Меррикэт на ощупь погладила сокола, сидевшего у нее на плече, и тот, склонив голову набок и зорко посмотрев на Шауме, один раз щелкнул клювом, словно высказал краткое одобрение ее словам.
— Видишь? И он совершенно прав! Ладно, Меррикэт, мне пора, а то я на завтрак опоздаю.
— А я пропущу утреннюю проверку спален! Все, желаю тебе удачи — с Зипом!
— А я тебе — с Рэндалом!
И подруги наконец расстались. Теперь у Шауме на шее висел сушеный корень мандрагоры, и она отчасти была уверена, что может не опасаться раскрытия своей страшной тайны.
Во всяком случае, сегодня вечером. Ведь сегодня ей предстояло впервые лечь в постель с мужчиной! Шауме нервно потерла свои загорелые руки — от страха по ним побежали мурашки и тонкие, выгоревшие на солнце волоски встали дыбом. Боги, хоть бы этот мужчина оказался достаточно хорош собой, достаточно храбр и не слишком стар! Хорошо бы он был похож на Зипа — пышная шапка волос, ловкое молодое тело, высокие скулы, бунтарский огонь в глазах…
Впрочем, он вполне может оказаться и жирным толстогубым купцом с улицы Ткачей или каким-нибудь скотопромышленником с Караванной площади… В Рэтфоле и в помине не осталось ни одного из тех богов, что некогда помогли Шауме появиться на свет — от случайной встречи почтенной илсигской матроны и воина, который — если судить по голубым глазам Шауме — был скорее всего ранканцем.
Нет, таких богов, которым она могла бы молиться, на земле не было, а вот просьб у нее хватало! Шауме зажмурилась и забормотала нараспев:
— Красный свет, свет любви, первым ночью себя мне яви! Хотелось бы мне, хотелось бы очень, чтобы красавец пришел ко мне ночью!
Потом она, точно вспугнутая помойная кошка, быстро раскрыла глаза и увидела, что за окном, в городе, уже вспыхнули первые огни. На фоне темно-голубого сумеречного неба яркие огни эти показались ей знамением. Зип придет, она была в этом уверена! «Пусть всем назло у меня уже в самый первый вечер будет настоящий клиент! Приди и сделай меня женщиной!»
Выскользнув из-под одеяла, Шауме стиснула рукой висевший на шнурке корень мандрагоры. Ничего, благодаря заклятью Меррикэт все будет хорошо, если только.., она наконец решит, что ей надеть: синее платье или красное!
У нее никогда прежде не было ни одного платья — только поношенные мужские рубахи и штаны — так что выбор между двумя совершенно новыми платьями из тонкого шелка с узким лифом, глубоким вырезом и кружевами, шитыми золотыми нитками, был делом нелегким. Выбрав наконец синее, она осторожно пошла вниз по лестнице в гостиную, откуда уже доносился мужской смех и негромкая музыка.
Под платье, плотно облегавшее бедра и туго подпоясанное широким кушаком-шарфом, она спрятала ту самую вещь, что нашла ночью на берегу и не показала Зипу, — тот странный пред мет, который выбросило море. Меррикэт посоветовала подруге пока приберечь его, она лишь раз глянула на него и сразу нахмурилась.
***
В Санктуарии происходила смена караула, и сильнее всего это ощущение временного беспорядка чувствовалось в Гильдии Магов.
Даже Меррикэт, ставшая ученицей совсем недавно, незадолго до того, как огненные столбы на окраинах города возвестили наступление Новой Эры, это заметила — по озабоченным лицам магов, по встревоженно выгнутой спине красивого загадочного кота.
Это чувствовалось и во время классных занятий, если урок вел настоящий маг, вроде Рэндала. Обычно на уроках Рэндала Меррикэт невольно начинала предаваться любовным мечтаниям.
С наслаждением глядя в его веснушчатое лицо, она представляла себе, как это лицо с нежностью склоняется к ней где-нибудь в уединенной беседке, куда он увлек ее, желая дать ей «частный» урок… Она просто глаз не могла оторвать от его оттопыренных ушей, думая о том, каково было бы коснуться их языком. А сильные руки мага-воителя, которых не скрывали рукава его одеяния, будили в ней совсем уж непристойные мысли о том, как хорошо было бы оказаться в объятиях этих рук!
Но сегодня все было не так. Сегодня даже Рэндал, в присутствии которого Меррикэт всегда чувствовала себя спокойнее и увереннее и почти переставала тревожиться по поводу полной собственной бездарности и того, что лишь благодаря связям тетки она умудрилась попасть в Гильдию Магов, казался чересчур бледным и напряженным.
Впрочем, урок шел своим чередом, и Меррикэт изо всех сил старалась сосредоточиться.
— ..впадете в транс, и тогда мы попробуем рискнуть и отправиться в путешествие на различные уровни, — вещал Рэндал. — На каждом из них у вас будет время, чтобы как следует оглядеться и повидать тамошних обитателей. Если вам встретится кто-то из местных жителей, постарайтесь непременно запомнить его имя.
Это, в сущности, и есть основная цель данного урока. — Голос Рэндала вдруг прозвучал так резко, что даже Меррикэт отвлеклась от своих мечтаний, хотя как раз обдумывала возможность застать Рэндала одного и обсудить печальное положение Шауме…
— А конечная ваша цель — достичь двенадцатого уровня и встретить там своего духовного наставника, благодаря которому вы впоследствии и сможете установить связь с потусторонним миром и его силами. Это особое, великое знание, оно останется с вами на всю дальнейшую жизнь и определит ваше существование даже после смерти. Такая магия не имеет ничего общего с рассерженными старыми ведьмами, которым не удалось сварить настоящее любовное зелье, и тому подобной ерундой…
Ученики дружно захихикали.
— Это, безусловно, сложная задача, — продолжал Рэндал, — и некоторые из вас будут решать ее медленно, по частям. А кое-кто сумеет решить ее лишь отчасти — во всяком случае, в течение этого семестра. Но в любом случае — если вы хотите стать настоящими магами, то должны во время этого, порой продолжающегося всю жизнь путешествия на двенадцатый уровень непременно преодолеть все преграды на своем пути и победить любого противника, ибо только там вы сможете наконец встретиться с истинным своим наставником. Только он может связать вас с неведомым человеку миром, только он поможет вам обрести те знания и то могущество, которых иным путем вы никогда обрести не сможете!
Ученики притихли. В наступившей тишине голос Рэндала звучал все громче. В тунике и темных штанах воина он куда больше подходил для ведения подобных сложных и опасных уроков, чем обычный ученый маг в нарядной мантии, свидетельствовавшей о его принадлежности к Гильдии. Рэндал подался вперед, шея его была напряжена, глаза расширились, чуть не вылезая из орбит; никто не вздрогнул и не удивился, когда он неожиданно тихо произнес:
— Учтите, подобные занятия довольно опасны. После них вы должны забыть о своей привычке поддразнивать друг друга. — Рэндал по-прежнему говорил серьезно и тихо, что означало: он действительно обеспокоен их безопасностью. — И никакого бравирования тем, что кто-то успел пройти дальше, а кто-то отстал!
Учтите: вы все рискуете не только своим рассудком и физическим здоровьем, но и благополучием тех смертных, что обитают меж уровнями. Так что идите решительно, но вместе с тем будьте очень осторожны, и да пребудет с вами мое благословение! — Рэндал умолк и выпрямился.
По рядам учеников пробежал шепоток.
Когда шепот стих, Рэндал снова заговорил:
— А теперь поставьте ступни на пол, а руки свободно положите на колени. Я начинаю погружать вас в транс.
Меррикэт полностью отдалась звукам расслабляющего песнопения, позволив голосу Рэндала служить ей маяком. Когда маг велел ее правой руке — независимо от самой Меррикэт! — подняться с колен и покачаться на уровне лица, девушке показалось, что рука эта абсолютно ничего не весит. А когда он сказал, чтобы она открыла глаза и хранила «манну души своей», она совсем не удивилась, заметив, что ее пальцы светятся зеленым, под кожей видна каждая косточка, а на кончиках играют синеватые молнии.
Когда же ей ведено было вновь закрыть глаза, они закрылись как бы сами собой, совершенно непроизвольно. Потом она услышала, что сейчас ее рука упадет на колени, и рука действительно упала, Меррикэт открыла глаза и увидела, что находится на первом уровне. Однако совершенно не испугалась.
Но тут собственная рука неожиданно хлестнула ее по бедру.
