?И ведь их дом почти по дороге!?
— Сказки это, про специальные породы.
Небольшой?кэйп-код?, в котором Оля жила теперь с Кристиной, был деликатно задвинут под клены и сосны, подальше от проезжей части. Грегори знал, что боковая дверь никогда не запирается, уверенно пробежал через полутемный гараж, поднялся в спальни. Семейным фотографиям не хватало места на стенах, они – теснясь – переползали на комод, на тумбочки у кроватей. Кристина, Лейда, муж Лейды Павел Никифорович, брат Оли Илья – в офицерской форме, снова Кристина, чьи-то неизвестные дети и внуки, сама Оля – в купальнике, в брызгах налетевшей волны. Нет, себя не нашел нигде. Забытый персонаж из прошлого, отрезанный ломоть. Вздохнул. В платяном шкафу раскопал большой полиэтиленовый мешок. Откинул одеяло на кровати, взял заветную подушку, прижался лицом. Все тот же аромат лаванды. Бегом вернулся к автомобилю.
— Отчего же?
Вкусно пахнущие башни на колесах тихо катились по больничным коридорам, подносы с ужином один за другим исчезали в палатах.
– Ольга Эмилевич? Да, она в послеоперационной. Состояние удовлетворительное. Нет, визиты – не раньше завтрашнего вечера… Она все равно без сознания… При чем здесь подушка?.. Вы думаете, мы кладем больных головой прямо на доски?.. Хирург скажет вам то же самое… Если он еще не ушел.
— От того. Внешние проявления сглаживаются — и только. Дело-то не в мехе. Чешутся псы, а еще и слюна, и запах…
Старушка в справочном говорила приветливо, но на лице ее сохранялось устало-твердое выражение: голос повышать бесполезно, таких, как вы, повидала тысячи. Все же со вздохом – и после многочисленных мольб и льстивых улыбок – согласилась воззвать по радио к хирургу.
Тот появился, сверкая бритым черепом, на ходу развязывая тесемки зеленого халата.
— Ну извини, я хотела как лучше.
– А вы кто? Бывший муж?.. Бывший – значит, больше не родственник. Разведенный, но любящий – это еще что за новый гибрид?.. Кто кого оставил – вот в чем вопрос… Ага, значит – она вас?.. Распустились сильно. От меня бы живой не ушла… Ладно уж, пойдемте.
По дороге он рассказал, что подушка безопасности в автомобиле сработала, спасла ее от удара грудью о руль. Но, видимо, еще до налета на дерево внизу бьюик швырнуло в сторону и она пробила головой боковое стекло. Это чудо, что височная артерия осталась цела. Чтобы найти все порезы, извлечь все стекла, волосы пришлось сбрить.?Месяц походит вот так?, – щелкнул он себя по черепу.
— Мамуль, я давно для себя с животными все решила, поверь.
Палата была похожа на кабину авиалайнера. Струились зеленые змейки на экранах, сверкали ряды выключателей, сплетались разноцветные спирали проводов, сверкали алюминиевые поручни кровати. Тихо жужжали мониторы. Олина голова в шлеме из бинтов, казалось, была готова к выходу в открытый космос. Хирург вдруг подобрел, залюбовался своей работой. Потрогал пальцем бинты, вздохнул. Не задавая ехидных вопросов, помог бывшему-но-любящему заменить подушку под головой пациентки.
– Закрывают через час… Вы просто хотите посидеть рядом? Я скажу дежурной, чтобы не дергали вас… Вряд ли она очнется до полуночи. Но если вдруг – нажмите вот на эту кнопку.
Тут мы прибыли в больницу и тему закрыли. Невзрачное восьмиэтажное здание эпохи шестидесятых (одна из тех построек, которую не заметишь, даже если она тысячу раз на глаза попадется; прямо-таки мое архитектурное воплощение). Внутри ощущалась прохлада, и пахло обеззараживающей химией. Кнопка «фиксатор двери» в лифте была затерта и надпись почти не читалась.
Он ушел.
Грегори вгляделся в опущенные прозрачные веки, в первые складочки в углах губ. Большой порез на щеке был закрыт пластырем, и он невольно потрогал свою щеку: кровоточит уже или нет? Взял лежавшую на одеяле руку, заговорил тихо-тихо:
— Спорим, тут у них и психиатры практикуют, — заметила я, указывая на кнопку.
– Как же ты, а? Как это случилось? Не ты ли меня всегда учила-умоляла – обязательно поспать перед дорогой, если устал? А я сегодня как раз ездил к твоей матери лечиться… Да, у меня опять это случилось – стигматическое… Смотри, как у нас совпало: окровавились в один и тот же день!.. Меня Лейда подлатала-подлечила. И про тебя доктор говорит, что заживет… Ну, походишь месяц в парике, ничего страшного…
— С чего ты взяла?
Знаешь, я не видел Кристину все лето, забыл, как вы похожи, и две недели назад она подошла ко мне в коридоре, а лекция была напряженная, начало нового курса, голова немного кружилась, и я принял ее за тебя, эти ваши эстонские гены, видимо, очень сильны, глаза и рот у нее стали совсем твои, и я чуть не кинулся ее целовать, то-то был бы скандал: маньяк-профессор набросился на студентку – на собственную падчерицу! – прямо в коридоре университета! Я сдержался, но в тот момент что-то понял, что-то очень важное про нас с тобой, мне нужно попытаться уложить это в слова, рассказать тебе… Вот если бы нам удалось – если бы мы сумели – прожить вместе не пять, а двадцать пять лет, празднуя серебряную свадьбу, я поднял бы такой тост в твою честь:?Леди и джентльмены! Моя жена все годы, что мы прожили вместе, спасала меня от самого страшного, что может случиться с человеком: от довольства собой. И это было ей нелегко. Жажда быть довольным собой, своими речами, своими делами жила во мне неистребимо. Но она снова и снова кидалась спасать меня, как только ей чудился огонек победного чванства – торжества и самодовольства – в моих глазах. И она достигла своего. Вот я перед вами – в тоске и неуверенности, в которых пристало человеку проводить свои дни на земле. Другая важнейшая наука, преподанная ею: во всем обвинять себя. Ведь нам не дано знать, что справедливо, что подло, что угодно Богу, что – нет. Мы каждый день, вступая в противоборство с другими людьми, рискуем совершить злой – несправедливый – поступок. И есть такой простой способ не впасть в этот грех: обвиняй всегда только себя, уступай во всем, отдавай все, что у тебя попросят?.
— Кнопку видишь?
Увы, я не сумел усвоить эти полезные науки, завалил экзамен, и наша совместная жизнь оказалась слишком короткой. Конечно, могут сказать, что не в экзамене дело, что просто появилась другая женщина, новая любовь – банальная история, случалось миллион раз. Но если бы это было так, что мешало мне просто уйти к Голде – свободной, любимой, любящей – и начать новую жизнь с ней? Какие силы тянут меня к вам обеим, испытывают сердце на разрыв? Почему я не могу солгать ей, сказать, что разлюбил тебя, и зажить нормальной жизнью, плодя девочек и мальчиков – своих собственных, – о которых я всю жизнь так мечтал? Почему я не могу выполнить такое простое требование:?Выбери одну и угомонись??
