары дохлых кошек. Или то, что я, пусть и приехал только на лето и не очень-то интересовался всем происходящим, уже прикидываю, как следует одеться по случаю?
Ладно, не хочу опоздать и расстроить их, так что закончу письмо и постараюсь отправить его с сегодняшней почтой. Пожалуйста, приезжай снова – и поскорее! Мне нужен кто-то здравомыслящий.
Целую,
Джереми.
* * *
Старик, окостенев, лежит на постели и слепо смотрит в потолок. Простыни уже высохли, солнце взошло, и конечности больше не трясутся. Он пролежал без движения почти двадцать часов, и за последние десять не шевельнул ни мускулом – только едва заметно поднимается и опадает живот. Забыты и комната, и улица за окном, и бесформенная живая масса города. Старик находится вдали от них. Он далеко за рекой, на четырех конечностях ползет по лесу, прижавшись животом к земле. Его связь с существом стала наконец абсолютной, они достигли величественного, не доступного в природе единения, как и обещал Хозяин. Теперь Старик видит его глазами, ощущает неровности лесной подстилки подушечками его лап, прислушивается ушами куда чувствительнее человеческих к шороху крохотных созданий в листве. До него доносятся запахи сосновых ветвей, болотной воды, разлагающейся плоти; он чувствует, как его мышцы напрягаются, точно у тигра. Тело существа теперь подчинено его воле.
Старик разделяет ярость существа и его воспоминания о прошлой ночи, о разрушенном алтаре, разбросанных камнях и раздавленных черепах и так же жаждет мести. Человеческому роду придется поплатиться.
Это Хозяин тоже обещал.
Существо тайком крадется среди кустов у кромки леса, скользит среди высокой травы вдоль ручья и переплывает поток с уверенностью и легкостью, недоступной ни одной кошке. Оно выбирает подходящий клен на другом берегу и взбирается по стволу с такой же легкостью, с какой бежало по земле. Прокравшись вдоль верхней ветки, существо садится и наблюдает.
Все трое собрались в пустом поле, и, пока они читают фразы из своей книги, их тела кажутся неловкими и окостенелыми. Перед ними зияет свежевыкопанная яма, рядом лежит завернутый в одеяло предмет.
Впервые за десять часов на лице у Старика мелькает намек на движение – почти незаметная дрожь в уголках губ.
И пока кошка наблюдает за происходящим с дерева, ее губы растягиваются в подобие человеческой улыбки.
* * *
Неприятный день.
Кошачьи похороны прошли нормально. По правде сказать, в них было даже что-то трогательное, несмотря на всю мою испорченность и насморк. Мы все собрались за садом Деборы. Сарр выкопал небольшую могилку для одного кота, который у них остался, завернули трупик в черную ткань. Второй… Бог знает, что Бвада с ним сделала.
Пороты тоже были в черном, но они всегда так одеваются. Я надел лучшую рубашку и брюки, те, в которых приехал, и постарался выглядеть сочувственно. Один раз Сарр кстати процитировал Иеремию: «Разве нет бальзама в Галааде? разве нет там врача?» – и я кивнул со всей возможной серьезностью. Читал вместе с ними строфы из Библии (Сарр, судя по всему, знает все наизусть, Дебора почти все), говорил «аминь», вставал на колени и пытался утешить Дебору, когда она плакала. Спросил у нее, попадают ли кошки в рай, на что она со слезами ответила: «Разумеется!» Но Сарр добавил, что Бвада будет гореть в аду…
Меня, кажется, куда больше, чем Поротов, интересует, как треклятая тварь умудрилась пробраться в дом. Дебора с абсолютной уверенностью (хотя, как мне кажется, до сих пор она в это не верила) заявила, что «дьявол научил кошку открывать двери».
Сарр кивнул и серьезно добавил: «Она всегда была умной кошкой». Он отчего-то напомнил мне мать преступника, которая вопреки всему продолжает гордиться своим сыном.
Тем не менее, после завтрака мы с ним отправились обыскивать округу, чтобы убить Бваду.
Прошли тем же маршрутом, по которому ходили уже дважды: обыскали амбар, кладовку, пространство под крыльцами и даже среди сосен на другом берегу ручья. Сарр звал кошку, умолял показаться и клялся мне, что она не всегда была такой.
К сожалению, нам не удалось бы проверить каждое дерево на ферме, а в лесу могло спрятаться и животное покрупнее кошки. Так что мы, разумеется, не нашли ни следа. Мы старались; прошли до самой старой мусорной свалки в дальнем конце дороги.