Меррикэт почувствовала ужасное головокружение, и если б могла, то изо всех сил вцепилась бы в стул. Но это, увы, было уже невозможно, ибо тело ее было целиком во власти Рэндала, и она не в силах была управлять им. Услышав щелчок его пальцев, она почувствовала, как широко распахнулись ее глаза, и перед ней предстала исхлестанная ветрами местность, странным образом простиравшаяся в бесконечную, лишенную горизонта даль; куда ни посмотришь, всюду на равнине виднелись вершины невысоких холмов, застывшие, точно гребни замерзших волн. Деревья здесь имели форму шара. За деревьями виднелись какие-то существа, и она знала (хотя и не понимала, откуда знает это), что некоторые из них — ее соученики.
Возможно, она знала это, потому что и сама находилась там же, под одним из круглых деревьев. Рядом были какие-то незнакомцы — то ли люди, то ли кто-то еще. Одно из этих существ широкими прыжками приблизилось к ней, посмотрело на нее своим единственным круглым горящим глазом, склонило набок голову сокола и сказало человечьим голосом, щелкая хищным клювом:.
— Добро пожаловать на первый уровень, Меррикэт! Что ты здесь ищешь?
— Знания, — ответила Меррикэт, как наставлял ее на уроке Рэндал. — Друзей. Душевные силы.
Птичий клюв приблизился, значительно увеличившись в размерах, и она услышала:
— На первом уровне для тебя нет друзей, как нет их для тебя и в Доме Сладострастия. Ты должна искать выше. Здесь же ты найдешь лишь инструменты.
— Хорошо, тогда дай мне хотя бы один из них, — услышала она свой голос, ошеломленная собственной безрассудной смелостью.
Птичья голова склонилась в поклоне, и страшный огромный клюв вплотную приблизился к лицу Меррикэт.
Ей очень хотелось отодвинуться, но она не могла. Рука ее сама собой разжалась, клюв склонился над ней, точно желая попробовать нежную плоть, и прямо ей на ладонь упало какое-то многоногое насекомое, похожее на осу. Щекоча ладонь, насекомое это принялось исполнять какой-то сложный танец, и постепенно на ладони появилось нечто вроде осиного гнезда, в которое «оса» и заползла.
Тут рука Меррикэт вдруг стала очень тяжелой, и она скорее поняла, чем почувствовала, что рука снова упала ей на колени, когда голос Рэндала произнес:
— ..при счете «три» душа вернется в твое тело, глаза твои откроются и ты окажешься в классе вместе со своими одноклассниками.
Казалось, маг говорит, обращаясь к ней одной. Она слышала только его голос; ее вновь охватило головокружение, и она полетела куда-то сквозь разноцветные облака, над древними морями, все дальше и дальше…
Обнаружив наконец собственное тело, она почувствовала, как ее будто всосала туда неведомая сила, а потом душа ее легла отдохнуть в своей темнице, вздрогнув так, что Меррикэт снова невольно шлепнула себя ладонью по бедру.
Глаза ее открылись. Удивленно хлопая ими, она увидела, что все ученики белы как мел, даже губы у них побелели, и все как один молчат и стараются друг на друга не смотреть. Потом Меррикэт посмотрела на свою руку, которая теперь мирно лежала на коленях.
На ладони краснело пятно размером с то маленькое осиное гнездо. У Меррикэт по всему телу пробежали мурашки. Конечно же, это что-то значит! Иначе получится, что она все сделала не правильно… Но какое отношение имеет первый уровень к просьбе Шауме? Или к той вещи, которую она, Меррикэт, просила Шауме сохранить в тайне?
Меррикэт с ног до головы пробирал озноб, ее всю трясло.
Белая кожа покрылась красными пятнами и по цвету напоминала рыбье брюхо.
Что было на уроке дальше, она не слышала. Лишь сам звук голоса Рэндала давал ей какое-то утешение, ибо мир вокруг нее теперь казался ей совершенно чужим.
Нет, необходимо рассказать ему, как и что она сделала, в чем потерпела неудачу, и выяснить, что означает это знамение! Она должна на это решиться!
Когда ученики гуськом потянулись из класса, Меррикэт почувствовала, что ничего сказать не сможет: горло стиснул спазм.
А вдруг Рэндал успеет выйти раньше нее, вместе с последними учениками? Отыскать его потом в бесконечных залах и коридорах здания будет невозможно, да ей и не пройти туда, где находятся его личные апартаменты — там все опутано такими чарами…
Однако Рэндал уходить не спешил: его окружили ученики со своими вопросами. Все возбужденно галдели, спрашивая, что же именно им удалось увидеть на первом уровне. Меррикэт подождала, пока не ушли все, кроме двух последних, и медленно пошла через класс к Рэндалу.
И почувствовала, что он пристально на нее смотрит. Подняв глаза, она увидела во взгляде мага сочувствие и узнавание.
Да, впервые она была абсолютно уверена: Рэндал действительно ее узнал, вспомнил! И не потому лишь, что как-то раз видел, как она кормила волшебного кота. Нет, сейчас он смотрел на нее с искренним интересом и очень внимательно!
Если бы она так не трусила, то, наверно, покраснела бы как свекла. Походка ее становилась все более неуклюжей, она еле передвигала ноги.
Потом совсем остановилась и даже чуточку отступила назад, беспомощно глядя на мага и чувствуя себя совсем несчастной. Ну почему у нее не хватает смелости как ни в чем не бывало подойти к своему учителю, которого другие ученики прямо-таки закидали вопросами? Ладно, ничего не поделаешь. Лучше она пойдет к Шауме, и они вместе попытаются выяснить значение того странного знамения. Не может она, просто не имеет права беспокоить Рэндала своими пустяковыми проблемами! Тем более сейчас, когда вся Гильдия гудит после повторной сессии магов, которые такие надежды возлагают на новое поколение, на своих учеников. Не может же она…
Вдруг Рэндал подмигнул ей. Она невольно охнула и поднесла руку к губам. Да нет, ей наверняка показалось! Те двое продолжали оживленно болтать с ним как ни в чем не бывало. Меррикэт потупилась и прижала к груди грифельную доску, на которой за сегодняшний день не сделала ни одной пометки.
Рэндал снова подмигнул ей, и она услышала, как он сказал двум подлизам:
— А вы попробуйте сами сравнить свои ощущения. Вам это только на пользу пойдет. А теперь прошу меня извинить: мне необходимо побеседовать с этой юной дамой, я не могу более заставлять ее ждать. Ступайте и попробуйте снова, совершенно самостоятельно проникнуть на первый уровень. А завтра мы вместе перейдем ко второму. Ступайте же!
Подлизы оглянулись, чтобы узнать, какую именно «юную даму» имел в виду Рэндал, и ревниво посмотрели на Меррикэт, однако взгляды их вдруг странным образом изменились. Меррикэт заметила некое уважение, блеснувшее в их глазах, а также — когда они, перешептываясь, выходили из класса — нечто куда более неприятное.
Когда Меррикэт и Рэндал наконец остались одни, она так испугалась, что даже отступила на шаг. Маг же стоял совершенно неподвижно, сунув согнутые пальцы за свой армейский ремень, по его веснушчатому лицу неторопливо бродила улыбка.
Ах, как он был умен, прекрасен и храбр! Ведь это он — избранный маг пасынков, маг-воитель, участвовавший в Магических войнах, самый романтичный среди магов-одиночек в объединенной Гильдии Магов! Меррикэт, себя не помня от смущения, желала немедленно исчезнуть, испариться, просочиться сквозь доски пола…
Какое ему дело до ее неприятностей, сомнений и вопросов?
Жаль, что Дика сейчас не с ней, подумала она. Когда довольно-таки тяжелый сокол сидел у нее на плече, она всегда чувствовала себя спокойнее. Иногда ей казалось, что Дика и говорит вместо нее, как бы одалживая ей свои ум и отвагу. Но сегодня его с нею не было. Сапсанов в залах Гильдии не жаловали.
Впрочем, и ее тоже, кажется, не слишком-то жалуют. Да точно: взгляд Рэндала пронизывал ее насквозь! Она задрожала, сделав к нему несколько крохотных шажков на цыпочках, и оглянулась на дверь, через которую только что ушли последние ученики. Еще можно было удрать…
— Ну, Меррикэт, расскажи, что ты видела на первом уровне? — ласково обратился к ней Рэндал.