А знаешь, в юности я был совсем не такой. У меня был роман с черной девушкой, я тебе не рассказывал, она была старше меня лет на десять, но я был уверен, что, как только мне стукнет восемнадцать, мы поженимся. По-другому и представить себе не мог. Как Гвендолин смеялась, когда я сказал ей об этом! Объясняла, что для нее любовь – это когда двое способны удивлять друг друга. А какие же удивления возможны в супружеской жизни? Сейчас у нее уже третий муж, совсем не удивительный, она владеет рестораном, в котором работала официанткой, и куча детишек – для любви и удивления.
— И что?
Оля вдруг пошевелилась, выпростала из-под одеяла здоровую ногу. Поврежденная – в гипсе – была привязана к поручням кровати. Грегори воровато оглянулся. Зеленые змейки в мониторах испускали мирное гудение. Он нагнулся и несколько раз поцеловал голую щиколотку. Потом продолжал:
— Лифтеры называют «фиксатор двери» кнопкой-пустышкой. Ее единственная роль — создавать видимость, будто ты можешь управлять движением лифта. Они в большинстве случаев даже к переключателю не подсоединены.
– Смутно вспоминаю, что на лекциях по химии нам объясняли странности водорода. Его молекула состоит из двух атомов и обозначается Н2. Но, оказывается, есть изотоп водорода, атом которого в два раза тяжелее обычного. Его назвали дейтерий, в соединении с кислородом он образует тяжелую воду – большая редкость, необходимый компонент производства атомной бомбы. Дейтерий встречается в семь тысяч раз реже, чем обычный водород. Не может ли оказаться, что и я – этакий человеческий дейтерий? И потому обречен на тяжелое – тяжелее свинца и чугуна – одиночество?
А иногда мне кажется по-другому. Иногда мне кажется, что я и подобные мне – просто жертвы всеобщего заговора. Этот заговор устроен душевной голытьбой против душевных богатеев. Богатеев с детства тащат под гильотину победившей якобинской справедливости и обрубают не голову, а куски сердца, переполненного богатством любви. И чудом уцелевшие, увернувшиеся от этого оскопления должны всю оставшуюся жизнь прятаться, ходить согнувшись, затаиваться в темных углах, гостиничных номерах, на задних сиденьях автомобилей, в чужих лодочных сараях.
— Да, все-таки пора тебе завести собаку.
Помнишь нашу свадьбу, веселые лица гостей, музыку, подарки, тосты? Сейчас все это кажется мне жутким лицемерием. Почему оркестр не исполнил честный военный марш или даже похоронный? Почему никто не напомнил, что из отправляющихся в тяжелый брачный поход только половина вернется живыми – то есть неразведенными? Клятва у алтаря должна откровенно включать в себя страшные слова:?Клянусь никого больше не полюбить – никогда в жизни?.
Должна признаться, люблю я больницы, клиники и царящую в них атмосферу. Стоит войти и сесть в кресло, тут же забываешь о том, что отравляет наше существование: об извечном свербеже в мозгу, суете, дотошном «заднем уме» с запоздалыми советами и беспрестанном составлении планов на каждые десять минут, неизбежно сопровождающем жизнь самого заурядного и одинокого человека.
Однажды, в пьяном гневе, я сказал твоей матери:?У вашей дочери ум помрачен благородством. Самое страшное для нее – ответить?нет? на чью-то просьбу. Уличные карманники просто не догадываются, что к ней можно подойти и вежливо попросить расстаться с наличностью – тут же отдаст все деньги?. Помнишь, ты пожалела гаитянскую парочку? Ту, которую выселили из квартиры за неуплату, и они попросились пожить в нашем доме? А потом неделю казнила меня молчанием за то, что я ответил?нет?. Ты – в противоборстве с миром – нашла, выбрала, усвоила довольно редкий – хотя и не уникальный – прием: обогнать презрительное равнодушие мира, заранее превзойти его презрением к самой себе. Моя вина заключалась – заключается – в том, что я категорически отказываюсь пользоваться этой спасительной уловкой, не могу разделить твое чувство, не могу презирать ни тебя, ни себя.
К этому хирургу-стоматологу я попала впервые. Добродушный австралиец так и сыпал анекдотами; его не смущала даже моя грустная физиономия под маской с веселящим газом.
Да-да, теперь я вижу это так ясно!
— Где училась, Лиззи?
— Для вас — Лиз. Здесь, в северном Ванкувере. Школа Карсон Грэхэм.
Ты такой же – такая же – богачка любви. Но мир не любит богатеев, и ты мечтаешь ослабить эту нелюбовь, отбросив свое сокровище. Хотя в глубине души знаешь, что это невозможно. Нам обоим мир предъявил свои невыполнимые требования. Но во мне в ответ начал нарастать бунт, а в тебе – печаль. И мы оба пять лет пытались затащить друг друга каждый на свою дорожку, на свой необитаемый островок. Я пытался приобщить тебя к своему бунтарству – ты пугалась, пряталась, закрывала створки раковины. Ты учила меня чувству вины и самопрезрению – я взвивался на дыбы, лез на стенку.
— Ого! Ну, а после?
И знаешь, на кого мы стали похожи? На двух слонов в загоне. Это известный прием у индусов: чтобы приручить дикого слона, его запирают в одном загоне с прирученной слонихой. И он постепенно успокаивается, становится послушным, соглашается таскать камни, крутить мельничное колесо, валить деревья.
— О, боже. ПИБК — Политехнический институт Британской Колумбии. По специальности бухучет.
Не знаю, чем все это кончится. Чувствую, что мне не уйти от тебя. Не нужны заборы и сваи брачного загона, не нужны цепи. Привязан к тебе невидимым канатом. Не исключаю, что ты победишь, что приручение состоится. Но также не исключаю, что на следующий день я покончу с собой.
— Шикарно. Умеют там гулять?
Забинтованная голова вдруг повернулась и испустила жалобный звук.
— Что?
– Что?! Оля, ты очнулась? Слышишь меня?
Анестезиолог сильнее прижал маску к моему лицу.
Не открывая глаз, она облизнула пересохшие губы и попросила:
— Ну. Гудеть. Шуметь. Отрываться.
– Попить…
— Моя жизнь — не реклама пива…
Он нашел на столике поилку с длинным носиком, приподнял ее голову, сунул пластмассовый хоботок в рот.
На этом месте я вырубилась. А когда через секунду открыла глаза, в комнате уже никого не было — только медсестра убирала последние инструменты. В рот будто ваты набили. Я улыбнулась: здорово, все-таки, запросто взять и отключиться: только что мило беседовала с заграничным комиком, и тут же… оп, тебя нет. Лишний аргумент в пользу смерти.
– Ты попала в аварию… Автомобиль слетел с дороги… Но операция прошла очень хорошо… У тебя все заживет, все будет как новенькое… Где-нибудь болит? Хочешь, я позову сестру?
