Конечно, в реальной жизни всё шло гораздо проще. Признания вины гораздо чаще вырывались пытками, голодом, бессоницей. Тех, кто выдерживал пытки и не ломался нравственно, на процессы просто не выпускали — расстреливали в подвале. В рассказах самих палачей мелькают сообщения о том, что признания вины гораздо легче было выбить из тех жертв, у которых были семьи, — страх за родных действовал сильнее боли.

Второй вопрос-загадка, связанный с показательными процессами: зачем? Зачем Сталину, Мао Цзе-дуну, Кастро, Пол Поту нужны были эти суды над бывшими соратниками? Обычный ответ: шла борьба за власть. Но настоящая борьба за власть идёт внутри партии гораздо раньше — подспудно, скрыто, упорно. Создаются и распадаются группировки, о которых долго никто не догадывается. На показательные процессы впоследствии вытаскивают тех, кто уже потерпел безнадёжное поражение.

Да и какую угрозу для власти Сталина в 1936 году могли представлять снятые со всех постов Бухарин и Зиновьев? И чем мешал Мао Цзе-дуну послушный ему во всём президент Китайской республики Лю Шао-ци (1967)? Зачем Пол Поту нужны были \"признания\" его бывших товарищей по борьбе, которые выбивали из них под стук пишущих машинок в страшном здании 8-21 на окраине Пном-Пеня (1977)? И какие политические цели мог преследовать Кастро, отдавая под суд своих лучших генералов в 1989 году?

\"Генерал Очоа, красивый, элегантный, с чёрными вьющимися волосами, с длинным горбатым носом, держался в суде бесстрастно,

— пишет американская журналистка Джорджи Энн Гейер. — Можно было подумать, что он контужен или одурманен наркотиками. Когда Кастро обвинил его в участии в наркобизнесе, подсудимый смог сказать только одно:

— Если даже мне будет грозить смертная казнь, моя последняя мысль будет о Фиделе и о Великой революции, которую он дал нашему народу.

Всё это напоминало московские процессы ранних 1930-х, когда ни в чём невиноватые соратники Сталина вставали в суде один за другим и красноречиво требовали, чтобы их присудили к смертной казни… Арнальдо Очоа, как и подсудимые в Москве, скорее готов был умереть, чем допустить, что он прожил свою жизнь, служа ложным идеалам\".15

Действительно, разочароваться в идеале всегда тяжело. Но, похоже, что для людей, преданных партии, это было нечто большее, чем просто слияние с единомышленниками в общем служении идеалу. Сила! Безжалостная, всесокрушающая сила — вот чему они поклонялись. Как писал Маяковский, \"партия — это рука миллион-нопалая, сжатая в один громящий кулак\". \"Я счастлив, что я этой силы частица…\" И в этих словах — не просто поэтическая экзальтация. От причастности этой силе кружилась голова. Поэт делится с нами самыми искренними, самыми горячими своими чувствами. Пусть нам они незнакомы — но мы обязаны вслушаться в его слова хотя бы потому, что он заплатил за эти чувства собственной жизнью.

И ещё Маяковский — не писал, скорее — кричал: \"Единица — ноль, единица — вздор, голос единицы — тоньше писка\".

По сути, в этих двух цитатах поэтически воссозданы два главных кумира, которым поклоняется страстный революционер: сила и равенство. До тех пор пока ведётся борьба со старым режимом, он может не замечать опасной несовместимости этих своих идолов. А несовместимы они потому, что сила может быть только у организации, спаянной строгой дисциплиной. То есть построенной на безоговорочном подчинении нижестоящего вышестоящему. То есть при наличии прочной лестницы неравенства.

Именно этого противоречия так боялись вожди анархизма, именно поэтому они так отталкивались от теории и практики марксизма-коммунизма.

Обладая поэтической чуткостью, Маяковский наткнулся на это неодолимое противоречие намного раньше других революционеров. Если \"единица ноль\" — значит и ты ноль? Значит, и твой голос, которым ты бросал вызов Богу (\"Я думал, что ты всесильный божище, а ты недоучка, крошечный божик\") — тоньше писка? Значит и тебя может легко раздавить \"рука миллионнопалая\"? Не \"любовная лодка разбилась о быт\" (это было лишь последней каплей) — два самых страстных увлечения высоковольтного уравнителя столкнулись в душе поэта и привели его к самоубийству в 1930-м году.

Семь лет спустя это же коренное противоречие привело к общенациональной катастрофе неслыханных масштабов.

Произошло то, что предсказывал Бердяев в своей книге \"Философия неравенства\", анализируя ход любой революции: \"Свобода расковывает безудержную волю к равенству и таит в себе семя самоотрицания и самоистребления… Демократия истребляет самые основы либерализма, равенство пожирает свободу… Это процесс фатальный\".16

Партийная иерархия в первые годы после захвата власти во всех странах имела, казалось бы, естественное распределение на лестнице внутреннего неравенства: высоковольтные (троцкие, каменевы, тухачевские и им подобные), проявившие себя в годы революционной борьбы и гражданской войны, — наверху; низковольтные рядовые участники — в нижнем эшелоне. Но эта ситуация была крайне тягостна для низковольтного партийного большинства. Под давлением их глухого недовольства шло постепенное, а затем и ускоряющееся оттеснение прежних героев с занимаемых постов. Вся постройка из куполообразной превращалась в некий барак с высоченным шпилем.

И обломки купола с треском рушились вниз.

А острие шпиля — верховный вождь, первый секретарь, Большой Брат — возносились всё выше и выше, на немыслимую вершину власти.

Потому-то и не было серьёзной оппозиции этой внутрипартийной перестройке, потому-то и каялись подсудимые на показательных процессах, что инстинктивно все чувствовали: это единственный логический выход, единственный способ сохранить обоих кумиров — Силу и Равенство.

Сила в лице верховного вождя делалась осязаемой, зримой, головокружительной.

Равенство, при сохранении партийной иерархии, тоже было невыдуманным. Ибо любой мелкий партийный чиновник мог мысленно сказать своему боссу: \"Ты распоряжаешься мною не потому, что ты лучше меня, а потому что партия, вождь поставили тебя на это место. Завтра нас поменяют местами — и ты будешь так же ползать передо мной на животе\".

Внутрипартийная чистка проходила повсюду по одному и тому же принципу: низковольтные выбрасывали за борт последних высоковольтных. Заслуги перед партией, проявленная смелость, знания, таланты — не только не спасали, но, наоборот, помогали в обнаружении высоковольтных. А чаще всего их обнаруживали просто инстинктом: \"Не наш человек!\". И чем нелепее были предъявляемые им обвинения, тем лучше. Ибо таким образом кумир силы утверждал себя вдвойне: он торжествовал не только над личностью уничтожаемого высоковольтного, но и над миром логики и разумного предвиденья, в котором тот был сильнее других.

Но мог ли подобный процесс ограничиться личным составом правящей партии? Достигнув победы внутри партийной иерархии, могли ли низковольтные остановиться и спокойно смотреть, каквысоковольтные, благодаря своим талантам, занимают ведущие посты в промышленности, науке, образовании, культуре?

Нет, распалённый завистливый инстинкт толкал их всё дальше и дальше. Охота на высоковольтных утрачивала последнюю тень рациональности и превращалась в самоцель. И любой человек, который попытался бы призвать убийц одуматься, остановить безумие, тем самым мгновенно выдавал себя, свою способность \"предвидеть и предусматривать\" и исчезал в потоке бесчисленных жертв.

5. Массовый террор

\"26-го августа 1966 года, — читаем мы в книге Гаррисона Солсбери \"Новые императоры\", — районная полиция Даксинга (северный пригород Пекина) передала местным хунвейбинам списки людей, которые были объявлены опасными элементами. На следующий день начались избиения. В течение недели больше сотни людей были забиты до смерти на улицах и площадях, на глазах ревущей толпы. Через несколько дней число погибших перевалило за 300. Самой старой среди жертв оказалась восьмидесятилетняя старуха, самой юной — пятинедельный ребёнок. Удар дубиной по голове раскалывал череп человека, и безжизненное тело оставалось лежать в пыли\".17

Во всём Китае не было места, куда бы не докатился террор. В далёкой провинции Гуанхи (Guanxi) погибло около 65,000. Во внутренней Монголии число жертв оценивается в сотни тысяч. \"Общее число погибших за время Культурной революции, по приближённым оценкам, переваливает за четыре миллиона\".18

Все разговоры о том, что террор был делом рук вырвавшейся из-под контроля молодёжи, оказались на поверку вымыслом. Лозунги-указания, раздаваемые в эти дни самим Мао Цзе-дуном, не оставляют сомнения в том, кто стоял за спиной юных погромщиков и палачей.

\"Великое смятение, прокатившись по всей стране, создаёт великий порядок…

Выпустите маленьких демонов. Они будут выпрыгивать на поверхность каждые семь-восемь лет…

Полиция должна держаться в стороне, но должна установить контакты с Красными охранниками (хунвейбинами) и должна снабжать их информацией о людях пяти категорий (бывшие землевладельцы, богатые крестьяне, реакционеры, вредные элементы, правые уклонисты)\".19

Конечно, для простых завистников тоже наступило раздолье. Достаточно было анонимного письма в полицию с сообщением, что твой недруг — вредный элемент, и он исчезал как по мановению волшебной палочки. Потом можно было даже доставить себеудовольствие: пойти на стадион и увидеть, как его бросят на освещённую сцену, с руками, привязанными сзади к ногам (так называемая \"поза аэроплана\") и будут забивать дубинками под крики толпы.