Так он знает ее имя! Верилось с трудом, и она стала торопливо рассказывать:
— Все прошло нормально, а потом я встретилась с какой-то птицей, которая со мной заговорила — загадками. И еще там были такие круглые деревья… — Вот проклятье! Язык совершенно не желал повиноваться Меррикэт захотелось умереть. Она даже глаза закрыла.
И тут же услышала его голос, да так близко, что чуть не лишилась чувств.
— Должен признаться, я тоже видел нечто подобное. Может быть, выпьем по стаканчику? Заодно и поговорим, а? — И его рука легко — о, как легко! — коснулась ее плеча.
ТОЖЕ ВИДЕЛ НЕЧТО ПОДОБНОЕ? Он, такой могущественный маг? Не хочу ли я ВЫПИТЬ И ПОГОВОРИТЬ С НИМ?
Меррикэт судорожно вздохнула, открыла глаза и, чрезвычайно взволнованная, ответила:
— О да, разумеется, Учитель, спасибо за приглашение! — И тут же в смертельном ужасе вновь прижала пальцы к губам.
Боги, только бы удалось взять себя в руки, только бы язык снова стал ее слушаться! ПТИЦА, КОТОРАЯ ГОВОРИЛА ЗАГАДКАМИ. Кошмар! Ее передернуло от отвращения к себе.
Маг ласково отнял пальцы Меррикэт от ее губ и перевернул ее руку ладонью вверх. Еще мгновение — и он внимательно уставился на тот след от «осиного гнезда», что по-прежнему был виден у нее на ладони.
Наконец он снова посмотрел ей в глаза и нахмурился.
— В этом знаке я вижу гораздо больше, чем ты пока можешь понять. Для меня было бы большой честью узнать от тебя обо всем, что ты испытала во время путешествия, а также о том, что, возможно, для тебя не менее важно. Я имею в виду события последних дней.
Он выпустил руку Меррикэт и снова сунул пальцы за ремень, на котором в инкрустированных ножнах висел клинок с извилистым лезвием — явно нездешней работы Не зная, куда деваться от смущения и чувствуя себя жалкой и нелепой, Меррикэт лишь молча кивнула, не доверяя своему предательскому голосу. Как же рассказать ему обо всем сразу? О той «осе» с первого уровня, о странной пневматической трубке, которую нашла ее подруга Шауме — серебряной трубочке, из которой можно стрелять крошечными, тоже похожими на ос кусочками металла и которую (Меррикэт была в этом уверена!) Дика так хотел пока оставить именно у Шауме?
Да и вообще — как ей говорить с Рэндалом, если язык точно узлом завязан, а сердце готово выскочить из груди? Как быть, если она сердцем чувствует, что совершила массу ошибок: неумело попыталась помочь Шауме, зачем-то поступила в Гильдию Магов и, самое главное, безнадежно влюбилась в него, знаменитого и ужасного Рэндала?
***
…Шауме ничего не могла с собой поделать: забившись в угол, она сжалась в комок и дрожала, ужасно боясь, что ее все-таки кто-нибудь заметит.
И ее действительно заметили. Один из музыкантов салона Миртис, который то бил в барабаны, то звонил в колокольчики, то гремел бубном, буквально не спускал с нее глаз.
Внимание молодого музыканта было совершенно невыносимым. Из-за этого Шауме остро реагировала на появление в гостиной каждого нового мужчины. Гости выныривали сквозь бамбуковую, раскрашенную занавеску, отделявшую гостиную от прихожей, и начинали прогуливаться по комнате со стаканом спиртного в руке, курили, болтали с девушками, обнимали их и трогали за разные места, пока наконец не выбирали одну, которая и вела клиента по задней лестнице наверх, в свою комнату.
Хуже всего было то, что пока мужчины лишь игриво подмигивали Шауме, не больше. С тем же успехом она могла бы торчать и у себя наверху. Однако она чувствовала: если кто-то из мужчин все-таки подойдет к ней с вполне определенным намерением, она тут же бросится бежать… Конечно, если это будет Зип, она…
Через некоторое время Шауме даже глаза закрыла, плотно прижавшись спиной к украшенной красными фресками стене и чувствуя себя почти в безопасности. Она была уже почти уверена, что в эту ночь ее никто из мужчин так и не заметит. Неприятности, которые это, естественно, вызовет в ее отношениях с Миртис, она надеялась как-нибудь уладить. Наверняка далеко не все девушки здесь обзаводились клиентами в первый же вечер. Те, кто сегодня уже успел подняться наверх, имели дело с давними и хорошо знакомыми клиентами; такие гости решительно и без лишних слов заключали своих подружек в жаркие объятия, безжалостно прижимая их хрупкие, затянутые в шелк тела к своим колючим и жестким военным доспехам.
Шауме не знала никого из этих могучих воинов, не знала она никого и из тех благородных господ в расшитых одеждах, которые, сами благоухая, как женщины, являлись сюда по двое — по трое и пачками уводили девушек наверх.
В общем, пока ее заметил только тот музыкант, совсем еще юный, с едва пробивающейся бородой, весь уже взмокший за своими барабанами. Видно, тоже безродный, вроде нее самой. Парень явно старался угодить богатым господам, заслужить разрешение находиться здесь. И чем чаще он на нее посматривал, тем сильнее Шауме чувствовала свое с ним родство. Ей даже стало интересно, подойдет ли он к ней, когда музыканты перестанут играть?
Мы начинаем работать лопатой, сменяясь каждые пять минут. Я разрываюсь, не зная, что делать: то ли уписаться от смеха, то ли наложить в штаны. Пташка серьезен так, что хоть умирай, то и дело смотрит на мои часы, проверяя, не копаю ли я дольше, чем положено. И тут, когда снова приходит его черед копать, лопата ударяется обо что-то.
Но все вышло совершенно иначе.
Сквозь дымную пелену, становившуюся все более плотной, Шауме внимательно изучала фрески на стенах гостиной, обнаружив вдруг, насколько интересны и поучительны эти изображения для нее, невежественной девчонки. На некоторых фресках были изображены мужчины и женщины, занимавшиеся тем, чем — она сама это сто раз видела! — занимаются на улице собаки. При этом женщины вели себя совершенно загадочно — страстно целовали мужчин и все такое… Шауме все пыталась разгадать тайный смысл этих сцен, чувствуя, как пересыхает при этом во рту, как бешено бьется сердце, и с облегчением вздыхая, когда очередной клиент успешно выбирал какую-то из все более редевшей толпы девиц. Она молилась лишь об одном: чтобы Миртис не спустилась вниз и не обнаружила, что Шауме осталась чуть ли не единственной не востребованной сегодня и даже гроша медного не принесла ее заведению…
– Вот оно! – говорит он.
Занятая этими мыслями, Шауме не заметила прихода новых гостей. И, услышав, как звякнули палочки бамбуковой занавески, поспешила потупиться, надеясь, что на нее снова не обратят внимания.
Я чувствую, что зеленею. А вдруг и впрямь сокровища? Нет, это уж слишком, настоящая чертовщина. Он копает как сумасшедший, и появляется угол чего-то железного. Но тут приходит мой черед, и копать начинаю я; наконец выясняется, что это такое. Это старая канистра с моторным маслом. Я смеюсь; похоже, пришло время ему все рассказать. Я вымок и вымазался в грязи по самую задницу. Мы дошли до глины, а она очень скользкая. Копать в темноте, когда не видишь даже камней, на которые натыкается лопата, не такое уж удовольствие.
Трое мужчин, громко смеясь, рука об руку вошли в гостиную.
– Тут нет никакого клада, Пташка, я все это выдумал. Он берется за лопату и начинает копать дальше.
За ними молча следовал четвертый. Это явно были военные и довольно высокого ранга — таким разрешалось не снимать оружия даже в подобном заведении. Четвертый тоже остался при оружии, но не улыбался и, зорко посматривая по сторонам, успел перехватить взгляд Шауме, прежде чем она отвернулась.
– Господи, Пташка, здесь нет никакого клада, копать дальше незачем! Карту я нарисовал сам, и все остальное тоже моих рук дело. Это просто школьный проект, я все придумал.
Пташка продолжает копать.
Прямо напротив того уголка, где спряталась Шауме, стоял широкий диван, на котором удобно расположились три девушки постарше, выставив напоказ особенно соблазнительные части тел — обнаженное бедро, нежное надушенное плечико или едва прикрытую розовую грудь. Трое веселых вояк, без сомнения немало выпившие, направились прямо к ним. Самый высокий из них, со светлыми волосами, заплетенными в косы, держал в руках кубок.