Впрочем, с тем же успехом можно было остаться рядом с домом.
Мы вернулись к ужину, и я пошел к себе в комнату, чтобы переодеться.
Дверь стояла нараспашку.
Внутри ничего не было повреждено и лежало на своих местах. Все выглядело нормально – кроме постели. Простыни и даже матрас под ними были изорваны на ленты, подушка порвана в клочья. Весь пол покрывали перья.
Следы когтей остались даже на одеяле.
За ужином Пороты попытались убедить меня заночевать в комнатке на втором этаже и пообещали запереть этой ночью все двери, так что внутрь не смог бы пробраться даже грабитель-человек. Сарр уверен, что животное отчего-то испытывает ко мне особую неприязнь.
Тогда мысль показалась мне нелепой. В конце концов, это всего лишь толстая серая кошка…
Но теперь, сидя в одиночестве и глядя на пару оставшихся на полу перьев, я жалею, что отказался. Лучше бы я остался в доме. Я все-таки согласился взять топор, который Сарр настойчиво мне предлагал.
Но сейчас приятнее было бы просто оказаться в комнате без окон.
Что-то мне кажется, что сегодня я не стану ложиться в постель. Просто просижу всю ночь на новой простыне, опершись на запасную подушку Поротов, прислоненную к стене, с топором под рукой и с дневником на коленях.
По правде сказать, я довольно сильно устал от всей этой ходьбы. Не привык к таким физическим упражнениям. Последнее время я слишком часто отлынивал.
Теперь меня пугает каждый звук. Каждые пять минут вздрагиваю от какого-нибудь хрустнувшего сучка или шороха листвы. И кто бы мог поверить, что бегающие на чердаке мыши могут производить столько шума! Может, они и мелкие, но звук такой, будто у меня над головой бегают бегемоты.
Как звучала строчка из книги Иеремии, которую Сарр процитировал во время похорон?
Ты – надежда моя в день бедствия.
По крайней мере, так он сказал.
Двадцатое июля
Во сне видел драконов. Утром обнаружил, что заснул с дневником и топором в руках. Проснулся от удушья – у меня намертво заложен нос, я безостановочно чихаю. Через всю сетку на окне, которое выходит в лес, идет диагональный разрез.
Книга восьмая. Испытание
Мы не делали ничего плохого, только играли…
Артур Мэкен, «Белые люди»
Двадцать первое июля
Рассвет был серым и сумрачным. Солнце скрывалось уже за самыми верхушками сосен, но ночь казалась бесконечной, как в те короткие, промозглые зимние дни, когда тьма длится еще долго после наступления утра. В такие дни ни один нормальный человек не желает просыпаться, а уж мысль подняться в пять сорок даже не закрадывается в голову. Тем не менее, солнце поднялось в пять сорок, а Хам и Нетти Стадемайр – вместе с ним.
Кристи Голден
Валериан и Город Тысячи Планет
Хам встал неохотно, но не только из-за темноты. Весь этот год его преследовали беды. Сначала поздние заморозки побили корни молодых саженцев, потом на яблонях появилась гниль, а на томатах – черви, а к тому времени, когда подошла их с Нетти очередь принимать общину, на кленах развелось столько коконопрядов, что они сыпались людям за шиворот.
Хам плеснул себе в лицо холодной воды и выпил с женой чашку кофе перед завтраком, – Нетти была местной повитухой и, кажется, лучше справлялась с ранним подъемом, – выбрался на полутемный двор и обнаружил, что в свинарнике что-то стряслось.
ЭТА КНИГА ПОСВЯЩАЕТСЯ ВСЕМ, КТО СМОТРИТ НА МИР СВЕЖИМ ВЗГЛЯДОМ И ПРОЯВЛЯЕТ СВОЙ ВОСТОРГ И УДИВЛЕНИЕ УВИДЕННЫМ; СОЗДАТЕЛЯМ МУЗЫКИ И МЕЧТАТЕЛЯМ СРЕДИ МЕЧТАТЕЛЕЙ.
Все животные собрались в углу и с хрюканьем топтали что-то на земле. Только одно могло так растревожить свиней, и, подходя к загону, фермер уже знал, что увидит: черный садовый уж, толстый и совершенно безобидный, каким-то образом заполз на территорию свиней, и те насмерть забили его копытами.
Сhristie Golden