На обратном пути мы почти не разговаривали: мать все время вздыхала, а я лишь бубнила, как ненастроенный приемник. Мамуля высадила меня у подъезда и, прежде чем умчаться в «Зоо и т. д.», напутствовала:
– Не надо… Просто почеши мне пятку… Не эту, другую… Ах, там гипс… Говорят, что под гипсом всегда чешется ужасно…
— Подумай насчет собаки, Элизабет.
Грегори то привставал, то поправлял одеяло, то хватал ее за руку. И сиял, сиял…
— Забубь, мба-ба.
– Боже мой, но я же обещала аспирантам дополнительный семинар! Я не могу, никак не могу пропустить… Позови врача, объясни ему… Пусть пропишет каких-нибудь таблеток, чтобы я могла поехать…
Стояло сухое августовское пекло. На входе пахло разогретой солнцем кедровой стружкой и засыхающим можжевельником. В фойе веяло прохладой и пованивало прелым синтетическим ковриком. Уже в квартире, тремя этажами выше, меня охватило жутковатое чувство, будто я не дома, а в каком-то замедленном фильме. В моем жилище нет предметов (часов, растений), которые создавали бы ощущения динамики пространства или времени. Стало совестно оттого, что я бесцельно извожу столько невидимой кинопленки, и стыдно, что живу в таком унылом месте. А с другой стороны, и скука бывает умиротворяющей: покой отлично вписывается в мое новое видение мира. Плыви по течению — и не думай о лишнем.
Она попыталась привстать. Грегори едва успел удержать ее:
В ушах гулко застучало, я направилась в спальню и легла на прохладную постель. Подушка скоро согрелась, я перевернула ее и заснула, а когда очнулась, солнце зашло, и в небе над горами догорали тусклые сполохи заката. Чертыхнулась: день проспишь — бессонная ночь гарантируется. Коснулась лица: щеки разнесло, будто свинку подхватила. Я снова опустилась на кровать и нащупала языком две рваные солоноватые ямки в десне.
– Обойдутся! Я с утра позвоню в твой колледж, объясню. Декан у вас славный, найдет тебе замену на несколько дней… Ну, на пару недель…
Лиз Данн — вполне типичный персонаж. Обыкновенно такие быстро выходят замуж, а через двадцать три месяца после свадьбы и рождения первенца устраивают на голове приличную и недорогую в уходе прическу, навсегда вживаясь в новый образ. Лиз Данн проходят кулинарные курсы по выпечке круассанов и скорее согласятся жевать грубую кожу от футбольного мяча, чем откажут любимым чадам в питательных мюсли. Они обзаводятся игрушкой из секс-шопа и воображаемым героем-любовником на горячем скакуне. Впрочем, нет, «сорви-голова» — не вполне то. Скорее, появится кровельщик, который выезжает по дорогим дизайнерским заказам делать крыши со встроенными джакузи. При необходимости он может на пару часиков задержаться, чтобы помочь нашей Лиз выбрать подходящий оттенок грунтовки для изразцов в гостиной.
Оля совсем пришла в себя, смотрела на него пытливо. Вдруг сказала – негромко, но внятно:
Я предательница своего имени. Во мне нет ни беспечной веселости, ни хозяйской жилки. Я — скучная безрадостная серость, не способная на дружбу. Дни мои заполнены беспросветной борьбой за собственное достоинство. Одиночество — это и мое проклятие, и проклятие всего нашего вида, это револьвер, из которого палят по ногам, заставляя нас приплясывать на всеобщем обозрении, пока мы сгораем от стыда перед посторонними людьми.
– Значит, я для тебя – прирученная слониха? Которой назначено приручить и тебя тоже?
Грегори заметался, воздел руки к потолку:
Откуда оно берется, одиночество? Осмелюсь допустить крамольную мысль: тут в немалой степени замешано происхождение (это как рулетка: чистый риск и никаких гарантий). И чем только не подкузьмит Господь: отец-алкоголик, мать-психичка; единственный ребенок в семье; второй ребенок; первенец; мать постоянно всех пилит; отец мошенничает на поле для гольфа. Вот, скажем, как с вами обошлась природа? Как вас выкормили и взрастили? Вы сидите и читаете эти строки. Думаете, случайное совпадение? Может, с вами злодейка фата-моргана обошлась по справедливости? Или стыдно на эту тему вообще задумываться — не дай Бог, кто заметит ненароком и разгадает вашу проклятущую тайну? А может, вы и не представляете толком, что же оно такое, одиночество — сейчас у всех так. Мы делаем своих чад калеками на всю жизнь, умалчивая об одиночестве в его оттенках, полутонах и подоплеках. А вот когда бахнет по башке (обычно после того, как мы вылетаем из родного гнездышка), мы и понять не можем, что стряслось. Глазеем по сторонам, как ошарашенные. На болезнь валим, шизоидные и биполярные расстройства себе выдумываем, грешим на дурной характер и недостаток хрома в рационе. Годам к тридцати до нас, наконец, доходит, почему юность была безрадостна и почему, пока мы с гордым экстерьером изображаем уверенность бронзовых пилотов героической эскадры, в черепной коробке незаметно для окружающих закипают и плавятся мозги. От одиночества.
– Да я уже не помню, что я там плел, что бормотал… Это все от волнения, голые нервы… Ты для меня…
На следующее утро я обнаружила на автоответчике сообщение от этого лилипута, моего начальника. Его зовут Лайам.
– Просвет, – напомнила она. – Раньше ты так мне объяснял. Что я для тебя – просвет в корке бытия. Но один просвет не исключает появления других просветов, так?
«Надеюсь, операция прошла нормально. У нас тут без тебя особых событий и не было, так что ты ничего не пропустила. Я попросил Донну переправить тебе парочку файлов — покопайся на досуге. Жалко, тебя не застал. Звони в любое время».
– Ты не хочешь понять…
Так-таки ничего интересного и не пропустила? Впрочем, не приведи Бог, что-нибудь случится в этом конторском муравейнике, «Системах наземных коммуникаций».
– Нет, это ты не хочешь понять… Одной простой – всем понятной и известной – вещи. Почему любовь неотрывна от страха. Страха утраты. Союз двоих – это союз разделенного страха. Я могу довериться только тому, кто так же боится утратить меня, как я боюсь утратить его. Измена – это знак того, что ему не страшно меня утратить. Как я могу делить с ним свою жизнь? Да, ты бесстрашный, ты готов поддаваться порывам и потом расплачиваться за них. Я так не могу. Я простая и честная трусиха. Прирученная страхом.
«Лиз, у нас был пожар…»
– Ну да, ну вот… Я бесстрашный – а на автомобиле езжу аккуратно, как последний трус. В то время как некоторые…
«Лиз, в обед все бегали голыми и пихались…»
«Лиз, помнишь голоса, про которые я тебе говорил? Так вот, мне не померещилось».