Но для уничтожения крупных фигур в партийном и государственном аппарате требовалась санкция самого Мао. Когда настала очередь президента Китайской республики Лю Шао-ци (Liu Shaoqi), он был приглашён на беседу к \"великому кормчему\". Мао Цзе-дун говорил с ним ласково, советовал побеспокоиться о здоровье и порекомендовал прочесть некоторые труды Гегеля и Дидро. Через два дня хунвейбины ворвались в кабинет президента.

Для Лю Шао-ци и его жены началась многолетняя полоса унижений, избиений, пыток голодом и холодом, тюремной изоляции. Сотни людей были запытаны до смерти для получения свидетельских показаний о \"шпионской деятельности\" обречённых.

\"8 августа 1967 года… большой зал был отведён для публичной пытки. Даже детей Лю Шао-ци заставили смотреть, как хунвейбины вытаскивают родителей на освещённую сцену. Их связали в \"позу аэроплана\". Съёмочная группа делала документальный фильм для демонстрации по всей стране. Хунвейбины поднимали Лю и бросали на пол, как куль с мукой… Они били их по лицам, по головам. Пинали ногами и кулаками. Один солдат схватил Лю Шао-ци за седые волосы и оттянул назад голову под стрекотанье кинокамеры\".20

Искалеченных супругов впоследствии заставляли таскать с места на место тяжёлые камни, морили голодом, избивали снова и снова. И про всё это \"Энциклопедия Британика\" напишет, что \"Лю умер, потому что ему не была вовремя оказана требуемая медицинская помощь\".21

Кого же мы видим в первую очередь среди жертв Культурной революции? В сохранившихся кадрах кинохроники тех лет озверевшая толпа, как правило, тащит на расправу профессора, музыканта, художника, учителя, инженера, врача — на голове позорный колпак, руки связаны, одежда изодрана, лицо заплёвано.

Можно задаться вопросом: какое вознаграждение получали юные убийцы за свой \"революционный пыл\"? требовали они каких-то льгот или изменений в жизни государства? Оказывается, да — требовали. Они просили отменить вступительные экзамены в ВУЗы.22 То есть безошибочно находили тот последний уголок в социальной структуре, где состязание было ещё разрешено, где врождённое неравенство могло обнаружить себя и где высоковольтные безотказно побеждали. Находили и требовали забить эту последнюю щель наглухо.

До тех пор пока Кастровский режим остаётся у власти, у нас нет возможности оценить масштабы террора, проводившегося на Кубе коммунистами с 1959 года. Но есть много свидетельств о том, что кубинские тюремщики выполняли свою \"работу\" с какой-то изощрённой изобретательностью, со страстью и увлечением.

Поэт Армандо Валладарес просидел в кастровских тюрьмах 22 года. Он был арестован в 1960 году за то, что отказался поставить портрет Кастро на свой рабочий стол в учреждении. Выпустили его под нажимом мировой общественности и по личной просьбе французского президента-социалиста Миттерана. Книга воспоминаний Валладареса об этих годах страшнее даже Солженицынского \"Архипелага\".

\"\"Бегом! По два!\" — закричали охранники. Они начали толкать и колоть заключённых примкнутыми штыками. Мы видели, как те побежали, и было страшно смотреть, как кровь капала с их ног, как темнели от крови штаны. Один из них споткнулся, упал, и охранник прыгнул на него сапогами. Они начали пинать его, пока он не потерял сознание и не остался лежать там в луже крови. Потом его оттащили за руки. Как мы позже узнали, это было обычное развлечение охранников…

…Они уже избивали моих друзей. Я слышал глухой град ударов, крики…

— Вставай, ты, пидор! — крикнул охранник и замахнулся… Я лежал на полу, и они избивали меня. Они избивали меня кусками кабеля. Каждый удар был как прикосновение раскалённого докрасна железа. Но вдруг я испытал самую страшную, самую свирепую боль в своей жизни. Это один из охранников прыгнул всей тяжестью на мою сломанную, пульсирующую болью ногу\".23

В книге есть фотографии. Рядом с именами идут краткие пояснения: \"жертва биологических экспериментов; задохнулся в закрытом грузовике во время перевозки; убит при попытке к бегству; этому выстрелили в гениталии; заколот штыками; чуть не сошёл с ума от пыток; ранен девятью пулями, когда пытался помочь товарищу; руки изрублены мачете в тюрьме Ла Кабана…\". Но имена есть у считанных жертв. А сколько погибло без следа?

Если о внутреннем терроре Кастро мы знаем далеко недостаточно, его акты международной агрессии и терроризма изучены (поневоле!) весьма основательно. По сути дела, он повёл кубинскую революцию путём, предложенным в своё время Троцким: в сторону разжигания мирового пожара. Едва успев захватить власть, кубинские коммунисты приступили к экспорту революции в другие страны, и прежде всего — Латинской Америки. Че Гевара в горах Боливии, кубинские \"батальоны доблести\" в Гренаде и Панаме, засылка оружия и инструкторов-диверсантов в Эль-Сальвадор, Доминиканскую республику, Венецуэлу, Никарагуа, 40-тысячный экспедиционный корпус в Анголе — всюду, где возникала политическая нестабильность, появлялись бородатые посланцы с \"острова свободы\". Большие надежды возлагались на Чили, где Кастро провёл целый месяц (1971), ведя переговоры с президентом-марксистом Сальватором Альенде.24

Как отмечает автор лучшей биографии Кастро, Джорджи Энн Гейер, \"…по сути своей он был и остаётся разрушителем… Он лично ответственен за раздувание напряжённых ситуаций в долгие кровавые конфликты — без его вмешательства они утихли бы гораздо быстрее и не принесли бы таких страданий\".25 Тем не менее, половина мира — включая американскую культурную элиту — до сих пор видит в Кастро романтического героя, смело бросающего вызов чудовищу по имени \"Американский империализм\".

В Камбодже красные кхмеры захватили столицу страны Пном Пень в апреле 1975 года. Массовый террор начался на следующий же день. Всё население города, включая стариков, женщин и детей, было объявлено \"врагами\", ибо они в своё время не присоединились к наступающим на город коммунистам. Людей выгоняли из домов и бесконечными колоннами вели прочь из города в сельские районы, где у них не было ни убежища, ни еды, ни помощи. Многих убивали по дороге, душили пластиковыми мешочками, топили в каналах. (В какой-то мере эта трагедия показана в американском фильме \"Killing Fields\" — \"Поля смерти\"). Десятки и сотни тысяч умерли от голода и болезней. Такая же судьба постигла жителей многих других городов. По приблизительным оценкам, от массового террора в Камбодже погибло от одного до двух миллионов человек, то есть примерно 20 % населения.

На первый взгляд сроки начала террора в Камбодже выглядят отличными от СССР и Китая — он начался \"слишком быстро\". Но если мы будем отсчитывать не от победы красных кхмеров, а от падения конституционной монархии в 1953 году, тогда получим те же два десятилетия. Двадцать лет — это срок, за который в стране вырастает поколение без традиций, без представлений о социальной иерархии, о долге перед предками и потомками, о ценности человеческой жизни. Это поколение и пойдёт убивать бездумно, безоглядно, упоённо.

Конечно, географическое положение страны, характер лидера, международная ситуация могут сильно влиять на сроки и масштабы террора. Но всё же 20-й век выстраивает имеющиеся исторические примеры в слишком наглядную цепь и повторяет этот двадцатилетний интервал, отделяющий крушение старого порядка от начала массовых убийств:

Россия. Революция в 1917 году — Большой террор в 1937.

Германия. Революция в 1918—начало открытых антисемитских погромов в 1938.

Китай. Конец империи в 1945—Культурная революция в 1966.

Камбоджа — см. выше.

Мы не рассматриваем сейчас террор в таких странах, как Ливия под властью Каддафи, Ирак под властью Саддама Хуссейна, Иран под властью айятолл (список должен быть гораздо длиннее), простопотому, что информация о положении в этих государствах крайне обрывочна и часто недостоверна. Но когда она станет доступной, можно ожидать, что перед нами откроются те же страшные картины и с тем же ключевым элементом: там тоже убивать будут в первую очередь высоковольтных.

В 1920-е годы Пастернак писал в поэме \"Высокая болезнь\":



А сзади, в зареве легенд,

Дурак, герой, интеллигент,

В огне декретов и реклам,

Горел во славу тёмной силы,

Что потихоньку по углам

Его с усмешкой поносила…



Мы были музыкой во льду.

Я говорю про всю среду,

С которой я имел в виду

Сойти со сцены, и сойду.

Здесь места нет стыду.26

В этих строчках, по сути, даётся печально-красивая формула капитуляции высоковольтного. \"Что ж, история выносит нам свой приговор. Мы оказались не нужны \"тёмной силе\" — давайте сойдём со сцены достойно\".