– Ну хватит, Пташка. Пойдем домой и обсохнем.
И смотрел прямо на Шауме. Ее сердечко три раза сильно стукнуло, а потом ей показалось, что сейчас оно остановится навсегда. Блондин явно узнал ее, вот только сама она никак не могла вспомнить, когда встречалась с этим воином прежде. В одном она не сомневалась: сейчас он к ней подойдет.
Пташка останавливается, смотрит на меня. Потом говорит, что уверен: клад здесь, и мы не должны сдаваться. Он должен быть здесь, и мне только кажется, что я сам сделал эту карту. Это уж чересчур. Я говорю ему, что он рехнулся и что я ухожу. Он продолжает копать. Я стою рядом еще минут пять, потом бреду домой. А он по-прежнему копает как сумасшедший, не говоря ни слова.
Она еще сильнее вжалась в стену, словно надеясь скрыться за этими непристойными фресками и тщетно пытаясь набрать в легкие достаточно воздуха, чтобы вскочить и убежать, как только он, как и все прочие мужчины здесь, протянет к ней руку.
После этого я не видел Птаху два или три дня. Решаю не писать о поисках клада. Возвращаюсь к тому месту, где мы копали, и вижу яму глубиной по меньшей мере в шесть футов, глубокую, как могила. Ума не приложу, как Пташке удалось из этой ямины выбраться, когда он ее закончил.
Она уже готова была мгновенно поднырнуть под его руку, выбежать через скрытую занавесом заднюю дверь прямо на улицу и мчаться назад, в Рэтфол. Она бы бежала и бежала, пока сердце не разорвется!..
Когда я наконец-то опять вижу Птаху, мы сперва ничего не говорим о поисках клада. Несколько дней спустя Пташка заявляет, что все понял: кто-то добрался до него раньше нас, поэтому-то земля так и просела. И все равно не верит, будто про клад я придумал сам, даже когда я рассказываю, как это было. Только смотрит на меня сумасшедшим взглядом, поводя глазами – это у него здорово получается.
Но тут блондин вдруг отвел от нее взгляд и стал смотреть на тех девушек, что устроились на диване. А потом протянул руку к одной из них, и та пронзительно крикнула:
Мне бы догадаться, как сделать реальной ту мысль, которая приходит мне в голову, но за которую я никак не могу ухватиться. У меня больше нет сил. Прах во мне слишком силен; кости мои словно клубы пыли.
— Ах, Уэлгрин, ты сегодня просто великолепен! — А потом жеманно захихикала.
Наш бизнес по продаже голубей идет хорошо, но мы решаем раздобыть сколько-то птиц и сами, без черной колдуньи. Чем мы и занимались тем вечером на газгольдере. Это огромный бак для хранения газа, что стоял на углу Маршалл-роуд и Лонглейн. И там гнездились несколько стай голубей.
С облегчением вздохнув, Шауме снова, еще плотнее, сжала веки. Спрятавшись в темноте, она вдруг почувствовала, что испытанное ею сиюминутное облегчение сменяют печаль, растерянность и горькое разочарование. Ею овладели стыд и отчаяние: никто из мужчин и не собирался ее выбирать! Боже, как безнадежно она провалилась, все остальные девушки будут над ней смеяться!
И вдруг ей в голову пришла мысль: а что, если все дело в корне мандрагоры? Может, он просто не годится в качестве украшения — слишком безобразен. А может, его чары чересчур сильны и действительно отгоняют прочь всех мужчин? Шауме, не открывая глаз, нашарила узелок у себя на шее и развязала шнурок.
«…А помнишь, как мы забрались на самый верх газгольдера, Пташка? Шальная была идея. В тот вечер ты почти убедил меня, что, может, и впрямь наполовину птица».
Затем открыла глаза, вытащила упавший между грудей корявый корешок и спрятала его у себя за спиной, под нарядный чехол, которым была накрыта скамья.
Она вдруг почувствовала, что на нее упала чья-то тень. Подняла голову… Прямо перед ней стоял тот, четвертый. Который пришел один.
Черт побери, он не обращает на меня вообще никакого внимания.
«Он же пришел не ко мне, — судорожно пыталась сообразить Шауме, — вот сейчас он обратится к одной из тех девушек, на диване…» Но оказалось, что на диване уже никого нет. Пока она сидела с закрытыми глазами, все девушки ушли наверх с тем блондином и его приятелями.
Теперь в углу осталась она одна. Тень от огромного воина накрыла ее целиком, и Шауме жалостливо вытянула шею, не в состоянии подняться, как следовало бы девушке, работающей в таком заведении. Ноги у нее стали как желе.
«…Да послушай же, ты, мистер куриные мозги! Я устал разговаривать с твоим затылком; не может быть, чтобы ты и вправду был такой чокнутый! Может, если я зайду и пару раз их тебе вправлю, у тебя прорежется слух?»
А он казался ей настоящим великаном, с ног до головы в темном, в кожаных доспехах… Она скользнула взглядом по его перевязи, превозмогая страх, попыталась разглядеть его лицо, но глаза незнакомца скрывались в густой тени, и Шауме увидела лишь темную тень небольшой бородки и руку, которую он вдруг протянул к ней.
— Скажи мне, юная госпожа, — послышался низкий голос, — как твое имя?
История совершенно сумасшедшая; если бы меня кто-нибудь услышал, меня бы тоже здесь заперли. Вообще-то Пташка совсем не боится вещей, которых положено бояться нормальным людям. И вы ни за что не сумеете заставить его сделать то, чего он не хочет. И обидеть его тоже нельзя: похоже, он просто не чувствует того, что ему не нравится. Чтоб вы поняли, о чем я веду речь, расскажу, как познакомился с Пташкой.
— Ш-Шауме, — пискнула она, проклиная себя. Его рука выжидающе повисла в воздухе. Шауме с трудом заставила себя подать незнакомцу руку и с его помощью встала наконец со скамьи.
Марио, мой младший брат, прибегает и говорит: мол, этот дурик, что живет на Косгроув-плейс, отобрал у него нож. Спрашиваю, где он его взял. Говорит, нашел. Догадываюсь, что он его украл, но я, знаете, люблю подраться. Я сильный от природы и уже начал набирать вес, даже устроил себе маленький зал для тренировок у нас в погребе. И все время стискиваю рукой что-то упругое, чтобы сделать ее сильной. Читаю журнал «Сила и здоровье». Город Йорк в Пенсильвании, где гантели делают, для меня все равно что Мекка. Я начал это, когда мне было всего одиннадцать – наверно, потому, что мой старик очень уж меня дубасил. Короче, силы во мне хоть отбавляй, и мне нужно ее на ком-то пробовать, оттого я и дерусь.
— Может быть, мы лучше пройдем в твою комнату? Если тебе угодно, конечно? — предложил он, но лица его она так и не сумела разглядеть, почти уткнувшись носом в его широченную грудь.
Он смотрел на нее сверху вниз, и в глазах его пылал такой огонь, каким порой вспыхивали лишь дикие глаза сапсана Дики.
И только вся эта чушь начинает лезть мне в голову, как Марио говорит, что этот Пташка забрал у него нож. Мне тринадцать. Пташке, должно быть, от силы двенадцать. Хотя в моих воспоминаниях мне кажется, что мы старше, а не те маленькие кутята, какими были на самом деле.
Бежать было поздно. Оставалось лишь довести до конца то, что почти уже свершилось. И тут наконец Шауме вспомнила, чему ее учили:
Я отправляюсь к нему, пересекаю бейсбольную площадку. На мне новая куртка из коричневой кожи, Марио тащится следом. Он показывает, где живет обидчик. Я смотрю поверх ворот в каменном заборе и вижу, как Пташка сидит на ступеньках крыльца у задней двери и чистит нож. Я говорю ему, чтобы он подошел. Он подходит с таким выражением на лице, словно рад меня видеть.
— Не желаете ли выпить, господин мой? Или прикажете чего-нибудь покрепче? — Наркотиками заведение Миртис снабжалось в изобилии — они могли придать храбрости, или вызвать страшный голод, или заставите совершить необдуманный поступок. Во всяком случае, так объясняла Шауме Миртис.
Все живое растет вверх и не достигает свободы. Верхние ветки ловят ветер и свет, захватывая их, точно в ловушку, но в конечном итоге лишь увеличивают слой перегноя. Рост сам по себе не имеет значения.