– Нет, ты слушай, это важно… Я тоже много думала… Ведь трещина прошла задолго до появления этой твоей прокурорши… Ты понимаешь, что твоя смелость может быть – да, да, оскорбительна! И да – несправедлива… Когда близкий человек отказывается бояться жизни, весь груз – весь долг бояться – ложится на другого… Если бы ты…
Хм, проблема в том, что Лайам получает от работы неподдельное удовольствие. Это вне моего понимания. Как-то пару раз пыталась проникнуться его энтузиазмом — не пошло. Для меня работа — это просто работа, и только работа: глазом моргнуть не успеешь — бац! Сметут в совочек, и поминай, как звали.
Мелодичный удар гонга приплыл из коридора. Радиоголос разнесся по всем этажам, сообщил посетителям, что их время истекло.
Лайаму доступно многое, что мне и не снилось. Например, ощущение важности собственной миссии и полное безразличие к внутренним переживаниям других людей, включая меня. Впрочем, ничего удивительного: я обладаю неисправимо незаметной внешностью. Когда я родилась, доктор, державший на руках перепачканный беснующийся комочек, взглянул на него и тут же спросил медсестру: «А по телевизору сегодня ничего нет?» Родители посмотрели меня и сказали: «Ну и пусть», а затем принялись обсуждать, в какой цвет обить диван в гостиной. Да уж, в каждой шутке только доля шутки.
– Я приду завтра, – сказал Грегори. – Приду и скажу что-то очень важное… Подберу – найду – слова…
Кинув на меня взгляд, окружающие забывают о моем существовании. Честно говоря, мне не надо «растворяться в пространстве» — все происходит само собой. Однако для Лайама я, судя по всему, недостаточно невидима — надо же вбить себе в голову, будто я горю желанием «покопаться в файликах».
– Нет, – сказала Оля. – Завтра не приходи. Наверняка с утра примчатся мама, Кристина. Может быть, и кто-нибудь с работы.
Еще одна моя проблема: скорость, с какой летит время. Бывает, нападет хандра — кажется, так и помрешь одинокой; ни в настоящем, ни в будущем ничего хорошего не светит. Оглядываясь на прожитые годы, вспоминаешь только ошибки и неудачи, калеча тем самым и прошлое. Но особенно неприятно то, что, зная врага в лицо, ты не в силах ничего с ним поделать.
Шаги простучали по коридору, остановились у двери. В палату заглянула старшая медсестра.
Единственное, что иногда меняется в моей квартире — филодендрон на кухонном окне. Я нашла его двенадцать лет назад на автобусной остановке, и с тех пор он прочно пустил у меня корни. Мне нравится, какие у него листья ближе к верхушке, и, глядя на филодендрон, не так тоскливо вспоминать о прошлом и думать о настоящем.
– Боже, кого я вижу! Неужели это сам профессор Скиллер удостоил нас посещением?
Если бы я могла вернуться лет на двадцать назад, то дала бы себе, тогдашней, один ценный совет: «Перестань волноваться по пустякам». Хотя, как водится у молодежи, я бы, скорее всего, не обратила на эти слова внимания.
Подкрашенные рыжие пружинки выбивались на лоб из-под белой моряцкой шапочки. Тяжелые стекла очков, казалось, были вынуты из подзорных труб, созданых для вглядывания в морскую даль. Нагрудная табличка с именем сверкала, как орденская планка, таящая рассказы о победах в далеких и опасных проливах. Грегори смотрел на вошедшую ошалело – не узнавал.
И если ты, Лиз Данн, живешь где-нибудь году в 2034, можно я тебя попрошу кое о чем? Скатайся в наше время и дай мне один-единственный, самый полезный совет. Клянусь, я приму его к сведению, и даже отщипну кусочек филодендрона; заберешь его с собой, и у тебя, в твоем времени, вырастет такой же.
– Вы явились с инспекцией? Чего нам ждать сегодня? Новой демонстрации у входа? Протеста налогоплательщиков, голодной забастовки больных? Да, за прошедшие годы цена на больничное место выросла существенно. Что будем предпринимать? Как насчет кампании по отзыву наших сенаторов и конгрессменов из Вашингтона?
Грегори пятился от нее, мотал головой, разводил руками:
Короче говоря, я проспала до середины следующего дня (операции здорово выматывают). И вот, в разгар слащаво-сентиментальной плаксивости заявилась Лесли, моя старшая сестрица, — так некстати, в самый душераздирающий момент фильма, когда семейство Финци-Контини понимает, что они обречены и окончат свои дни в газовой камере. Меня совсем развезло, глаза стали красные, как у гончей.
– Никаких демонстраций, все всем довольны… Просто навещал больную, благодарил хирурга… Оля, до завтра, постраюсь прийти к вечеру… Сестра, вы ведь пустите меня?.. Спокойного, побритого, с букетиком цветов?.. А расценки на койку в палате – да дерите со страховых компаний сколько хотите!.. На эту непробиваемую стену я уже давно махнул рукой…
— Видок у тебя, Лиз — смотреть страшно. На свинку смахивает.
— Спасибо. Зато ты выглядишь отлично.
Автомобили визитеров один за другим уезжали со стоянки под черный дождь. Грегори включил зажигание, но вдруг замешкался, провел пальцами по мокрой щеке, по губам, расплывшимся в улыбке. Что-то произошло сейчас между ним и раненой, в этой палате, что-то мелькнуло из прошлого, какая-то игла нежности достала – дотянулась – до просвета в сердце, кольнула.?Простая и честная трусиха? – она сказала это чуть ли не извиняясь, чуть ли не отодвигая невидимый засов на когда-то захлопнутой двери. А в каком месте его монолога она очнулась? Речь на несостоявшейся серебряной свадьбе – слышала или нет?
— Ага, заметила мой новый жакет. Ну, как тебе? — Лесли крутанулась на каблучках.
От закрывшейся двери больницы раздался какой-то шум, выкрики протеста. Он вгляделся в маячивший там женский силуэт – узнал, вылез под дождь, побежал назад.
Сестрица у меня — красавица, каких мало. По сравнению с ней я вообще шутка природы. В детстве никакие документы не могли нас убедить в том, что мы родные сестры.
– Кристина, все хорошо! Не бойся, не скандаль, не надо! Она пришла в себя, ждет нас завтра… Пускают с девяти утра… Ее залатали на совесть, хирург сам мне сказал: опасности нет.
— О, ты упакована что надо.
Кристина повернула к нему искаженное гневом лицо:
Жуть. Представляю, как Лесли блюет, извергая из пищевода лифчик от «Вэнити Фэр». Впрочем, ее рабская преданность моде — трюк для отвода глаз: я-то вижу сестрицу насквозь. Поэтому в моем присутствии она перестает изображать из себя нечто значимое и успокаивается.
– Опасность есть всегда! До тех пор, пока ты рядом, ей от тебя не спастись!.. От всех твоих амурных затей с молодыми и не очень!.. И сегодня – первым делом ведь рванул не в больницу, а к нам домой? Я увидела открытую дверь и сразу все поняла…
— Только посмотри, в какой норе ты живешь, Лиз. Давай хоть шторы отдернем?