В глазах русского интеллигента сражаться за сохранение иерархического порядка в обществе считалось просто аморальным. Это выглядело корыстной защитой собственных привилегий — ничем больше. Подобная гипертрофированная моральная чувствительность не давала ему увидеть, что и на нём лежит долг сдерживания зверя в человеческой душе. Что, \"сходя со сцены\", от открывает дорогу тёмной силе.

Если может человеческое сознание — китайца, немца, кубинца, камбоджийца, американца, русского — вынести хоть какой-то опыт, урок из истории вспышек массового террора в 20-м веке, то кратчайшая суть этого урока может быть сформулирована так:

Высоковольтные есть естественные и единственные стражи, охраняющие культуру и правопорядок в обществе; и там, где они будут вытеснены, уничтожены или, поддаваясь уравнительной догме, сами добровольно устранятся от дел, там весь народ неминуемо погрузится в пучину кровавого хаоса.

И здесь уже \"есть место стыду\". Тому стыду, которым мы окружаем дозорного, покинувшего свой пост.

II-4. СПОТЫКАЮЩИЙСЯ ИДОЛ ДЕМОКРАТИИ

Азия, Африка, Россия

Христианство обещало людям искупление грехов, воскреcение из мёртвых и всеобщее равенство перед Богом.

Американская конституция провозглашает равенство людей в обладании неотъемлемыми правами — на жизнь, на свободу, на стремление к счастью.

Французская революция сделала своим лозунгом свободу, равенство, братство.

Нацизм объявил своей целью новый мировой порядок, подчинение низших рас высшим и равенство между членами высшей расы.

Коммунизм призывает к освобождению от оков собственности, воцарению всеобщего мира, равенству всех людей.

Как видим, крупнейшие массовые движения, вовлекавшие миллионы людей, при всей несхожести их целей и лозунгов, слово \"равенство\" писали на своих знамёнах непременно. Философ Розеншток-Хюсси, в свойственной ему парадоксальной манере, описывает, как формулировали лозунг равенства четыре великие европейские революции: \"Русская (1917): каждый пролетарий — капиталист; Французская (1789): каждый талант — аристократ; Английская (1641): каждый джентльмен — король; Немецкая (Лютер, 1517): каждый христианин— священник\".1

Равенство, действительно, должно представляться нам неумирающей мечтой человека. Как же могло случиться, что достижение этой мечты обернулось кошмаром?

Эпидемии массового террора, прокатившиеся по коммунистическим странам в XX веке, в категориях уравнительного сознания остаются необъяснимыми. Из века в век уравнитель провозглашал главным источником вражды и зла неравенство — сословное, расовое, имущественное. И что же? Именно в странах, где все эти виды неравенства были уничтожены, где даже был отменён институт собственности, кровавый разгул вражды пронёсся, как средневековая чума. Нашествия безжалостного врага не уносили столько жизней, сколько унесло правление коммунистов, взявших на вооружение уравнительные догмы.

Но взваливать всю вину на коммунистическую идеологию — удобное упрощение. Ведь в огромной степени террор состоял в том, что одни коммунисты уничтожали других. Судьи, следователи и палачи, только что расправившиеся с очередным слоем \"правых или левых уклонистов\", \"вредных элементов\", \"вражеских шпионов\", через два-три месяца сами могли быть увезены ночью в \"чёрных Марусях\" в подвалы НКВД или вытащены на освещённую сцену под железные прутья хунвейбинов.

Кроме того, массовый террор невозможно устроить без активного участия или хотя бы скрытого сочувствия народных масс. Там, где коммунизм был введён внешней силой — в Польше, Чехословакии, Венгрии и других подсоветских саттелитах, — где он не имел народного сочувствия, массовый террор не состоялся. Демона злобной зависти можно оседлать, им можно до какой-то степени управлять — но его нельзя создать искусственно. Он должен жить в сердцах людей. И имя демона, который вырывается в моменты массового террора: вечно тлеющая враждебность низковольтного к высоковольтному.

Что же удерживает этого демона, этого зверя в человеческой душе в периоды мирного существования государств?

Его удерживают три стража:

1. Религиозно-моральные верования.

2. Традиция, отлившаяся в свод законов.

3. Вооружённая сила.

Там, где эти три стража соединёнными усилиями держат демона в его тесном загоне, высоковольтные получают возможность принять участие в руководстве экономикой, политикой, культурой. И страна, как правило, начинает богатеть, обстраиваться, идти вперёд по извилистой и трудной тропе, именуемой \"цивилизация\". А там, где один или все три стража ослабевают, единодушная враждебность низковольтных будет ставить высоковольтным неодолимые препоны. Они будут лишены доступа к руководящим постам, эти посты низковольтные будут распределять между собой, и страна начнёт хиреть, беднеть, скатываться назад.

В странах, которые сегодня принято называть свободными, демократическими, первые два стража — мораль и закон — так сильны, что нужда в третьем практичски отпадает. Обычно он находится в полном подчинении у закона, ограничен полицейскими силами. Только в моменты серьёзных кризисов и уличных бунтов могут в Америке прибегнуть к третьему стражу, то есть вызвать для восстановления порядка национальную гвардию. Пользуясь надёжной защитой морали и закона, высоковольтные в этих странах имеют возможность продвигаться на руководящие посты и способствовать быстрому и устойчивому процветанию.

Беда лишь в том, что десятилетия спокойного существования создали у высоковольтных в этих странах иллюзию, будто рыночная демократия и есть естественная и наилучшая форма политического устройства. И что она доступна каждому народу, на любой стадии развития. Что морали и закону вполне по силам удерживать зверя зависти в человеке. А также и других зверей: расовой, национальной, религиозной вражды. Что третий страж — вооружённая сила — не только не нужен, но будет всегда служить лишь разжиганию гнева в людях — и гнева оправданного.

При такой системе представлений на демократию перестают смотреть как на результат долгих и доблестных усилий, как на плод духовного созревания всего народа. На неё начинают смотреть просто как на удачное изобретение, которое можно безвозмездно подарить любому обществу. И ожидают, что она будет распространяться по свету точно так же, как распространились другие изобретения: пароходы, самолёты, телефоны, электролампы, компьютеры.

Почти все страны Азии и Африки, освободившиеся после Второй мировой войны от колониальной зависимости, получили изначально демократическую форму правления со всеми необходимыми атрибутами: всеобщее право участия в политической жизни, избираемые народом местные и центральные власти, право собственности, свобода слова, свобода вероисповедания, свободные рыночные отношения. Колониальные войска были выведены отовсюду, ибо считалось, что двух других стражей окажется вполне довольно и будут созданы национальные вооружённые и полицейские силы, которые конечно же станут во всём подчиняться гражданским властям.

Но удержалась демократия, кажется, в одной только Индии. Да и в ней за 50 лет её существования не удалось покончить с кастовым неравенством, а межнациональные и религиозные раздоры унесли уже миллионы жизней. Все же остальные государства через год, два, три оказывались под властью единоличной диктатуры или военной хунты.

Состязательный принцип не смог утвердиться нигде.

Почти все новые страны провозгласили своей целью построение социализма. Бен Белла в Алжире, Насер в Египте, Асад в Сирии, Садам Хуссейн в Ираке, Секу Туре в Гвинее, Кваме Нкрума в Гане, Сукарно в Индонезии, Бургиба в Тунисе — все приступили к национализации предприятий, к жёсткому регулированию рыночных отношений, к той или иной форме коллективизации сельского хозяйства. За эту приверженность социализму европейские и американские уравнители готовы были долго закрывать глаза на жестокость этих режимов. И лишь когда они один за другим стали втягиваться в военные агрессии против свободного мира и друг против друга, их реальная суть начала выплывать из-под румяной социалистической маски.

Печален и страшен путь стран, подвергшихся преждевременным демократическим экспериментам. Алжир, Ангола, Бирма, Ботсвана, Заир, Зимбабве, Кения, Ливия, Мозамбик, Нигерия, Пакистан, Руанда, Сомали, Судан, Тунис, Уганда, Цейлон… Военные перевороты, диктаторы, гражданские войны, террор, межплеменная резня…

Однако все эти трагические примеры не смогут поколебать убеждённого уравнителя. Он по-прежнему остаётся уверен в непогрешимости своих политических пристрастий. Ведь учил же его величайший проповедник равенства — Жан Жак Руссо, — что с историческими фактами считаться не следует — он и не считается. \"Демократия — лучший вид правления, а если что-то не срабатывает, значит её неправильно применяли. Или с ней слишком долго тянули. Или ей противодействовали закулисные реакционные силы. Или жадный Запад опять поскупился и не отпустил достаточное количество миллиардов на её поддержку. Вот ужо окажется лицом к лицу с новым вооружённым до зубов диктатором — тогда пожалеет\".