— Послушай, ягненочек, меня здесь знают под именем Пастуха, — сказал он, и она поняла, что ему не нужна ни выпивка, ни что-либо другое. Только она сама, Шауме.
Говорю ему, чтобы отдал нож. Он отвечает, что нож его; заявляет, что купил нож у пацана по имени Зигенфус. Говорит, если я не верю, то могу спросить у Зигенфуса. Я прошу показать нож. Он протягивает его мне. Мы разговариваем через деревянные ворота в ограде вокруг его дома. Она же ограда бейсбольной площадки.
В последнее мгновение, правда, когда его рука уже неумолимо влекла ее к лестнице, ведущей наверх, она вспомнила о спасительном амулете, который дала ей Меррикэт — о том самом корне мандрагоры, без которого любой мужчина сразу поймет, что она девственница.
Я убеждаюсь, что это действительно хороший нож, складной, с несколькими лезвиями. Проверяю, как они убираются и вынимаются из пазов. Хитрая система с пружинками и фиксаторами; похоже, в ней что-то сломано. Пташка протягивает руку за ножом, чтобы показать мне, как система работает. Я прячу нож за спину и говорю, чтобы он не тянул к моему ножу свои грязные ручонки. Он смотрит на меня, поводя глазами, как будто я рехнулся. Я поворачиваюсь и ухожу вместе с Марио. Он открывает ворота и бежит следом. А мы идем себе. Он забегает вперед, идет перед нами, пятясь, и просит отдать его нож. Я останавливаюсь, поднимаю нож над головой. «Этот нож? – спрашиваю. – Попробуй возьми». Он протягивает руку. Я держу нож высоко в левой руке, чтобы иметь возможность хорошенько наподдать ему правой. Каким-то образом я промахиваюсь, и он умудряется ухватиться за нож. Я вырываю нож из его руки. Опять поднимаю – он опять тянется. Размахиваюсь и опять попадаю кулаком в воздух. Его голова прямо передо мной, но к тому времени, как мой кулак ее достигает, ее там уже нет. Клянусь, он начинает уклоняться после того, как мой кулак приходит в движение. Кладу нож в карман, чтобы иметь возможность использовать обе руки; предвкушаю, какое месиво сделаю из этого дурака. А он все тянется к моему карману. Он все время передо мной, а я размахиваю кулаками и не могу в него попасть. Изо всех сил стараюсь подобраться к нему поближе. Ничего не помогает: получается так, будто я делаю все как при замедленной киносъемке, а он с обычной скоростью. Не то чтобы он приседал или уходил от удара; он просто отодвигается в сторону от того места, по которому я бью, типа как вы делаете шаг и оказываетесь в стороне от промчавшейся мимо вас машины.
В смятении, она остановилась было, протягивая к скамье руки, но он держал ее крепко, вопросительно на нее глядя и впервые повернувшись к ней в профиль. Да, это был профиль настоящего мужчины, сурового и
Я решаю схватить его. Раз уж без этого не обойтись, повалю его на землю, прижму, чтобы не рыпался, и тогда вздую как следует. Марио помалкивает. В следующий раз, когда Пташка тянется за ножом, я делаю шаг вперед, за которым следует захват шеи. Наклоняюсь, чтобы бросить его через бедро, – глядь, а моя рука уже обнимает воздух. Такое чувство, будто у тебя из руки выскользнул уж, точь-в-точь. То ли парень умеет виться по-змеиному, то ли попросту наловчился изворачиваться.
Я уж и то пробую, и это. Пытаюсь рывком накрыть его. Пытаюсь сжать в объятиях, по-медвежьи. Пытаюсь сделать новый захват. Ничто не помогает.
закаленного воина — твердый, решительный: крепкий крупный нос, упрямый, поросший щетиной подбородок, полные губы, вздрагивающие от желания улыбнуться. Да, как раз от таких она всегда и убегала на улице, такие всегда берут все, что им хочется. Нечего и надеяться провести такого человека…
Позднее, когда Пташка заканчивает школу первой ступени и переходит в другую, я пытаюсь уговорить его заняться борьбой, но он не хочет. За все время было только одно исключение: это когда у нас в школе проводились соревнования и никто не хотел бороться с Фогелем в весовой категории сто тридцать пять фунтов – получилось, что у того не оказалось пары. Фогель в нашем округе чемпион, а Пташка заявляет, что не возражает помериться с ним силами.
— Я.., я кое-что забыла.., оставила там, на скамье…
Вся школа вываливает смотреть на их схватку: такие состязания у нас многое значат. В начале первого периода Фогель пару раз пропускает атаки Пташки, и тот едва не ставит его в партер, затем сам атакует Пташку. Тот делает шаг в сторону, наваливается на спину Фогеля и кладет его на ковер. Пташка не может весить больше ста двадцати пяти фунтов, даже если его пропитать водой, как губку. Фогель свирепеет. Пытается перевернуться так, чтобы Пташка оказался под ним. Пташка выскальзывает и позволяет Фогелю перевернуться на спину самому. Все, что Пташке остается сделать, – это вспорхнуть на него и положить на лопатки – ну, почти положить. Пташка встает и улыбается, глядя на Фогеля сверху вниз. Получается, Фогель ушел от захвата. Пташка получает два очка за атаку, а Фогель одно за уход от нее.
Вскоре то же самое происходит снова, и Пташка набирает еще два очка. Фогель опять уходит от захвата в самом конце периода. Счет: у Пташки – четыре, у Фогеля два очка. Толпа начинает смеяться, все болеют за Пташку. Пташка идет по кругу, выглядит как всегда полным придурком, борцовский костюм на нем буквально висит.
— Это тебе не понадобится — во всяком случае, со мной. — Он говорил так уверенно, что Шауме осталось лишь подчиниться и послушно пойти туда, куда он властно увлекал ее, крепко обнимая за плечи.
Второй период начинается с исходного положения, в партере, Фогель давит сверху всем своим весом. А Пташке хоть бы хны, знай себе улыбается чему-то своему. Ну, думаю, тут-то Пташку и положат на лопатки. Этот немчура Фогель силен как черт; он чуть не сходит с ума от злости, лицо его багровеет.
Так они и поднимались по лестнице — своей могучей правой рукой незнакомец так прижал ее к себе, что рука девушки, поднесенная к горлу, оказалась намертво притиснутой к шее. А ведь раньше Шауме считала, что ступенек в этой лестнице не так уж и много! Теперь даже коридор, в конце которого находилась ее комната, показался ей ужасно длинным. Дыхание мужчины, касавшееся ее волос, было очень горячим; он что-то говорил ей, но она понимала сказанное скорее по интонациям, почти совершенно не разбирая слов.
Рефери хлопает рукой по ковру и командует начинать. Фогель тянет Пташку за руку, чтобы повалить его на ковер, но тот – не знаю, как ему это удается: похоже, он делает кувырок вперед, но вот Пташка опять стоит, а Фогель один внизу на ковре. Господи, толпа просто взрывается. Фогель стоит на четвереньках, как старый медведь, а Пташка стоит себе, поглядывая на него сверху вниз.
Поняла она примерно следующее: теперь ты моя, говорил он ей, но я полностью владею собой, так что ничего не бойся, расслабься, и все будет хорошо. Слов же, которые произносил Пастух, она по-прежнему не понимала и слышала в них лишь одно — детству ее пришел конец.
Фогель бросается к Пташке через весь ковер. Он притворяется, будто хочет встать в исходную борцовскую позицию, а сам быстро наклоняется, пытаясь ухватить противника за ногу. Пташка поворачивается, ускользает, и дело кончается тем, что он оказывается сидящим на голове Фогеля. Это уж слишком. Я так возбужден, что даю коленом пенделя парню, стоящему впереди меня. А у того острый карандаш в заднем кармане. Острие вонзается мне в колено, обламывается и там застревает. У меня до сих пор осталась отметина, этакий сувенир на память о том дне, когда Пташка победил чемпиона округа весом в сто тридцать пять фунтов. Победил по очкам со счетом двенадцать – шесть и даже не вспотел. Фогель так обделался, что не мог прийти в себя до конца сезона. Ему не хватило двух очков, чтобы стать чемпионом штата: проиграл финал в Гаррисберге.
Сейчас было неважно, каковы были эти слова; и неважно, что губы у нее настолько пересохли, что она была рада, когда он приник к ним своим влажным горячим ртом; и было неважно даже, что это не Зип. Важно для нее было только одно: не провалиться на первом же экзамене, не рассердить этого мужчину видом девственной крови на простыне и своей полнейшей неопытностью.