– Что ты поняла? Да, я заезжал, но просто хотел взять подушку для нее, эту, ее любимую… Ты же знаешь…
— Нет.
– Ха, подушку! Так я тебе и поверила!.. Все понял и рванул искать записку…
— Как хочешь. Я закурю?
– Какую записку? Что ты несешь?
— Пожалуйста. — Мне нравится сигаретный дым. По крайней мере, тогда помещение не кажется совсем мертвым.
– Ну, скажи честно – нашел?.. Что она написала?..?В моей смерти прошу никого не винить?? Или все же назвала кое-кого?
Мы закурили, и Лесли окинула мое жилье наметанным глазом агента по недвижимости: на сколько потянет: шикарный район Норгейт Парк/ многоквартирный дом/ 1 комн./ санузел/ кухонный гарнитур/ владелец.
Грегори попятился. Кристина сделала несколько шагов вперед, застыла с угрозой.
— Ну как, мать вчера не доконала?
– Это была просто авария… Она ни словом… Мы говорили только что… Говорили как друзья…
Я поставила видео на паузу.
– О, это ты умеешь!.. Как друзья!.. Профессор Скиллер дружит со всеми!.. Со студентками, аспирантками и особенно – с секретаршами преклонных лет… Дружелюбие не может быть уголовно наказуемо, не так ли?.. Но возмездие придет! И ты даже знать не будешь, откуда оно тебя ударит!..
— Они собирались с Сильвией пообедать. А из-за меня не вышло.
Кинокадры 6-7. Визит к психиатру
— Отложила обед с Сильвией? Ужас. Какая ты нехорошая девочка.
В стеклянной дверце телефонной будки отражается большая стоянка перед супермаркетом. Улыбчивая толстуха катит перегруженную продовольственную тележку. Верхний пакет начинает сползать. Толстуха подхватывает его в последний момент, пытается задвинуть обратно.
— Слушай, не заводи меня.
За стеклом внутри будки – Кристина. Она что-то говорит в трубку, согласно кивает.
— Я бы сама тебя свозила, да у детей был утренник.
Новый кадр: стеклянная перегородка в полицейском управлении. В ней отражается кофейный аппарат. Двое полицейских около него размешивают сахар в стаканчиках деревянными палочками.
Сестрица то и дело пожимала плечами и сидела, непривычно сгорбившись — впервые такое вижу.
За стеклом перегородки – детектив Брейдбард. Не отнимая телефонной трубки от уха, он вращает настольную картотеку. Находит нужную карточку, диктует номер телефона.
— Лесли, ты ерзаешь весь вечер. Что у тебя с плечами?
Отраженные ветки облетевших деревьев скользят по ветровому стеклу автомобиля. Ноябрьское солнце с трудом сочится через облачную вату. За стеклом – напряженное лицо Кристины?из шести палочек?: глазки и ротик, ушки и нос.
— Эти титьки меня скоро доконают.
Большое здание медицинского центра. В стеклянных стенах отражены неоновые пальмы и сомбреро соседнего мексиканского ресторана. Стеклянные двери отражают приближающуюся Кристину – ближе, крупнее, ярче. Раздвигаются.
— Никак не привыкнешь?
Длинный коридор на втором этаже. На дверях – стеклянные таблички с именами врачей. Крупным планом:?Полина Сташевич-Райфилд, доктор психиатрии?. Лицо Кристины на минуту отражается в табличке. Ее рука в перчатке берется за бронзовый набалдашник, поворачивает. Дверь открывается.
Мне показалось, она сейчас всю сигарету одной затяжкой выкурит.
— О-хо-хо, да. — Облако выпущенного дыма напоминало взрыв «Челленджера». — Везет же тебе, Лиз, ты плоская, как доска.
— Спасибо. А нельзя удалить эти… ну, мешки?
7. Отбор присяжных
— Поздно. Майк с ними породнился. — Бросила взгляд в сторону кухни. — У тебя есть что-нибудь пожевать?
Здание суда было похоже на гигантский архитектурный торт, бережно опустившийся посреди городка. Казалось, воображение проектировщика пыталось воспроизвести и соединить все знаменитые шедевры европейского зодчества, опылявшие его в юности. Силуэты арок над входными дверями заставляли вспомнить собор Святого Марка в Венеции. В колоннаде отсвечивали гены Ватикана. Флорентийский Дворец Синьории проступал крепостными зубцами крыши. Башня с часами а-ля?Большой Бен? была похищена с берегов Темзы так старательно, что у зрителя могла возникнуть тревога:?А с чем же осталось Вестминстерское аббатство??
— Шоколадный пудинг; могу куриный суп из пакетика заварить, рисовый.
Сестра походила по кухне, присматриваясь: разделочный столик, набор ножей из нержавейки — бонус к квартире.
Грегори сверился с повесткой и осторожно повернул руль влево. В огромной многослойной стоянке автомобилям присяжных был отведен весь второй этаж. Электрическое табло с часами щедро оставляло ему еще пятнадцать минут до назначенного часа. На наведение красоты? На раздумья? На сведение счетов с самим собой? Но последние недели он, кажется, только этим и занимался. Хотелось бы отдохнуть.
— Лиз, ты питаешься как безработная. Все обшарила — ничего съедобного, одни консервы. — Она открыла дверцу холодильника и тут же ее захлопнула. — Хоть бы магнит прилепила или фотку какую-нибудь. А где валентинка, которую Браяна тебе на День влюбленных подарила? Хочешь гостей до депрессии довести?
Пропускные калитки на всех входах в здание суда были оснащены новейшими системами обнаружения злоумышленников. Посетителям больше не нужно было снимать пиджаки, отстегивать подтяжки, разуваться. Рентгеновские глаза видели их насквозь, электронные ноздри впитывали запах носков и подмышек, компьютерные ищейки выбрасывали на экран всех знакомых, сообщников, родственников, включая давно позабытых. Грегори попытался напустить на себя вид вполне независимый и невиноватый, но страж за калиткой вежливо остановил его и спросил, каково назначение бутылочки в его нагрудном кармане. Ах, немного виски для оживления ланча? Очень сожалею, сэр, но алкоголь запрещен внутри этого здания. Придется оставить. Судьбы людей должны решаться на трезвую голову, не правда ли?
— А ко мне никто не ходит, кроме тебя с матерью да Уильяма.
Просторный зал был уже заполнен тихо гудящей толпой. В повестке разъяснялась новая система вызова присяжных: каждый день в здание суда приглашались сотни потенциальных кандидатов, но отобраны из них для участия в процессах будут только несколько десятков. Остальные проведут день, как рыбы в переполненном садке, из которого любой судья в нужный момент сможет мгновенно выловить сачком нужное ему число вершителей правосудия. Да, вы потеряете на эту процедуру один бесценный – неповторимый – день своей жизни. Но есть ведь и долг перед государством, перед Фемидой? После этого дня вас на несколько лет оставят в покое. Кроме того, в возмещение расходов вам выплатят пять долларов. Да, именно такую сумму постановили платить наши предки сто пятьдесят лет назад. Никаких постановлений об учете инфляции с тех пор принято не было. Если вы живете далеко от здания суда, вам дополнительно будет выплачено по десять центов за каждую милю проезда. Также нужно помнить, что стоянка для вашего автомобиля – абсолютно бесплатно. По окончании рабочего дня не забудьте получить специальный жетончик, который вы предъявите контролеру на выезде.