Демократическое управление обществом предлагается и навязывается даже народам, не знающим ещё колеса. В своё время в телевизионных новостях показали, как проходили всеобщие выборы в Намибии. Женщины разных племён шли два, три, четыре дня через пустыню. Одни были одеты в длинные цветастые платья, другие — полуголые, с множеством металлических украшений на шее, руках, ногах. Согбенную старуху вели под руки, но и у неё между иссохших грудей болталась какая-то брошь. В конце пути все входили в большое городское здание, где у них брали отпечатки пальцев и учили держать карандаш, чтобы они могли поставить крестик в нужной графе бюллетеня. Руководили всем солдаты в голубых касках ООН — жрецы нового культа, которым \"избирательницы\" время от времени пытались кланяться. \"Алтарь\", правда, был неказист — простой деревянный ящик с щелью наверху. Демократия в Намибии продержалась недолго.

Можно, конечно, привести и ободряющие примеры успешного установления демократии на месте традиционно авторитарных режимов: Западная Германия, Италия, Япония. Но этот успех оказался возможным именно потому, что монархические режимы, правившие в этих странах до Первой мировой войны, охраняли права высоковольтного меньшинства, давали ему возможность удерживать командные позиции. Кроме того, американские и английские оккупационные войска играли здесь роль третьего стража, и под их охраной и присмотром высоковольтные смогли выработать и укрепить демократические институты, найти опору для них в национальном сознании.

Вооружённая сила не обязательно должна быть внешней. В Испании, например, поспешно введённая в 1930-е годы система демократических институтов немедленно отдала страну в руки коммунистов и анархистов. И лишь жёсткий режим Франко, установленный там после кровавой гражданской войны, дал обществу те два-три десятилетия, которые были ему необходимы для созревания и укоренения двух других стражей — морали и закона. Такую же роль сыграл режим Пиночета в Чили, которая к концу 20-го века сделалась самой устойчивой и процветающей демократией в Латинской Америке.

Ярким и поучительным примером испытания демократических институтов можно считать распад Советского Союза в 1990-е годы. Суть произошедшей там бескровной революции, революции, которой не ждали ни западные аналитики, ни сами подданные советской империи, может проясниться для нас, если мы взглянем на события в свете вечного противоборства между высоковольтными и низковольтными.

Когда партократия после смерти Сталина отказалась применять массовый террор (ибо слишком хорошо уже знала, как быстро этот огонь может перекинуться и на твой собственный дом), в стране создалась ситуация относительной стабильности. А в стабильной ситуации новые поколения высоковольтных стали просачиваться в верхние эшелоны управления обществом с такой же неизбежностью, с какой молекулы водки поднимаются над томатным соком, если вы дадите коктейлю \"кровавая Мэри\" отстояться.

Горбачёв, Ельцин, Шеварнадзе, Руцкой, генерал Громов, их семьи, их друзья и сотрудники уже были людьми, поднявшимися наверх в силу своих заслуг и способностей, а не так, как поднимались Хрущёв, Жданов, Громыко, Вышинский — по милости владыки. Для этого нового поколения уравнительно-авторитарный строй был тягостен просто потому, что он всегда тягостен для высоковольтных состязателей. Недаром Мао говорил о том, что \"маленьких дьяволов нужно выпускать каждые семь-восемь лет\", то есть уничтожать всплывающих наверх, перемешивать варево снова и снова. Так называемая \"перестройка\" была затеяна людьми, воображавшими, что можно будет получить все блага состязательно-рыночной организации общества, не утратив в нём своих главенствующих позиций.

Но весь процесс очень быстро стал вырываться из-под их контроля. Демократия удержалась в Прибалтийских республиках, буксует и срывается в Белоруссии и на Украине, привела к войнам и диктатурам на Кавказе и в Средней Азии. Спрашивается: откуда могли произойти столь различные результаты? Ведь все республики под властью Москвы находились в одинаковых условиях. Акт освобождения заключался в том, что из системы управления был изъят один из трёх стражей — вооружённая сила. И тут-то и оказалось, что у эстонцев, литовцев, латышей уважение к закону и морали достаточно сильно и оно позволило им сохранить социальный порядок, а у других — нет. Там возник вакуум власти, который мгновенно стал заполняться теми, у кого был доступ к арсеналам бывшей Красной Армии и кто не колеблясь готов был пускать в дело оружие всех сортов и калибров.

В самой России на сегодняшний день демократические институты живут бок о бок с силовыми мафиозными структурами, которые держат под своим контролем огромную часть национальной экономики. Если раньше распорядитель целиком был подчинён партийному чиновнику, то сегодня он должен изворачиваться между вооружённым рэкетиром и налоговым инспектором. И неизвестно, кто из этих двоих страшнее для него. Ведь над ним в народном сознании до сих пор висит клеймо \"эксплуататор\", а значит грабить его разрешено и сверху, и снизу — никто не станет вступаться. Во всяком случае свободным предпринимателем он чувствовать себя не может и вряд ли станет защищать с искренней страстью незрелую российскую свободу.

Культ демократии в России достаточно силён в образованном слое. Но и здесь он окрашен давно укоренившимся культурным высокомерием. Обсуждать сложность и трудность демократического управления обществом просто не принято. Уровень политической зрелости народа русский интеллигент мысленно подменяет уровнем литературной и художественной образованности. \"Уж если я всего Пушкина, Толстого, Достоевского прочёл, неужели я не справлюсь там, где справился америкашка, который и собственного Джека Лондона порой не читал? Быть того не может\".

Поколебать это ослепляющее высокомерие крайне трудно. Бесполезно указывать, например, на тот факт, что римляне, создавшие лучшие образцы устойчивой демократии, в первые века республики вообще не интересовались искусством. И американцы 18-го века не дали миру ни великих писателей, ни великих художников, а только Декларацию независимости. И что самая долговечная демократия — Швейцарская — тоже не блещет художественными достижениями. Политическая зрелость нации — нечто другое, и многие народы имеют о ней понятие весьма слабое.

Сегодняшний российский интеллигент видит последние 80 лет собственной истории таким образом: долго боролись русские культурные люди с царским гнётом и, наконец, дождались в феврале-марте 1917-го года светлого праздничка демократии. Всё у нас стало не хуже, чем у других народов: конституция, свобода, выборы в Учредительное собрание. И почти их удалось провести, но пришли нивесть откуда злые большевики во главе с гениальным злодеем Лениным (эх, арестовать бы его вовремя, и не было бы у нас коммунизма!) и разогнали первый настоящий русский парламент.

Но позвольте задать вопрос: а кто получил большинство мест в этом свободно избранном парламенте? 41 % мест в Учредительном собрании получили социалисты-революционеры, то есть эсеры. В союзе с другими социалистическими партиями поменьше (всего социалисты получили 59.6 % мест2) они легко могли сформировать правительство большинства. Одним из главных пунктов их аграрной программы было обобществление земли. Эта партия применяла террор в течение двадцати лет своей борьбы против монархии, на её совести сотни жертв, в том числе — множество невинных людей, случайно попавших под пули и бомбы. Левое крыло партии эсеров было вообще так близко по своему направлению к большевикам, что им удалось договориться и в течение первой половины 1918-го года править страной совместно.

Пусть теперь сегодняшний поклонник демократии поставит себя на место культурного русского человека в 1917 году. Понравилось бы ему такое большинство в парламенте? Захотел бы он защищатьего с оружием в руках от злых большевиков? Да и смог бы он разглядеть тогда, что большевики ещё страшнее?

Гражданская война в России не была классовой войной. По обе стороны фронта можно было найти представителей всех классов. Нет, она была, по сути, войной между двумя видениями мира, двумя мировоззрениями, двумя принципами политического мышления: уравнительным и состязательным.

Огромное число состязателей, проигравших эту войну, было перебито, изгнано, казнено. Но война против них не кончилась в 1921 году. Преследования нэпманов, то есть распорядителей-собственников, в 1927-29 годы находили поддержку не только у простого народа, но и у высоковольтных уравнителей, остававшихся в России. С таким же сочуствием отнеслись они к \"раскулачиванию\" в 1929–1933 годы, которое тоже было ничем иным как подавлением состязательного принципа в сфере сельского хозяйства. И лишь тогда, когда низковольтный инстинкт добрался до них самих во время Большого террора, они начали сомневаться в правильности своих теорий.

В течение семидесяти лет правления большевиков состязательный принцип выжигался так свирепо, что уцелеть был шанс только у высоковольтных с ярко выраженным уравнительным складом мышления. Да и их ряды кровавая метла выкашивала многократно и неустанно. Как же можно было ожидать, что рыночная демократия найдёт почву в России 1990-х? Как можно было обещать людям проведение реформ за 500 дней? Как можно было пытаться изменить одновременно и политическую, и социальную, и экономическую структуру общества? Не равносильно ли это — как сказал Авраам Линкольн — попытке заменить колёса кареты и лошадей посреди бурной реки?

Болезненным шоком для культурного русского человека были результаты выборов 1993-го года. Высоковольтные уравнители, собравшиеся вокруг Егора Гайдара, с изумлением смотрели на победное шествие сторонников коммуниста Зюганова и националиста Жириновского. Но чего же ещё можно было ожидать от избирателей, которые брошены в хозяйственный хаос, месяцами не получают зарплату и не знают, что принесёт им завтрашний день? Конечно, они будут голосовать за тех, кто обещает им надёжность и порядок, а не за эту \"тимуровско-гайдаровскую команду\", к которой в просторечьи прилипло прозвище \"дерьмократы\".