Все вещи, которые кажутся нам важными, становятся незначительными, едва задумаешься о том, что они в действительности значат; вся жизнь кажется ничем. Знание-умение уничтожается размышлением, даже не уничтожается, а как бы стерилизуется, перегоняется в знание-понимание. Раздумье – это переработка умения в понимание.
Когда они наконец вошли в ее комнату, ей, к счастью, не понадобилось помогать Пастуху расстегивать его кожаные доспехи и снимать оружие. Ну а помочь ему снять сапоги сумела бы любая дура. Зато потом он стал помогать ей — молча и с каким-то странным выражением на суровом лице, казавшемся совершенно непривычным к шуткам и смеху; однако она явственно видела ласковую усмешку в его красновато-коричневых глазах, столь похожих на яростные глаза сокола…
Когда стало совершенно очевидно, что она абсолютно не владеет тем ремеслом, на которое можно рассчитывать в подобном заведении, и ничего не смыслит в искусстве любви, Шауме совсем притихла: она была уверена, что сейчас он пойдет прямиком к Миртис и пожалуется ей. Но ничего подобного не произошло.
Наконец я так устаю от попыток поймать Пташку, что останавливаюсь и смотрю на него. Он мне улыбается. Все играет в свои игры. Он, конечно, хочет заполучить свой нож, но не сходит с ума от злости. Я для него всего лишь длинная рука судьбы. Вытаскиваю нож. Медленно открываю, чтобы напугать его. Делаю вид, что собираюсь его убить. А он стоит и глядит на меня. У меня возникает подозрение, что я не сумею разозлить его из-за ножа, даже если захочу. Брось я нож, и парень полетит, чтобы его поймать. Я начинаю замечать смешную сторону происходящего. Марио по-прежнему стоит рядом. Я бросаю нож на землю, к ногам Пташки. Пташка его поднимает. Он обтирает его, закрывает, потом идет к Марио и отдает нож ему. Говорит, если это действительно его нож, то пусть берет. Говорит, может быть, Зигенфус его нашел или украл, тогда он все равно принадлежит Марио. Я приказываю Марио не прикасаться к этому поганому ножу. Забираю его у Пташки сам, а потом отдаю обратно. Чувствую себя знаменитым генералом Ли, отдающим шпагу достойному противнику. Тогда-то Пташка и спрашивает меня, люблю ли я голубей, и приглашает к себе на двор – взглянуть на голубятню, которую строит. Марио отправляется домой, а мы с Пташкой становимся друзьями.
Напротив. Он обращался с ней очень бережно, как с хрустальной. Так музыканты внизу, в гостиной, обращаются со своими инструментами. И довольно скоро в его умелых руках она начала понимать, почему остальные девушки каждый вечер выходят на работу с улыбкой.
Она успела понять достаточно много, и когда пришла пора скинуть платье, не стала думать о том, что он вот-вот обнаружит и какое при этом испытает разочарование и гнев.
«…Птаха, ты знаешь, что смог бы стать чемпионом штата, если б захотел? Ты поборол бы всех этих креветок в категории сто двадцать пять одной левой. Побил бы все мыслимые рекорды».
Все шло очень хорошо, но Пастух вдруг отпрянул от нее и сел на постели; его грудь с черной порослью волос мерно вздымалась.
— Сейчас же убери это! — велел он ей. Голос его звучал сейчас непривычно резко. — Немедленно положи это на стол!
По субботам мы любили сидеть на газгольдере и высматривать голубей. У Пташки был потрясный бинокль из магазина при ломбарде. Нет ничего лучше, чтобы разглядывать голубей. Мы готовы были таращиться в бинокль по очереди весь день напролет, жуя сэндвичи, которые покупали на Лонг-лейн.
— Как же?.. — У нее даже дыхание перехватило, и вместо вопроса из горла вылетел какой-то испуганный нечленораздельный хрип. Куда же она денет свою девственность? И как он догадался?
Пташка рисует голубей. Пташка вечно рисует их или каких-нибудь других птиц – так, как другие мальчишки рисуют члены, мотоциклы или голых девчонок. Он со всеми подробностями изображает их перья и лапы, и они выходят похожими на чертежи – со стрелками, видами сверху и сбоку. Но если он вдруг решает нарисовать голубя так, чтобы тот был похож на голубя, у него и это получается. Помимо всего прочего Пташка еще и художник.
Он ведь только и успел, что раздеть ее и увидеть, какова она под платьем…
Однажды к нам начинают цепляться копы. Говорят, с биноклем мы подглядываем в чужие окна и на нас жалуются. Ну и придурки же тут живут. К счастью, у Пташки с собой много рисунков, и мы говорим, что просто выполняем школьное задание. Такое способен понять даже коп. Кому-то из них пришлось изрядно попотеть, объясняя одной живущей поблизости леди, что мы и впрямь, скорее всего, смотрим на голубей, а не подглядываем за ней в окно, пытаясь разглядеть, что у нее в трусиках.
Она испуганно проследила глазами за его указующим перстом и с громадным облегчением вздохнула. Оказывается, его рассердила та серебряная трубка, тот подарок моря, который Меррикэт посоветовала ей пока что оставить при себе!
К этим газгольдерным стаям прибилось несколько хороших голубей, на них-то мы и нацеливаемся. Пташке, скорее всего, достаточно их поманить, но нам куда больше по вкусу идея вскарабкаться на самый верх и поймать их руками. И сделать это надо ночью, когда голуби спят. Вообще-то там есть и забор, и ночной сторож, но мы все разведали и знаем, где можно перелезть.
— Ax это, господин мой? — притворно удивилась она. — Но я всегда это ношу!
Мне трудно это сделать. Мне придется убить всех птиц, ощипать их, выпотрошить, и это лишь ради одного укуса. Но я должен. Я голоден – я изголодался по настоящему знанию, должен попробовать его на зубок. Знание-умение словно наматывается на мои извилины. Мы всё готовы отдать ради знания-понимания.
Мы берем с собой нашу веревочную лестницу с крюком, забрасываем ее и лезем вверх по задней стороне газгольдера. Я лезу первым; у нас обоих припасены мешки из дерюги, чтобы засунуть туда птиц. Еще мы прихватили с собой карманные фонарики, чтобы разглядеть птиц и выбрать тех, которые нам нужны.
— Только не в моем присутствии. — Он встал с постели, и она увидела, что от любовного возбуждения в нем не осталось и следа. Задохнувшись от страха, она крикнула:
Наверх мы забираемся легко. Оттуда нам открывается потрясающий вид: вот высится здание театра, а вон убегают огни вдаль, по направлению к Филадельфии. Мы сидим и обещаем друг другу, что когда-нибудь снова залезем сюда, просто чтобы посмотреть на звезды. Но сделать это нам так и не довелось.
— Пожалуйста, не уходите, господин мой! Я сейчас сниму!
Жуткая штука эта ночная ловля птиц. Нам страшно. Приходится перегибаться через самый край, чтобы достать до тех укромных уголков газгольдера, где ночуют голуби. Верхняя часть резервуара скошена от центра к краю, через который нужно перегнуться по грудь. Не могу заставить себя это сделать. Как бы ты ни был силен, есть некоторые вещи, на которые ты просто неспособен.
Он ждал, уперев руки в бока, пока она не снимет трубку, а потом обнял, прижался губами к ее груди и сказал:
— Ну, теперь не тревожься: остальное я беру на себя. А ты просто доверься мне, ягненочек.
А Пташке хоть бы хны. Он шарит руками где-то внизу, ловит голубей и передает мне. Если это какая-то шваль, я возвращаю птиц ему, а хороших сую в мешок. Так мы обходим по кругу всю верхнюю площадку, останавливаясь каждый раз, когда слышим голубей. Таким образом, за один обход мы заполучаем примерно десяток более или менее стоящих птиц.
Она вдруг осмелилась и пролепетала:
Пташка говорит, что, если спуститься пониже, можно достать еще несколько хороших экземпляров. Он ползет и ползет, пока не получается, что он почти что висит в воздухе и край уже где-то у его пояса. Я кладу мешок с птицами и сажусь ему на ноги, чтобы он не соскользнул. Мне хочется поскорее убраться с газгольдера. Потому что сидеть вот так, на его ногах у самого края, мне страшно. Он где-то далеко внизу, так далеко, что я не могу достать птиц, которых он мне подает, тогда он берет другой мешок и сам начинает их туда засовывать. Мне приходит в голову, что мы, скорее всего, нахватаем всякой швали, если выбирать будет Пташка, но, в конце концов, мы всегда сможем их потом отпустить.