— Лиз, у всех бывают гости.
— Только не у меня.
Кто-то легонько постучал Грегори по плечу. Он оглянулся.
Лесли сменила тему и придвинула к себе вазочку с желе.
Господи, какая прелесть! Именно про таких в греческой кофейне воскликнут: Боже, дай мне еще одну пару глаз! Только у черных девушек еще осталась эта смелость: да, хочу нравиться и буду!
— Угощусь, пожалуй. Красное… Это с какими фруктами?
В чем, в чем их секрет? Ну да, белая плиссированная юбка какой-то идеальной – до колен – не выше, не ниже – длины. И блузка – в белый по серому горох. Откуда она знает, что это ей так к лицу? Но главное – жакетик! Да, дерзко красный, да, кто-то подожмет губы, обронит слово?кричащий?, но тут же заметит – этот щедро распахнутый высокий ворот, эти странные рукава – не до запястья, но и не короткие, а с неожиданным раструбом, из которого черная кисть выныривает уверенно и маняще. Эх, уговорить бы ее пройтись перед студентами у него в аудитории, чтобы ломали головы над загадками моды, загадками красоты!
— Ни с какими. Сплошная краска.
– Не узнаете? – Девушка явно упивалась произведенным эффектом. – Я – Аша, младшая дочь Гвендолин. В прошлом году вы были у нас в ресторане, болтали с мамой, а я обслуживала ваш столик. Конечно, для посетителя все официантки – на одно лицо, но…
Позвякивая золотыми браслетами, сестрица зачерпнула ложечку вязкого месива, которое я приберегла на «Слова нежности», и спросила:
— Мою остановку еще не видела?
– Нет, Аша, нет! Я вас помню – но не потому, что вы у меня в записной книжке вместе с мамой и всем семейством, а потому что вы – незабываемы! Рад вас видеть. Как мама? Сто лет не звонил ей – позор. Как вы? Начинается взрослая жизнь?..
— Что-что?
– Ну да – и сразу такая, видите, неудача. Не успела получить водительские права – и тут же меня выдернули в присяжные.
— У меня теперь собственная реклама на автобусной остановке, с большой черно-белой фотографией. Пока только одна, для начала. Удачный снимок, хотя сделан еще до операции. Теперь-то меня и не узнать.
– Это еще хорошо, когда вызывают по спискам водителей. А в моем детстве, у нас в городке, знаете, как было? Просто списывали имена с почтовых ящиков. А мама не знала этого и украсила ящик табличкой с именем нашей кошки Ай-Смоки. И вот приходит повестка:?Мисс Ай-Смоки просят явиться в здание суда такого-то числа для исполнения обязанностей присяжной. Неявка без уважительной причины карается крупным штрафом?.
— А где именно?
– Вы это взаправду или только чтобы меня посмешить?
— На углу Капилано-роуд и Кейт, самой длинной в Канаде улице красных фонарей. Публика там ошивается еще та, сама понимаешь. Уж поверь, какой-нибудь сопляк быстро додумается фюреровские усики маркером пририсовать.
– Как говорит ваша мама,?чистая божеская правда, крест мне на сердце?. От штрафа мы кое-как отбились. Но на имя Ай-Смоки стали приходить горы рекламы. Ей предлагали дешевые поездки на курорт, кредитные карточки, скидки на модные туфли, курсы иностранных языков. Я привязывал эти конверты к бечевке, и Смоки гонялась за ними как безумная.
— Давно пора эти маркеры запретить.
– А что, если меня заставят участвовать в процессе длиной в полгода? Маме без меня не управиться в ресторане.
— Согласна, а то наплодили мутантов. — Она прикончила мое желе и каким-то образом вымучила еще затяжку из своего бычка. — Ладно, пора бежать.
– Скажите судье, что жестокий наниматель не даст вам оплаченного отпуска. Но вряд ли вас найдут подходящей кандидатурой. Прокурор, заглядевшись на вас, заявит, что подсудимый ни в чем не виновен, а адвокат может выдать все темные секреты своего подзащитного.
— Тут, кажется, еще ложечка осталась.
– Нет, не шутите. Я ночь не спала от страха. Решать чужую судьбу! Что может быть ужаснее?
Сестрица уже стояла в дверях.
– Поэтому-то некоторые присяжные голосуют только за оправдание.
— На тебя смотреть страшно. Три дня в постели, как минимум, кумекаешь?
– Но это же не выход! Мы оправдаем убийцу, он выйдет на свободу и завтра снова кого-нибудь застрелит. Что тогда?
— Да, Лесли. Спасибо.
– Тогда – угрызения совести до конца дней. Для тех, у кого она есть.
— До завтра, моя радость.
– Ох, профессор Скиллер, вы такой уверенный, такой смелый! Можно я буду таскаться за вами, как лодка на буксире, прятаться за вашей спиной? Так тяжело, когда не знаешь, как себя вести, что говорить, чем можно не угодить.
Я включила «Бэмби». Никак не могла понять, почему в магазине мультик обозвали грустным; на самом деле скучно и незамысловато.
– Не бойтесь. Сейчас нам покажут киноинструкцию, где все будет объяснено. Все обязанности присяжного и даже кое-какие права.
В дверь постучали. По домофону вызова не было, и я грешным делом подумала на Уолласа, уборщика. Однако в дверях стояла Донна из «Систем наземных коммуникаций» — резвая девица с явными признаками недоедания. К груди она прижимала стопку папок и конвертов. На работе ее любят: всегда под рукой, никогда не откажет — но я эту подругу давно раскусила. Мы с ней одной породы: она наблюдатель.
Они прошли в зрительный зал и уселись в дальнем ряду. На экране большого телевизора появилась женщина в судейской мантии и поблагодарила собравшихся за их готовность исполнить гражданский долг. Она выразила уверенность в том, что именно их здравый смысл и способность отличать добро от зла, правду от лжи помогут в очередной раз победе справедливости и закона.?Вы должны будете внимательно выслушивать аргументы обвинения и защиты, показания свидетелей и экспертов, но если в какой-то момент судья объявит, что такое-то свидетельство было представлено незаконно, вы должны будете напрячь свою способность забывать – да-да, такая способность есть у каждого человека! – и начисто смыть из памяти прозвучавшие слова. Также в перерывах между судебными заседаниями и в выходные дни вы ни в коем случае не должны обсуждать между собой или с родственниками и знакомыми обстоятельства дела. Ваше сознание должно оставаться закрытым для всяких посторонних влияний. Недавно был случай, когда суду пришлось выпустить на свободу явного убийцу только потому, что присяжный в выходной день прочел статью о нем в местной газете. Также вам не следует…?
— Донна?