На первый взгляд может показаться парадоксальным, что российские сторонники рынка и демократии насчитывают в своих рядах так много высоковольтных уравнителей. Ведь традиционно уравнитель ратовал за социализм и верил, что всю жизнь общества можно разумно спланировать. Однако противоречие здесь кажущееся. Ведь главный догмат уравнителя: все люди равны между собой или (по выражению Бакунина) эквивалентны. Различия между интересами высоковольтных и низковольтных он не замечает.

Традиционный уравнитель хотел нас уверить, что социалистический рай будет хорош для всех людей. Сегодняшний российский уравнитель, наглотавшись социалистического киселя, спешит уверить нас, что возврат к рыночно-состязательной системе принесёт облегчение и процветание опять же всем членам общества.

Но трезвый мыслитель, признающий онтологическую разницу между высоковольтными и низковольтными, имеет на сегодняшний день право обобщить опыт 20-го века в простую формулу:

Рыночная демократия, дающая возможность людям свободно состязаться во всех сферах жизни, хороша в первую очередь для высоковольтных. Низковольтное большинство готово смириться с ней там и тогда, где прагматизм его способен оценить наступившее процветание, а религиозно-нравственное чувство внятно говорит ему, что уступить первенство лучшему — дело достойное.

Авторитарно-плановая структура тягостна для высоковольтного, но низковольтному она несёт блага, которых высоковольтный ни понять, ни оценить не может. Она освобождает его от чувства безнадёжности и позволяет любому простолюдину мечтать, что и он сможет вознестись вслед за косноязычным Сталиным, полуграмотным Хрущёвым, безродным Мао на высокие ступени общественной иерархии.

Поэтому обе системы устройства общества будут и дальше существовать бок о бок, как существуют в природе скелетные и панцирные животные. Но если рыбам, зайцам, птицам не грозит опасность превратиться в крабов, черепах, жуков, то человеческие сообщества такой гарантии не имеют. Они и дальше будут менять формы своего политического существования, как это уже происходило много раз на протяжении пяти последних тысячелетий.

И здесь невозможно удержаться от соблазна и не попытаться использовать всё вышесказанное для — не будем называть это пророчеством, — но для научного прогнозирования ближайших десятилетий мировой истории.

Часть третья

ТУМАН ГРЯДУЩЕГО

III-1. НОВЫЙ НОСТРАДАМУС

Закат Америки в 21-ом веке

У автора данного исследования есть некоторый опыт социально-исторического прогнозирования. В своей книге \"Без буржуев\" (В Самиздате — \"Бедность народов\") он писал в 1978 году:

\"Если бы республикам Советского Союза было предоставлено право на самоопределение, очень скоро в Средней Азии, на Кавказе, на Карпатах, на Украине заполыхали бы пожары самых кровавых и беспощадных войн. Что же касается внутренней политики, то, может быть, только прибалтийские народы сумели бы установить у себя демократию. Остальные бы вскоре оказались под властью таких свирепых диктатур, что нынешнее правление Москвы начало бы им казаться ушедшим раем законности и правопорядка\".1

15 лет спустя этот прогноз оправдался. Поэтому читатель имеет основания с любопытством отнестись к моим представлениям о том, как будет развиваться Америка в ближайшие десятилетия.

Что бы ответил на экзамене студент исторического факультета, если бы ему попался в билете такой вопрос:

\"О каком государстве и в какой исторический момент идёт речь в нижеследующем отрывке:

\"Форма политического правления — республика; каждый полноправный гражданин участвует в выборах местных и центральных властей.

Международное положение — доминирующее; в мире нет военной силы, которая могла бы тягаться с данной страной.

Главные черты исторического развития за предшествующие 200 лет — безостановочное расширение границ и возрастание численности населения.

Этнический состав — конгломерат многих национальностей при господстве одного официального языка.

Состояние экономики — уверенный рост общенационального богатства на основе развитых рыночных отношений\".\"

Конечно, студент только усмехнётся лёгкости вопроса и уверенно напишет ответ: \"Соединённые Штаты Америки, конец 20-го века\".

Но если бы этот студент хорошо знал историю Древнего мира и написал бы: \"Римская республика в конце 2-го века до Р.Х.\", — его профессора тоже должны были бы поставить ему за ответ пятёрку.

Ибо сходство историко-политических ситуаций здесь поразительное.

Нет, мы не поддадимся соблазну игры в прямые исторические параллели и аналогии.

Мы не станем уподоблять победы Рима над Карфагеном и Коринфом в середине 2-го века до Р.Х. победам Америки над Германией и Японией в середине века 20-го.

А затяжные войны Рима в Северной Африке 20 лет спустя — войне во Вьетнаме.

А убийство братьев Гракхов (133 и 121 гг. до Р.Х.) — убийству братьев Кеннеди (1963 и 1968).

А ослабление угрозы со строны галльских и германских племён, ознаменованное разгромом кимвров и тевтонов в 102 году до Р.Х., — развалу коммунистического блока в 1990-е годы.

А противоборство Рима с Митридатом VI в Малой Азии (80-60-е годы до Р.Х.) — протекающему на наших глазах противоборству Америки с Саддамом Хуссейном на Ближнем Востоке.

Мы попытаемся остаться в рамках социального анализа, включив в него, однако, те исторические феномены, которые были исследованы в данной книге: вечную борьбу состязательного и уравнительного принципов мышления и — идущую параллельно — вечную борьбу между высоковольтными и низковольтными. И тогда похожесть историко-политической ситуации там и тут высветится ещё нагляднее.

Главное сходство: и там, и здесь республика, изначально созданная высоковольтными на сугубо состязательном принципе, за два века существования достигает такой экономической и военной мощи, что в её тело — в результате завоеваний, иммиграции, торгово-промышленного обмена — со всех сторон вливаются миллионы и миллионы низковольтных. И это перерождение этнического и генетического состава населения начинает оказывать мощное давление на политическую ситуацию в стране, открывает двери проникновению уравнительного принципа во все стороны жизни.

\"Как можно сравнивать рабовладельческий Рим с Америкой, где равенство граждан возведено в культ?\" — возразят нам.

Но дело в том, что в индустриальную эпоху нет нужды ввозить в страну дешёвую рабочую силу. Китайский, бразильский, доминиканский, индийский рабочий, который трудится за несколько центов в час, изготавливая для американцев рубашки, башмаки, зонтики, простыни, коврики, создаёт такую же конкуренцию американскому труженику, какую в Древнем Риме создавали римским крестьянам — свободным гражданам — ввозимые рабы. Да и миллионные армии сезонных рабочих, пересекающих каждое лето легально и нелегально мексикано-американскую границу, добавляют свою долю.

Рабский труд стал активно применяться в Риме лишь в начале 2-го века до Р.Х. — и очень скоро города стали заполняться разорившейся беднотой, для которой пришлось учредить бесплатные раздачи муки, масла, бекона. Точно так же и в Америке массовый ввоз дешевых товаров из Азии и Южной Америки, начинается только с середины века, и именно это приводит к необходимости создания системы велфера и пособий по безработице.

В управлении экономикой страны свободный рынок за последние 80 лет должен был сильно потесниться, давая место силовым командным структурам. Мафия сумела взять под свой контроль не только незаконный бизнес — наркотики, проституцию, подпольные игорные дома, — но и вполне законные профсоюзы шофёров, мусорщиков, текстильных рабочих, портовых грузчиков и др. Точно так же и в Риме конца 2-го века до Р.Х. огромные участки земли были захвачены могучими семейными кланами в нарушение традиционного права. Братья Гракхи пытались вернуть эту землю римским гражданам — и заплатили за это жизнью. Точно так же и братья Кеннеди попытались начать наступление на силовые мафиозные кланы (вспомнить только атаки Роберта Кеннеди на Карлоса Марселло и Джимми Хоффа) и были в результате убиты.

Вытеснение состязательного принципа из американской экономической жизни идёт незаметно на многих фронтах. Например, все фирмы и корпорации, выполняющие государственные заказы, имеют дело не с собственником, который должен считать каждый доллар, а с чиновником, которому казённых денег не очень жалко. В этой сфере реальное противоборство между производителями подменяется закулисной борьбой по оттеснению конкурентов. В результате и возникают скандальные парадоксы, когда поставщик бомбардировщиков может вставлять в смету стоимость пластмассового сиденья для самолётного туалета 600 долларов, а стоимость огнетушителя — 800.

Казалось бы, монополии в Америке запрещены и существует обширное законодательство против образования трестов. Однако на деле чуть не каждый месяц мы слышим сообщения о новых и новых слияниях индустриальных и финансовых супергигантов. И разрешения на эти слияния выдаются всё легче.

В сфере предложения труда состязательный принцип оттеснён ещё дальше. Автомобильные концерны Крайслер, Форд и Дженерал Моторс вынуждены конкурировать между собой и с иностранными производителями. Но профсоюз рабочих автомобильной промышленности — только один. И он может диктовать нанимателям условия, какие не снились рабочим других отраслей. Профсоюз пилотов угрозами забастовок добился от авиакомпаний зарплат, приближающихся (вместе с дополнительными льготами) к 200 тысячам долларов в год.