— Но я ничего не умею.., я никогда.., мне нечего тебе предложить, господин мой! Я не знаю никаких штучек, не владею мастерством, как другие…
И тут я слышу позади какой-то шорох, и несколько голубей взлетают за моей спиной. Я оглядываюсь и вижу, как еще две птицы выбираются из мешка. Не успев ни о чем подумать, я тянусь к мешку, чтобы его закрыть, и отклоняюсь назад. Пташкины ноги мелькают передо мной и в один миг оказываются за краем площадки!
— Зато у тебя есть нечто такое, чего ни одна из этих других предложить не сможет, ягненочек! — Он сказал это так громко и отчетливо, что ноги у нее стали как ватные. — Это можешь подарить мужчине только ты. И за этот подарок я хочу преподать тебе такой урок любовного искусства, какого никому и никогда в Санктуарии не преподавали.
Она поняла, что Пастух каким-то образом уже узнал обо всем и даже не подумает на нее сердиться, пусть кровь у нее хоть всю ночь течет… Она так и не уловила момент — пока он не коснулся ее губ своим пальцем, испачканным красным, — когда стала женщиной: разве это возможно, чтобы совершенно не было боли?
Среди голубей начинается переполох, они мечутся в темноте во всех направлениях. Я перепуган до смерти, замираю, боюсь шевельнуться. Такое чувство, что весь газгольдер раскачивается. И ничего не происходит. Я ползу на животе к краю. Пташка висит, ухватившись за что-то. В одной руке у него по-прежнему дерюжный мешок. Он глядит на меня и улыбается своей обычной широкой улыбкой. Протягивает мне руку:
Ну а потом Пастух научил ее всему, что ей так хотелось узнать о радостях женской доли, всему, что лежало за «непреодолимой» преградой, установленной ее собственным телом. Когда же она, усталая, задремала, он потихоньку ушел, оставив у нее под подушкой золотую монету.
– Давай руку, Эл!
***
Сую ему руку, но не могу заставить себя наклониться достаточно низко, чтобы ухватить его ладонь. Он убирает свою руку и хватается за что-то другое. Пытается закинуть ногу на край, но у него не получается. Меня начинает трясти.
— Вставай, вставай! — Меррикэт трясла Шауме за плечо. Чуть поодаль, в дверях, стоял Рэндал, которому Миртис, ломая свои покрытые синеватой сеточкой вен руки, говорила:
– Пойду позову кого-нибудь, а, Пташка?
– Мне так долго не провисеть. Ничего, сам справлюсь.
— ..и это крайне нерегулярно, мой дорогой! Но самое маленькое, что вы можете для меня сделать — если я, разумеется, позволю, — это взять под свою личную ответственность заклинание погоды…
Он подтягивается, упирается во что-то ногами и пытается достать одной рукой до края площадки. Я хочу дотянуться до него, но чувствую себя совершенно парализованным. Не могу заставить себя приблизиться к этому краю. Пташка висит, и его почти не видать в темноте. Ложусь на живот и пытаюсь ползти вперед, так далеко, как могу. Наконец моя рука оказывается там, где он может до нее дотянуться, если какое-то время не будет держаться двумя руками.
— Извините, мадам, мы с вами закончим чуть позже, — прервал ее Рэндал. — А теперь оставьте нас, пожалуйста.
– Когда я скажу три, – говорит Пташка, – то отпущу эту штуковину и схвачусь за твою руку.
Шауме по-прежнему сонно терла глаза и потягивалась, все еще не замечая, что за спиной Меррикэт стоит великий Рэндал.
Пташка считает до трех, делает, как сказал, и я его ловлю. Вот теперь мы действительно вляпались. Я не могу тащить его, иначе соскользну с площадки. Мы находимся в состоянии неустойчивого равновесия: каждый раз, когда он шевелится, я чуть-чуть соскальзываю к краю. Вот тут я описался. Господи боже, как страшно. Пташка смотрит вниз.
— Ой, Мерри! — радостно улыбнулась подруге Шауме. — А ты-то что здесь делаешь? Впрочем, мне так много нужно тебе рассказать!.. — Шауме умолкла, наконец-то увидев Рэндала, и быстро натянула на себя одеяло до самого подбородка.
– Постараюсь приземлиться на кучу угля. – Даже не знаю, о чем он, – может, просто не желаю знать.
— Шауме, это очень важно! — быстро прошептала Меррикэт. — Это Рэндал, великий маг. Он хочет поговорить с тобой. Об ЭТОМ. — Меррикэт показала на серебристую трубку, лежавшую на столике возле кровати.
Свободной рукой Пташка расправляет перед собой дерюжный мешок и отпускает мою руку. На какую-то секунду он зависает, поворачиваясь, двигаясь вдоль края резервуара, потом наклоняется вперед, отталкивается от стенки и, очутившись в воздухе, не исчезает из глаз – наоборот, я вижу его все время, пока он падает. Он летит, распластавшись, и отталкивается ногами, будто плывет. А широко раскинутыми руками он растягивает перед собой приготовленный дерюжный мешок.
— Об этом? — На лице Шауме явственно отразилось недоумение. — Ерунда какая! А вот за тот корешочек я ужасно тебе благодарна, Меррикэт! И передай мою благодарность Дике. У меня была просто замечательная…
Рэндал быстрым шагом пересек комнату и подошел к ней.
Первый раз я полетел, чтобы остаться в живых. Подо мной ничего не было. Я жил полной жизнью в струях воздуха; воздух вокруг меня, и в этом воздушном пространстве не за что было схватиться. Можно отдать все, что угодно, за то, чтобы остаться одному в воздушном просторе и жить в нем.
— Простите, что прерываю вас, юная госпожа, но вы не?.. — Он умолк и испытующе поглядел на Меррикэт.
— Шауме, — спохватилась та, наклоняясь над подругой и ставшими вдруг неловкими руками доставая у той из-под подушки блестящую золотую монетку, — значит ли это, что ты?.. — Мэррикет посмотрела на золотой.
Пташка и впрямь дотягивает до угольной кучи, а перед тем как упасть на нее, сворачивается калачиком и, сделав кувырок в воздухе, приземляется на спину. И после этого не встает на ноги. Я едва вижу его, только белое пятно на черном угле. Далеко-далеко.
— О да! И все было просто чудесно! Передать не могу, как чуде…
Лицо Меррикэт вдруг исказилось; она с трудом сдерживала слезы. Рэндал пообещал, что даст денег и поможет Шауме поступить ученицей в Гильдию Магов, пообещал вытащить ее из Дома Сладострастия. Но теперь… Увы, они опоздали. Меррикэт в отчаянии обернулась к Рэндалу и вопросительно на него посмотрела.
Мне не верится, что он может умереть. Хотя это глупо с моей стороны, ведь от верха газгольдера до земли более сотни футов. Я даже не забываю взять с собой мешок с голубями. Спускаюсь по железной лесенке, в голове нет никаких мыслей, я просто напуган. Огибая газгольдер, я бегу к угольной куче. Ночной сторож, должно быть, спит.
— Слишком поздно… — прошептала она.
Пташка сидит. На фоне угля он кажется мне смертельно белым; кровь капает из носа и виднеется в уголках губ. Я сажусь рядом на уголь. Мы сидим молча; я не знаю, что делать, не могу до конца поверить в то, что случилось. Газгольдер выглядит еще более высоким снизу, чем казался, когда я был наверху.
Пару раз Пташка пытается что-то сказать, но ему не хватает дыхания. Когда ему это удается, его голос звучит отрывисто.
— Я так и подумал, — сказал маг, а Меррикэт вдруг заметила, что Шауме в недоумении переводит взгляд с одного лица на другое, однако Рэндал продолжил как ни в чем не бывало:
– Я сделал это. Летал. Это так красиво.
— Шауме, если ты уступишь этот инструмент Гильдии Магов, — не обращая внимания на золотую монету, он постучал пальцем по столу, рядом с серебристой трубкой, — то обретешь не только вечную мою благодарность, но и достаточно денег, чтобы выбраться отсюда и купить собственный дом. Кроме того, и я, и Меррикэт готовы будем оказать тебе в случае необходимости любую услугу, которую только способен оказать маг.