Грегори отвернулся от экрана, стал смотреть на облака за окном. Он уже слышал этот инструктаж пять лет назад – ничего нового. Гораздо важнее было сосредоточиться и решить наконец, как отбиваться от напастей, налетевших на него этой осенью так густо и беспощадно. Интриги коллег-профессоров, не допущенных по его вине к египетским древностям, – этим занимается верная Марго, и без ее советов-наставлений он вряд ли может что-то предпринять. То, что они с ней так глупо – просто несчастный случай! – попались на глаза студентам университета, пока, казалось, не успело превратиться в змеиную сплетню, расползтись по кабинетам. Да и в конце концов, что такого?! Двое холостых сослуживцев обнимались в ресторане – эка невидаль! Но вот что ему делать с Кристиной и ее нелепыми подозрениями-обвинениями?
— Привет, Лиз.
Девочка уперлась так, что все философы мира не смогли бы растопить ее упрямство, заронить зерно отрицания или хотя бы сомнения. Сама Оля в деталях рассказала ей, как она увидела олениху метрах в двадцати перед собой и секундой позже – олененка у ее ног. Что тут оставалось делать? Конечно, она крутанула руль не задумываясь. И в следующий раз поступит точно так же.
Я вспомнила, что произвожу, наверное, еще то впечатление, и коснулась щек.
– А тот водитель, который ехал за тобой и который позвонил в полицию, он никаких оленей не видел!
— Сильно опухло.
– Потому и не видел, что я свернула и они успели удрать. Не сверни я – прекрасно бы увидел. В канаве, ногами кверху.
Она стояла, крепко удерживая у груди бумаги.
— Лиз, у тебя глаза краснющие.
Идея, что мать пыталась покончить с собой, засела в голове Кристины. Даже разговор с полицейским, который объяснял ей, что самоубийца не станет давить на тормоз с такой силой – черная полоса на асфальте длиной в сорок футов! – ничего не изменил.
— Просто мультик грустный.
– Это – прoклятое место, – объяснял им сержант. – В огораживающем барьере просвет – вот олени и шляются через него взад-вперед. Какой чертов проектировщик решил тут сэкономить – под суд бы его отдать. Может быть, хоть теперь, после этой аварии, спохватятся и заделают.
— В смысле?
— Грустный мультфильм смотрю. Когда наркоз отходит, все воспринимаешь хуже, чем на самом деле.
Грегори попытался вспомнить, когда в девочке проснулась эта глухая враждебность к нему. Ведь в первые годы после развода Кристина была явно на его стороне. Про Голду ей не рассказывали, поэтому она во всем винила мать. Радостно принимала его подарки к праздникам, звонила советоваться по поводу интриганок-подруг, ликовала, когда ему удавалось вырваться – взять ее с собой – в очередной байдарочный поход.
— Обожаю пореветь перед телевизором.
Позже случился, правда, один эпизод, когда ему почудилась какая-то трещина, какая-то вспышка ее недовольства. Ей тогда уже было лет пятнадцать, она заночевала у одноклассницы милях в десяти от дома и наутро позвонила – не матери, а ему! – и попросила отвезти ее в школу, потому что противная Ребекка куда-то исчезла со старшей сестрой и машиной посреди ночи, и что ей теперь делать? Не пешком же тащиться по жаре.
— М-м… Хочешь — заходи.
У него были утренние лекции, вырезать лишние полчаса оказалось нелегко, но он вывернулся, успел. Не выключая мотора, вбежал в дом -?скорей! скорей!? – успел увидеть, как Кристина прощалась с младшим братом одноклассницы, тихоней Харви, буквально осыпала его поцелуями. Харви при этом дрожал и смотрел не на нее, а на него – с ужасом, будто ждал возмездия за какой-то страшный грех. Грегори почему-то вспомнил свою первую ночь с Гвендолин – вот так же дрожал и ждал расплаты. Догадка мелькнула и исчезла, потому что были дела поважнее: вырваться из переплетения незнакомых улочек на шоссе, успеть к началу занятий.
— Спасибо за приглашение.
— Лайам собирался с курьером переслать.
Кристина же была весела, поглядывала на него с насмешливым ожиданием расспросов. Да, родители Ребекки тоже в отъезде, да, они с Харви оказались одни в пустом доме. Он славный мальчик, если перестать над ним измываться, превращать в игрушку, как они – бессердечные – делали это всю жизнь. Наверное, тут ему надо было напустить строгость, учинить допрос:?Как?! В таком возрасте?!? А она бы тогда изобразила загадочную уклончивость. Или высыпала бы на него ворох каких-нибудь заготовленных контробвинений. Например: выпивку нам не продаете до двадцати одного года, а на войну посылаете уже в восемнадцать! Но он не разгадал ее настроения, не вписался в сценарий. И она вдруг помрачнела. И замолчала на всю оставшуюся дорогу. И вышла из машины, не попрощавшись. Хлопнула дверцей и пошла к дверям школы.
— А я подумала, лучше сама заскочу.
Не с этой ли поездки началось ее охлаждение – на грани вражды?
Донна не только наблюдатель, она еще приличная сплетница и далеко не дура. Так и сканировала глазами мою квартиру, будто машинка, которая считывает штрих-код с ценника. Не сомневаюсь, завтра в столовой мою квартиру по косточкам разберут: «Келья старой девы — стены почти голые, мебель или дальтоник подбирал, или монашка, и что самое ненормальное — у нее нет кота».
Донна сказала:
Актриса на экране поправила судейскую мантию на плечах, блеснула прощальной улыбкой. И актеры, изображавшие присяжных, тоже не могли скрыть своей радости. После всех проваленных проб и полученных отказов прорваться в почти часовую – пусть учебную – ленту – совсем неплохо, а? Это вам не какие-нибудь пять долларов в день.
— У тебя очень мило.
Фильм кончился, и вошедший бэйлиф начал выкликать фамилии из принесенного списка:
— Ну что ты.
– Мистер Грегори Скиллер?..
— Нет, правда.
– Здесь!
— Жить можно.
Аша горестно протянула вслед ему красные раструбы рукавов. Но через несколько имен бэйлиф позвал и ее тоже. Благодарный взлет черных запястий к потолку, звяканье браслетов. Шеренга из тридцати потенциальных присяжных двинулась к дверям, как десантный отряд армии правосудия, посланный на выполнение секретной миссии.
— Мне нравится.
— Лайам на эти документы просил взглянуть?
Вверх-вниз по лестницам, вправо-влево по коридорам – шеренгой в затылок – их вели глубже и глубже в чертоги Закона. Вдруг шепотом – от одного к другому – пролетело волнующее известие: их будут отбирать для слушания знаменитого дела об убийстве мистера Кравеца. В судебную залу они входили оробевшие, будто ждали тут же оказаться лицом к лицу с убийцей. Поседевший и слегка согнувшийся за тридцать прошедших лет судья Ронстон сидел под портретом губернатора штата, чесал за ухом нестареющего спаниэля Гидеона – наверное, уже третьего или четвертого по счету. Адвокат и прокурор располагались за столами пониже судейского возвышения. Все трое пытливо разглядывали притихших присяжных, рассаживавшихся на местах для зрителей.