Получить работу, иметь работу всегда было для американца предметом гордости, служило основой его самоуважения. Но в конце 20-го века многолетние усилия уравнителей увенчались успехом, и им сегодня дана возможность разрушить \"неравенство\" между имеющим работу и безработным. Называется это \"реформа вел-фера\". Хочешь получать пособие — иди, мол, работай, а то лишим средств к существованию. По сути дела создаётся система принудительного труда. Реальной конкуренции бывший получатель пособия американскому рабочему не составит — слишком низка егоквалификация. Но моральный ущерб будет огромен. Будут искусственно созданы миллионы рабочих мест, на которых \"новые работники\" станут отбывать рабочие часы точно так же, как это происходило в странах Советского Блока. (\"Они делают вид, что платят нам, мы делаем вид, что работаем\".) В экономическую жизнь страны вольются миллионы людей, которые смотрят на труд как на проклятье, и они заразят своим мироощущением миллионы других.

Всё же автомобильная промышленность, авиационные линии, торговый и пассажирский флот вынуждены конкурировать с иностранными фирмами — и это накладывает узду на аппетиты профсоюзов. Однако в американской экономике есть отрасли, ограждённые законом от иностранной конкуренции. Таковы, в первую очередь, медицина, фармакология, юридические услуги, в значительной степени — банковское дело. И именно в этих отраслях происходит астрономический рост цен.

Госпиталь может предъявить пациенту счёт на 15 тысяч долларов за три дня в палате на двоих — и сюда не входят счета хирурга и анестезиолога за операцию, эти потребуют ещё около пяти тысяч.

Стоимость многих лекарств доведена до уровня недоступного среднему человеку без медицинской страховки. И почти все они могут быть получены только по рецепту врача, то есть при условии обязательного дорогостоящего визита к специалисту.

Счета адвокатов могут довести до грани разорения даже американского президента — вспомним супругов Клинтонов, которые объявили сбор средств на оплату своих многочисленных судебных тяжб.

Банки настолько уверенно держат в своих руках работающего американца (он ведь вынужден сначала выплатить почти весь процент по займам на покупку дома и автомобиля, а уж только потом может начать выплачивать основной долг), что даже не утруждают себя открывать ему двери в те часы, когда он кончает работу, — все закрываются в 3 часа дня.

И всё же грабительские успехи этих четырёх монополий меркнут рядом с тем, чего удалось добиться СТРАХОВОМУ БИЗНЕСУ.

Свободный рынок, по определению, есть место, где свободный продавец встречается со свободным покупателем. Каждый из них волен купить или не купить, продать или не продать товар или услугу за оговариваемую цену. Состязательный ум строго следит за сохранением этой свободы и громко протестует, когда её ущемляют. Если человеку или предприятию мешают свободно торговать продуктом своего труда, это вызывает в Америке единодушное осуждение.

Ну, а что получится, если мы запретим человеку не покупать?

— Как это? — спросит американец с недоумением. — Как можно \"запретить мне не покупать\"? Такого не бывает. Покупая, я всегда остаюсь свободен.

И используя эту наивность, прикрываясь словом \"покупать\", уравнительный принцип сумел просочиться в американскую экономику с тыла. Зная, что слово \"социализм\" в США крайне непопулярно, уравнители-демократы всюду проводили свои реформы под \"рыночной\" личиной. И они нашли для этого великолепный инструмент, танк, таран: страховой бизнес. За последние три десятилетия страховой бизнес превратился в гигантского Троянского коня, внутри которого уравнительный социализм проник на свободный рынок и теперь пожирает Американскую экономику изнутри.

Всё это началось примерно 30 лет назад, в правление президента Линдона Джонсона, обещавшего построить так называемое \"Великое общество\" (\"Great Societу\"). В 1965 году была, наконец, осуществлена давнишняя мечта демократов — подписан закон об учреждении Программ медицинской помощи престарелым, увечным и обездоленным (Medicare и Medicaid). Казалось бы: что можно было возразить против этого гуманного и благородного акта? Обращаясь к бывшему президенту, Гарри Трумэну, который пытался провести в жизнь этот закон ещё в 1948 году, Джонсон сказал: \"Может быть, только вы, президент Трумэн, можете понять, как счастлив и благодарен я за сегодняшний день\".2

Когда государство принимает на себя какую-то важную общественную функцию, изымая её из действия рыночной структуры, эта мера считается шагом в сторону социэлизма. Американские законодатели знают, что социзлизм опасен, неэффективен и непопулярен в Америке. Чтобы сгладить неприятный социалистический оттенок нового закона, решено было соединить его с эффективным рынком. Нет, мы не будем создавать государственную сеть больниц и клиник для бедных и престарелых. Мы создадим гигантское страховое общество, которое будет получать деньги за счёт налогообложения и оплачивать медицинские счета больниц и врачей, берущих на себя лечение неимущих.

Вводимые законы не казались поначалу опасными дзже стороннику состязательного принципа. Ведь на рынке останется множество страховых компаний, они будут конкурировать между собой, и это удержит цены на нормальном уровне. В 1960-е годы стоимость медицинской страховки была относительно невелика, поэтому общенациональный налог на покупку этого вида услуг не выглядел пугающим.

Но, как и следовало ожидать, этот рыночно-социалистический гибрид начал превращаться в ненасытного дракона уже с первых дней своего существования. За пять лет (1966–1971) цены на медицинское обслуживание возросли на 40 %, а на пребывание в госпитале — на 70 %.3 До 1965 года Федеральное правительствотратило на медицинское обслуживание 4,8 % бюджета или 5,2 миллиарда долларов, а в 1969 — уже вдвое больше.4 Всего за четверть века (с 1950 по 1977) государственные расходы на медицинское обслуживание возросли с 12 миллиардов до 160.5

Однако учреждение государственных Программ медицинской помощи было только началом. Всё же оно потребовало введения дополнительного налога, что вызывает естественное сопротивление и недовольство. Лисий социалистический ум продолжал искать новых возможностей в богатом рыночном курятнике. Вот например: как лечить людей, не достигших ещё 65 лет, продолжающих работать, но не имеющих денег на дорогое лечение? Опять вводить дополнительный налог? Но избиратель может взбунтоваться. А почему бы не обязать предпринимателей покупать медицинскую страховку для своих работников на свободном рынке? Предпринимателей никто жалеть не будет. А то, что они вынуждены будут из-за этого поднять цены на свои товары, мало кто заметит.

Дальше — больше. Тысячи людей попадают каждый год в автомобильные аварии, их привозят в больницы с различными травмами и ранениями. И среди этих пациентов непременно будут такие, у которых нет медицинской страховки. Кто оплатит их лечение? Государство? Штат? Опять новое налогообложение? Но зачем? Мы выпустим закон, обязывающий каждого автомобилиста покупать страховку на лечение тех несчастных, которых он когда-нибудь может сбить своим автомобилем.

И самих врачей мы заставим покупать страховку против иска за неправильное лечение.

И владельцев маленьких бизнесов обяжем иметь страховки от несчастных случаев, которые могут случиться с их клиентами. Поскользнётся старушка в супермаркете, сломает бедро — плати страховка! Другая облила себя горячим кофе в ресторанчике, и добрые присяжные присудили ресторанную корпорацию выплатить ей сколько-то миллионов — от этого тоже нужна теперь страховка.

За последние десятилетия тысячи мелких бизнесов вынуждены были закрыться, ибо не имели возможности платить неудержимо растущие страховые премии. А там, где закрываются мелкие бизнесы, конкуренция ослабевает и крупные могут гораздо быстрее повышать свои цены.

Знаменитый защитник американского потребителя, Ральф Надер, в своей книге \"Как победить в страховой игре\" приводит следующие цифры: в 1990 году американцы заплатили страховым компаниям 406 миллиардов долларов. (Это вдвое больше, чем 1981 году).6 Средняя американская семья платит ежегодно около 3000 долларов страховки непосредственно и около 4500 долларов в скрытом виде — переплачивая за товары и услуги тех фирм, которые вынуждены покупать различные виды страховок. Это составляет около 12 % всех семейных расходов, то есть, для многих семей, превышает подоходный налог.7

К сожалению, название книги Надера таит в себе самообман, в плену которого оказались многие американцы. Победить в страховой игре невозможно. Мы выданы страховым гигантам с руками и ногами, с головой и потрохами. Ибо страховой бизнес — единственный сектор американского рынка, который утратил право называться \"свободным\". Если \"добросердечные\" законодатели заставляют нас покупать какой-то товар, наша свобода уничтожена. И цены неизбежно и неудержимо будут лететь только вверх.

Конкуренция действует повсюду, но только не в сфере страхового бизнеса. От иностранной конкуренции он защищён законами, запрещающими иностранным страховым компаниям оперировать в Америке. От внутренней конкуренции страховые компании защищены законом, запрещающим другим финансовым организациям (например, банкам) продавать какие бы то ни было виды страховки.8 И самое главное: страховой бизнес изъят из-под действия антитрестовского законодательства.9 По идее, расценки должны регулироваться государственным учреждением, которое называется Insurance Services Office и штатными комиссиями. Но как можно вкручивать мозги государственному чиновнику, помнит любой советский экономист, выбивавший в своём министерстве нужные цифры плана, \"расценки\" и прочие \"показатели\".