Ясно, что он не упал с этого газгольдера. Если бы он упал, его бы просто размазало.
— Что? Но почему? Я ведь…
– Ну конечно, летал; хочешь, кого-нибудь позову?
Меррикэт, присев к ней на постель, ласково ей улыбнулась.
– Нет, обойдется.
Ее подруга теперь спасена — благодаря вмешательству благородного Рэндала, самого замечательного мага на свете!
Пташка пытается встать. Еще сильнее бледнеет, затем его выворачивает, и я вижу, что в рвоте много крови. Он опять садится на уголь и теряет сознание.
— Слишком долго объяснять, — ответил Шауме Рэндал. — Но скажем так: я нахожусь в некотором родстве с осами. Как, впрочем, и Меррикэт. Эту штуку ведь вынесло морем на берег, верно?
Вот теперь я чертовски напуган! Снова бегу вокруг газгольдера в будку к ночному сторожу! Он мне не верит! Приходится чуть не силком тащить его к Пташке. Он вызывает «Скорую». Она приезжает и увозит Пташку в больницу.
Мне, во всяком случае, так сказали… — Теперь он стоял, возвышаясь над Шауме, у самой кровати и явно собирался задать ей еще какие-то вопросы.
А я стою с голубями в мешке. Никто не обращает на меня внимания. Даже врачи со «Скорой» не верят, что он упал с газгольдера: думают, что я вру. По дороге домой я поворачиваю на голубятню и оставляю там голубей. Какое-то время слоняюсь поблизости: домой не хочется. Когда случается подобное, все, что представлялось важным, кажется такой ерундой.
Шауме кивнула и стала послушно ему отвечать. Меррикэт по-прежнему держала ее за руку, пока Рэндал вдруг не спросил:
Пташка, волоча ноги, бредет к унитазу в углу, чтобы оправиться. Там даже загородки нет, вообще ничего. Негде уединиться. Господи, ну и хреновое местечко для такого, как Пташка.
— А скажи-ка, с кем ты вчера вечером ушла из гостиной? Кто поднялся сюда вместе с тобою? И что случилось потом?
Шауме так и застыла с раскрытым ртом. Глаза ее стали ледяными.
Оглядываюсь по сторонам. Смотрю направо, налево по коридору, и тут меня замечает какой-то санитар или охранник, кто его знает, кем он тут работает. Должно быть, мерзкая работа – ходить туда и сюда по коридору, приглядывая за психами.
— Вы ведь, кажется, хотели получить эту трубку для стрельбы горохом? Ну так и возьмите ее. Моему клиенту она что-то не понравилась.
– Ну и как он?
— А твой клиент не?.. — Рэндал покраснел, и у Меррикэт сердце зашлось от любви к нему. — Он не.., э-э-э… А не пролилась ли здесь случайно кровь этой ночью?
– Оправляется.
— Это что ж такое? — возмутилась Шауме и резко села на постели. — Неужели ты все ему рассказала, Меррикэт? Как ты могла! Это же была наша тайна! Убирайся отсюда сей…
Тот припадает к окошку. Ну и чудик. Может, ему нравится смотреть, как мужики оправляются. Может, он чокнутый, работающий на полставки. Я спрашиваю, из числа ли он персонала или как? Все тут носят белые халаты, так что сказать трудно. Он может оказаться даже инспектором по отправлению нужд или что-то в этом роде. В такой больнице может быть все, что угодно. Он говорит мне, что он СС. Я сначала подумал, он хочет сказать, что он тут главный надзиратель. Но оказывается, СС означает, что он пацифист, которого отправили сюда на «социальную службу». И он работает в этой больнице почти с самого начала войны.
— Шауме, я должна была рассказать! — крикнула Меррикэт. — Это очень, очень важно! Так все уже случилось? Ну, кровь была? — Она с такой силой вцепилась в плечо подруги, что та, как ни старалась, сбросить ее руку не сумела.
– Может, ты смоешься и сам перекусишь, пока я его тут кормлю?
— Ну, естественно, была! — сердито бросила Шауме. — Но все получилось просто чудесно! И больше я тебе ничего не скажу!
– Что ты хочешь этим сказать? Он что, не может поесть сам?
А теперь убирайся отсюда, «подруга»! Никогда тебе этого не прощу, дрянь такая! Можешь мне завидовать: я здесь имею дело с настоящими мужчинами, не хуже этого твоего мага, а не с какими-то сопляками!
– Не-а. Сам есть не будет, хочет, чтобы его кормили. Так что мне приходится кормить его с ложечки. А че, никаких хлопот, не то что с некоторыми. Ты суешь, а он загребает. Сидит на полу на корточках, а я его заправляю.
Меррикэт неуверенно встала и, повесив голову, отошла в сторону, но Рэндал ласково положил руку ей на плечо, и она поняла, что все делала правильно, что бы там ни говорила Шауме.
– Господи Иисусе! Да он и вправду чокнутый! Не хочет есть?
А Рэндал, шагнув вперед, сказал, обращаясь к обеим девушкам:
– Он еще ничего. Мужик напротив, вон там, не хочет носить одежду. Сидит на корточках посреди палаты, как твой приятель, но если кто зайдет, срет на руку и бросается дерьмом в того, кто вошел. Вот уж кого весело кормить, парень. Это отделение больше похоже на зоопарк, чем на больницу.
— Послушайте обе — и ты, Шауме, и ты, Меррикэт: настоящие друзья в нашей жизни встречаются слишком редко, чтобы бросаться ими по пустякам. И ты должна знать, Шауме, что Меррикэт вела себя храбро и всеми силами старалась тебе помочь.
Он заглядывает в палату. Я смотрю тоже. Пташка закончил. Он опять сидит на полу, на прежнем месте, – точно так же садятся на старое место голуби после того, как пройдет электричка надземки. Санитар приходит с подносом. Он достает ключ, отпирает дверь и заходит. Мне он велит оставаться снаружи. Садится на корточки рядом с Пташкой и начинает его кормить. Просто не верится! Пташка действительно хлопает руками, словно крыльями, будто птенец, которого кормят! Санитар оглядывается на меня и пожимает плечами.
А ты, Меррикэт, учти, что подруга твоя сейчас нуждается в особом понимании и сочувствии. Это действительно очень важно — то, что девственная кровь была пролита в Санктуарии нынче ночью и при таких обстоятельствах. Помни, Шауме: все, что я тебе только что пообещал — деньги, услуги — по-прежнему в силе. Можешь сейчас ничего мне не отвечать, если не хочешь. Но окажи небольшую услугу: мне совершенно необходимо знать, известен ли нам человек, что дал тебе золотой, кем бы он ни был — другом или врагом.
– Забыл тебе сказать, доктор Вайс хочет, чтобы ты зашел к нему после обеда.
Глаза Шауме встревоженно расширились и застыли, как у бродячей кошки, которую застали врасплох. Меррикэт очень опасалась, что сейчас подруга спросит Рэндала, кого это он имел в виду, говоря «нам», но Шауме не спросила.
– Спасибо.
Она вообще не сказала ни слова. Закутавшись в одеяло, чтобы прикрыть наготу, она вскочила с постели. Кровавое пятно на простыне свидетельствовало о том, что здесь произошло ночью, и о том, что Шауме вела себя достаточно храбро.
Вайс у них главный врач. Я заглядываю в палату, чтобы еще раз бросить взгляд на Пташку, и направляюсь в конец коридора. Я знаю, где тут кафетерий, потому что сегодня там завтракал. Кстати, это действительно кафетерий, а не тошниловка для больных, тут едят доктора и сестры, еда хорошая. Я ем и думаю о том, что Пташку здесь кормят, точно птенца. Что же такое случилось, какого черта?
Шауме судорожно собирала разбросанную по комнате одежду, но подбородок ее был горделиво вздернут, и глаза смотрели надменно. Меррикэт вдруг пришло в голову, что это, должно быть, все-таки Зип пришел сюда ночью и сделал Шауме женщиной, но тут ее подружка промолвила:
Придя к Вайсу, я спрашиваю его, что с Пташкой, но он хитрый пройдоха и предпочитает не отвечать. Внезапно в его голосе прорезаются нотки майора, беседующего с сержантом. Смотрит на меня с дерьмовой ухмылочкой, словно я сам вроде как спятил. Начинает с того, что спрашивает, что со мной делают в Диксе. Я рассказываю про сломанную челюсть и про то, как ее скрепили какой-то железякой.