— А? — Со своей инспекцией она совсем позабыла про папки. — Да, те самые. Надеюсь, тебе не очень трудно? Тынаверное, еще не отошла после наркоза.
– Дорогие сограждане, – начал судья, – позвольте мне выразить искреннюю благодарность и одобрение в ваш адрес. У каждого из вас – я уверен – так много неотложных дел и забот, важных для вас, для вашей судьбы, для ваших близких. И тем не менее вы согласились – вы готовы – отдать бесценные часы – а может быть, и недели, и даже месяцы – ради выполнения своего гражданского долга.
Донна положила папки на обеденный стол.
Он прижал просительно поднятую морду Гидеона-4 к своей мантии, словно подтверждая, что ему-то одобрение обеспечено всегда.
— Хочешь попробовать сама, у меня осталось…
Гостья была в шоке.
– В последние годы приходится слышать много критики в адрес суда присяжных как института. Говорят, что он стал непосильно громоздким, дорогостоящим, что искусственно осложняет и затягивает судопроизводство. Многое в этой критике справедливо. Но есть на свете одна бесценная вещь, которой не все умеют дорожить: традиция. Наши отцы и деды видели в суде присяжных главный инструмент достижения – утверждения – их главного кумира: идеи справедливости. И я очень надеюсь, что при моей жизни весь скепсис человеческого ума не успеет испепелить этого кумира, эту традицию, как он испепелил уже многое другое.
— Что? Наркоз?
Все же, идя навстречу критике, мы попытались упростить процедуру отбора. Вместо того чтобы опрашивать каждого из вас по отдельности, прокурор и адвокат раздадут вам подготовленную ими анкету с вопросами, на которые вы постарайтесь ответить честно и обстоятельно. Я же для начала вкратце изложу вам суть дела.
— Я пошутила.
Но?вкратце? у судьи Ронстона не получилось. Дело было таким необычным и запутанным, что он постоянно срывался с высоко натянутой мечты о полной объективности и просил прощения то у прокурора, то у адвоката, а присяжным приказывал стереть из памяти вылетевшие у него слова.
— Вот как. — Она лихорадочно соображала, о чем бы еще поговорить, но в моей квартире почти невозможно найти пищу для разговоров. Тут Донна увидела застывшего на экране телевизора Топотуна.
— «Бэмби» смотришь?
Начать с того, что отыскивать убийцу больше не было нужды. Его звали Гарри Лемпер, и он сознался в совершенном преступлении, оставил подробную записку, перед тем как пустил пулю себе в висок. Но в его компьютере была обнаружена обширная переписка с вдовой убитого, миссис Кравец. Из этой переписки делалось ясно, что между ними полыхал любовный роман длиною почти в полгода. Подробности – детали – всплывут на суде. Сейчас нет времени их касаться. Но необходимо сказать о главном: миссис Кравец в своих письмах изображала мужа – человека добрейшего и честнейшего – абсолютным чудовищем. Она писала, что он возглавляет преступный клан хорватских мафиози. Что она не знала об этом, когда выходила замуж. Что после короткого медового месяца он превратил ее в рабыню. Что она дрожит за жизнь детей от прежних браков. Что любая попытка уйти от него закончится ее неминуемой гибелью. Что он избивает ее по любому поводу – в доказательство посылались фотографии с нарисованными?следами побоев?. Миссис Кравец умоляла возлюбленного спасти ее. И мистер Лемпер выполнил ее просьбу: тайно прилетел из Лос-Анджелеса в наши края, тайно проник в автомастерскую, умело застрелил мистера Кравеца, когда он был там один, и тайно исчез.
Я все пыталась изобразить радушную хозяйку.
Возможно, следствие так никогда и не отыскало бы его, если бы он не покончил с собой. А сделал он это потому, что через две недели после убийства миссис Кравец созналась ему, что выдумала всю историю про жестокого мужа. Что она в свободное от домашних хлопот время сочиняет киносценарии. И она устала получать от студий отказы с мотивировкой?неправдоподобно?,?неубедительно?. Ей нужно было доказать – хотя бы самой себе, – что она способна сочинить историю, в которую читатель или кинозритель поверит. К сожалению, мистер Лемпер слишком поверил сочинительнице, слишком вжился в отведенную ему роль. После того, что произошло, им необходимо расстаться.
— Да, до тридцати шести дожила, а «Бэмби» не видела.
– Формула обвинения, предъявленного миссис Кравец:?подстрекательство к убийству?. Очевидно, защита – да простит меня уважаемый адвокат за высказанную догадку – будет подчеркивать отсутствие корыстного мотива в действиях обвиняемой. Страсть к сочинительству еще не так распространена в нашем обществе, как, например, страсть к игре, к наркотикам, к алкоголю. Но и она уже привлекла к себе внимание солидного отряда психиатров, и кое-кто из них, видимо, предстанет перед вами в качестве экспертов. Отсюда – обилие вопросов о вашем отношении к судебной психиатрии в розданных анкетах. На эти вопросы прошу ответить особенно обстоятельно.
— Очень тяжелый мультфильм — мать олененка застрелят, и все такое.
Головы склонились над листками анкет. Слабый звук сирены долетел с улицы через закрытые окна. Кто-то – где-то – опять спешил на зов беды – не сочиненной, не выдуманной.
Меня это удивило.
Аша потянула Грегори за рукав:
— А я и не знала.
– Что я должна ответить на вопрос:?Порвете вы со своим другом/подругой, если узнаете, что он/она завели роман на стороне??
— Правда? Брось, все знают, что мать Бэмби в конце умирает. Это как оленья упряжка в Новый год — часть нашей культуры.
– Правду, ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог, – прошептал Грегори.
Тут было о чем поразмыслить.
— Как и олень Рудольф, полезное животное?
– Но разве я могу знать заранее? У нас в ресторане одна замужняя официантка каждый год уезжает со знакомым банковским клерком в Саратога Спрингс, а мужу говорит, что лечится в тамошних источниках. Может быть, и правда, источники ей помогают. Все привыкли, никто ее не осуждает и не выдает. А другой не простят, если она в кино сходит с кем-нибудь, кроме мужа.
— Что?
– Вот и напишите:?Смотря какая подруга, смотря какой роман?.
— Давай говорить откровенно — если бы Рудольф не помог другому оленю, его оставили бы на съедение волкам, да еще и посмеялись бы, глядя, как белые клыки впиваются в шкуру.
– Но вдруг меня тогда обзовут?беспринципной??
— Какой мрачный взгляд на вещи.
– За беспринципность у нас, слава богу, пока еще не судят.
Я вздохнула и уставилась на папки, которые принесла Донна.
Адвокат остановился перед двумя шептунами, сверкнул вопросительной улыбкой:
Она решила сменить тему. У двери в кухню висел календарь с репродукцией «Водяных лилий в Живерни» Моне. Донна кивнула:
– Вы уже закончили?