Эндрю Тобиас, в своей книге \"Невидимые банкиры\" приводит много интересных данных о манипулировании финансовой отчётностью, намного превзошедшем советские трюки. Например, страховая компания Сэйнт-Поль доложила, что в 1975 году она потеряла деньги на страховке от исков за неправильное лечение, но когда исследователи проверили цифры, выяснилось, что компания за этот период собрала с застрахованных врачей 52 миллиона, а выплатила компенсаций только 6 миллионов долларов. Та же компания за годы 1975-78 собрала с застрахованных клиентов 415 миллионов долларов, а выплатила компенсаций 78 миллионов.10 Ещё 87 — невероятно раздутых — миллионов пошло на административные расходы. Но оставшиеся 250 миллионов не будут фигурировать как доход компании. Они могут быть названы \"расходы на расширение фонда надёжности\". О том, сколько было получено денег от вклада этих миллионов в различные ценные бумаги, вообще никто не упоминает.

Директор Страховой комиссии штата Флорида заявил в своей речи, что \"регулирование страховых компаний во Флориде — это миф, иллюзия. У нас нет возможности выяснить размеры доходов страхового бизнеса\".11

Директора страховых компаний\"…отвечают только самим себе. Они стремятся наращивать бизнес, не уменьшать его. Можно было бы ожидать сдерживающего воздействия со стороны рынка… Но стоимость страховки оценивать крайне трудно и потребитель не может отличить одну компанию от другой\".12

Опасность раковых заболеваний состоит в том, что организм человека \"не опознаёт\" клетки рака как чужеродные, не вступает с ними в борьбу, ибо они научились притворяться \"своими\".

Опасность сегодняшнего страхового бизнеса в том, что американская рыночная структура не опознаёт его антирыночной сути, не имеет аппарата ограничения его болезненного роста и пребывает в иллюзии, что это нормальная ветвь экономической деятельности государства.

Там, где у потребителя нет выбора \"купить или не купить\", рынок кончается. Страховой бизнес превратился в удобную скрытую форму налогообложения. Но если обычное налогообложение избиратель может как-то регулировать, оказывая давление на законодателей, скрытое страховое налогообложение он регулировать не может. И оно будет расти неудержимо каждый год.

Угроза усугубляется тем, что такое положение оказывается выгодным и политическим, и экономическим лидерам страны. Страховые компании в большинстве своём принадлежат различным финансовым гигантам, являясь наиболее доходными звеньями в их структурах. Штатные коммиссии, которым надлежит регулировать страховой бизнес, сплошь и рядом состоят из людей, которые владеют акциями страховых компаний или занимали в них высокие посты и часто возвращаются обратно на свои доходные должности.13 Захотят ли они портить отношения со своими будущими работодателями?

Политики получают возможность уворачиваться от реального решения тех или иных социально-экономических проблем, подсовывая страховой бизнес как якобы рыночный выход из положения.

Например, сенатор Кеннеди, в союзе с Американской ассоциацией врачей, уже много лет пытался провести закон, по которому ВСЕХ предпринимателей обязали бы покупать медицинскую страховку для своих работников. А президент Клинтон наложил вето на законопроект, устанавливающий потолок для размера исков против врачей за неправильное лечение, что, естественно, подняло ещё выше размеры соответствующей страховки для врачей.

Страховой бизнес в Америке давно приобрёл главное свойство социалистического предприятия: полную свободу от требований рынка. Однако, при этом, он не утратил главное свойство предприятия рыночного: стремления получать максимальный доход. Поэтому он и превратился в опасную опухоль, высасывающую здоровые соки из рыночного организма страны.

Америка — единственная страна индустриального мира (не считая Южной Африки), где не существует Общенациональной системы здравоохранения. Когда снова и снова вспыхивают жаркие дебаты по этому вопросу, противники кардинальных реформ извлекают жупел социализма. Но они при этом не замечают, что Американская медицина давно уже сумела выстроить для себя крепкую социалистическую раковину. Одна створка этой раковины— страховой бизнес, вырвавшийся из трудной рыночной борьбы в спокойную гавань социалистической монополии, что позволяет ему благодушно смотреть на неудержимый рост цен на медицинское обслуживание (ему ведь, за исключением некоторых частных случаев, чем выше — тем лучше: будет повод обратиться в надзирающие комитеты за разрешением на очередное поднятие расценок). Другая створка — система Медикера и Медикейда, которая без споров оплачивает счета врачей и больниц социалистическими — то есть взятыми у нас — деньгами, которых чиновникам, выписывающим чеки, совсем не жалко.

В страховом бизнесе занято около двух миллионов человек. То есть, вдобавок к дорогому медицинскому обслуживанию, мы должны содержать на высоких окладах два миллиона человек, не производящих никакой полезной работы.

Чем грозит стране этот неудержимый рост цен на страховку? И можно ли что-нибудь сделать, чтобы остановить его? И знаем ли мы в истории другие примеры подобного искажения рыночной деятельности?

Последний вопрос парадоксальным образом возвращает нас к сравнению сегодняшней Америки с Древним Римом. Ибо и там политико-экономическая ситуация привела к возникновению диковинной, дотоле невиданной фигуры: откупщик.

Сбор налогов в Древнем Риме был тоже делом нелегким. Нечестные чиновники присваивали себе солидную часть собираемого, народ уклонялся от уплаты как только мог, а если становилось невмоготу, начинал бунтовать. Передача сбора налогов в руки частного лица, с одной стороны, обещала большую эффективность, с другой, переносила гнев населения с правителя на откупщика. Он уплачивал в государственную казну требуемую сумму, а государство отдавало ему право собирать с подданных тот или иной налог. И уж он собирал на совесть! Ибо собирал теперь в собственный карман. Защиты от него не было и жаловаться на него никто не мог. Он покупал у верховной власти монопольное право на сбор налога и пользовался её доверием и покровительством.

Примерно такую же роль выполняет страховой бизнес в сегодняшней Америке. Ибо все формы обязательного страхования — это скрытое налогообложение, которое политики не смогли бы провести обычным законодательным путём — избиратель взбунтовался бы. Когда же налогообложение оформлено в виде покупки страхового полиса, мы остаёмся при иллюзии, что происходит обычная купля-продажа на свободном рынке.

Нас обмануть нетрудно. Но не наш кошелёк. Он делается тоньше и тоньше с каждым годом. Замечено, что по уровню сбережений на человека Америка скатывается всё дальше и дальше вниз. Тридцать лет назад американец, имевший работу, мог содержать семью в приличном достатке. Сегодня и двое работающих должны трудиться очень напряжённо, чтобы сводить концы с концами. В1998 году американцы впервые потратили больше, чем заработали то есть не сделали никаких сбережений, а залезли в долги ещё больше.

Под гнётом неконтролируемых налогов, вводимых по каналам принудительного страхования, первыми будут гибнуть самые трудолюбивые и самые законопослушные граждане. Ибо именно они будут стараться из последних сил честно оплачивать страшные медицинские счета и страховые полисы. То есть самые здоровые клетки общества окажутся первыми жертвами этой финансовой саркомы. Но в конечном итоге, рано или поздно, болезнь станет ощутимой и для всего общества в целом. И последствия этого процесса предсказать невозможно.

Нет, мы не будем отыскивать в грядущих десятилетиях американской истории нового Суллу, проскрипции, восстание Спартака, Катилину, Юлия Цезаря, Калигулу, Нерона. Но если наблюдаемые сегодня процессы будут продолжаться, политический кризис неизбежен. Уменьшение процентного числа высоковольтных ослабляет способность нации предвидеть приближение опасности, а победы уравнительных идей ослабляют влияние высоковольтных на жизнь общества — и тогда близорукость низковольтного окрашивает всю политическую и общественную деятельность.

Большинство исторических катастроф приходит внезапно.

Весной 1914-го года европейцы не предчувствовали, что этот год принесёт начало войны, которая разрушит весь старый порядок и унесёт миллионы жизней.

И подданные Российской империи, встречая новый 1917-ый год и подумать не могли, что следующий Новый год они будут встречать под властью большевиков.

И американские биржевики летом 1929-го года не поверили бы, если бы им сказали, что в ноябре-декабре многие из них пустят себе пулю в лоб или выбросятся из окна.

Скорее всего и в этот раз надвигающийся кризис начнётся с биржевой катастрофы. И правительство, и население Соединённых Штатов так перегружены долгами, что рано или поздно (думается, около 2020-го года) тяжесть этих долгов прорвёт плотину Федерального резерва и других предохранительных финансовых сооружений, выстроенных высоковольтными хозяевами вещей после катастрофы 1929-го года.

Следующим неизбежным этапом будет вручение диктаторских полномочий правящему президенту или какому-нибудь популярному генералу. Ибо только военное положение сможет усмирить хаос, который начнётся в стране. С какой мерой жестокости будет восстанавливаться порядок, какими индивидуальными свободами придётся пожертвовать, дойдёт ли дело до отпадения отдельных штатов, до гражданской войны, или ограничится серией разрозненных бунтов — всё это в огромной мере будет зависеть отисторических случайностей, от личности диктатора, от международной обстановки. Но при всём этом угроза перерождения Американской республики в Американскую империю близка, реальна, психологически убедительна, исторически логична.

Мировая история не знает примеров, когда бы демократическое правление удержалось дольше трёх веков. Единственное исключение — Швейцария. Но она потому и является исключением, что с самого начала отказалась от внешнего расширения и строго ограничила иммиграцию чужеродных элементов. Все остальные знаменитые республики — Афины, Рим, Флоренция, Генуя, Венеция, Псков, Новогород — просуществовали не более 250 лет, после чего они либо перерождались, либо утрачивали силу и подчинялись иноземным завоевателям.

Неизбежность этого процесса связана с тем, о чём уже было сказано выше: демократия дорога и нужна в первую очередь высоковольтным. Когда же состав населения в стране меняется, когда притекающие извне массы изменяют процентное соотношение высоковольтных и низковольтных, последние начинают использовать своё право голоса, для того чтобы любыми способами ограничивать, подавлять, унижать, даже уничтожать высоковольтных. И те оказываются перед простым выбором: спасать демократию или спасать себя, то есть искать защиты у сильной авторитарной власти.

Какой выбор сделают американские высоковольтные, остаётся пока неясным.

Но то, что они окажутся перед необходимостью этого выбора не позже 2020 года, очевидно уже сейчас.14 И тот факт, что на сегодняшний день так много высоковольтных в Америке страстно привязаны к уравнительным идеям, говорит лишь об одном: доведись им выбирать сегодня, они скорее выберут собственную гибель, чем расстанутся с верой в универсальную благотворность демократии — всегда, везде, навеки.

III-2. НОВЫЙ ЗАРАТУСТРА

Высоковольтные всех стран — образумьтесь!

Дочитав до конца мрачные пророчества предыдущей главы, читатель-оптимист может воскликнуть:

— Ну, и что же мы должны сделать, чтобы все эти предсказания не сбылись?!

И будет, по сути, прав. Ибо внутреннее чувство говорит ему, что в каждом человеке живёт искра свободы. А коли так — значит, всегда есть надежда на разрушение любой исторической предопределённости, на опровержение самых обоснованных прогнозов.

Оставим однозначные пророчества естествоиспытателям. \"Гелий обязательно поднимет дирижабль в воздух. Призма разложит белый свет на семь цветов радуги. Ракета вырвется из атмосферы, если достигнет нужной скорости\". Так пророчествует учёный, и мы уважаем его за то, что его пророчества сбываются.

Исторический мыслитель должен видеть свою задачу в другом. Он — дозорный на корабле, стоящий на носу и предупреждающий об опасности впереди. \"Рифы! Воронка! Мель! Пороги! Шторм!\" — сигналит он. А дальше уже всё будет зависеть от рулевых, от гребцов, от тех, кто натягивает паруса, выкачивает воду из трюма, сбрасывает баласт: расшифруют ли они его сигналы, захотят ли отбросить свои повседневные хлопоты и раздоры и дружно схватиться за вёсла, за штурвал, за канаты.

Какие же главные пороги видятся сегодня в выплывающем из тумана 21-ом веке?

В обозримой истории человечества самыми опасными были моменты перехода народов из одной технологической эры в другую. Правда, мы не знаем, как проходил переход от охотничьего периода к скотоводческо-кочевому. (Разве что в Библии отражён раздор между двумя братьями — охотником Исавом и пастухом Иаковом). Но уже переход из кочевого состояния в оседло-земледельческое изучен достаточно хорошо. И здесь мы видим, что повсюду первые великие империи — Египет, Китай, Рим — были окружены враждебными кочевниками. И эти кочевники не только нападают на оседлые народы, но и страдают от внутренних раздоров, и процесс оседания для всех них — галлов, германцев, визиготов, гуннов, арабов, монголов — сопровождался мучительными социальными и военными конфликтами.1

То же самое происходило и при переходе от оседло-земледельческой к индустриальной эре. Каждый народ преодолевал этот опасный порог с теми или иными потерями. Все революции, сотрясавшие европейские нации в период с 1789 по 1935 годы, были связаны с вступлением в индустриально-энергетическую эру. Паровая машина и электрический генератор настолько меняли всё привычное устройство жизни, что социальные катаклизмы оказывались неизбежны. То же самое происходит сегодня с народами Азии, Африки, Латинской Америки: индустриализация, революции, гражданские войны.

Страны, одолевшие раньше других опасный порог на входе в индустриальную эру, достигли известной стабильности. Однако стабильность эта недолговечна. Ибо на наших глазах, начиная с конца Второй мировой войны, человечество делает следующий шаг, входит в новую хозяйственно-технологическую эру — электронную. Бурное развитие электронной технологии проникает во все отрасли производства, в систему образования, в вооружение, в коммуникации, расшатывает привычные формы существования, неравномерно изменяет скорость всех общественных процессов, разрушает иерархию ценностей.

Наступление электронной эры — это и будет опаснейший порог для индустриально развитых стран в веке 21-ом. А параллельно и рядом десятки отставших народов будут переходить от оседло-земледельческого состояния к индустриальному. И некоторые, видимо, попытаются с разгона сразу ворваться и в эру электронную. Кровавые смуты, ждущие нас в веке 21-ом, не уступят веку 20-му. Так что историк-дозорный имеет достаточно оснований, чтобы издать сегодня громкий крик:

— Все наверх! Впереди — мощный шторм! Я слышу рёв воды на камнях! Оставьте все мелкие дела и споры — сейчас не до них!

Но кто может услышать его? Конечно, только тот, кто открыт предощущению угрозы. Кто способен заглядывать так далеко вперёд. Кто готов пожертвовать сегодняшним покоем и благополучием и кинуться к лебёдкам, канатам, парусам общественного корабля. То есть мы должны ясно отдавать себе отчёт, что предостерегающий голос могут расслышать только высоковольтные.

И что же им делать после этого? Попытаться объединиться? Но как? Как могут объединиться те, кто насквозь пронизан духом состязания? И состязания именно друг с другом. (Не с низковольтными же им состязаться!) Даже дар предвиденья распределён между ними неравномерно. Один предвидит на год вперёд, другой — на десять лет, третий — на длину собственной жизни, четвёртый — на жизнь поколений. Легко ли им будет сговориться между собой, расслышать друг друга?

На страницах этой книги высоковольтный представал, как правило, в виде жертвы несправедливых преследований и должен был вызывать сочувствие читателя. В таком контексте легко забыть, каким невыносимым, каким отталкивающим может быть высоковольтный в повседневной жизни. Как легко его энергия может устремиться целиком на утоление жажды стяжательства. Как много мы знаем примеров, когда гордое сознание своего превосходства оборачивалось властолюбием и тиранством, когда все силы неза-урядного ума использовались для плетения интриг, когда художественный дар тратился на пошлое фиглярство в угоду толпе. Вечное нетерпение, вечная жажда нового печёт высоковольтного гораздо сильнее, чем среднего человека, поэтому он нередко бывает ненадёжен в дружбе и любви, непредсказуем, неискренен, мечется от одного к другому, изменяет, злословит, предаёт.

Как часто низковольтный кажется нам человечнее, добрее, честнее в отношениях с собой и миром, серьёзнее относящимся к дару жизни. Недаром так часто поэты, писатели, пророки возлагают все надежды на \"простого человека\", на \"нищих духом\", и обрушивают изощрённые проклятья на знатных и богатых, на интеллигентов и образованцев, на фарисеев и саддукеев.

В истории уже наблюдались некоторые попытки сплочения высоковольтных поверх границ: монашеские и рыцарские ордена, масонские общества, студенческие братства. Но все эти формы объединения оказывались возможны лишь до тех пор, пока они оставались сугубо аполитичными. Как только политика вторгалась в жизнь этих сообществ, наступал скрытый, а потом и явный раскол. И на многих примерах можно видеть, что линия раскола проходила всё по той же грани — грани, отделяющей уравнителей от состязателей.

Всё это, в известной мере, возвращает нас к началу книги, к первой главе. Если мы верим, что только соединённые, усилия высоковольтных, преодолевающие границы между странами, эпохами, языками, могут спасти нас от надвигающихся катастроф, то представляется судьбоносно важным ослабить главную причину их внутреннего раскола — разницу между уравнительным и состязательным видением мира и человека. Снова и снова должен исторический мыслитель обнажать суть их разногласий, показывать, что они коренятся не в глупости, жадности и злобе оппонента, а в антиномической разнице умственного склада. Снова и снова следует призывать к поискам мостов, переправ, бродов через поток разделяющий уравнителей и состязателей, хозяев знаний и хозяев вещей. И делать это нужно не только на чисто политических вопросах, но на самых разных аспектах общественной жизни, на конкретных, преходящих задачах и на вечных проблемах науки, искусства, морали, религии.

Вот, наугад, несколько \"спорных территорий\", где-уже сегодня можно было бы \"остановить боевые действия и сесть за стол переговоров\".

1. О сострадании и чувстве вины

Нет никакого сомнения в том, что уравнитель гораздо более чуток к укорам совести, чем состязатель. Веря в безграничные возможности разумного устройства жизни на Земле, он склонен преувеличивать значение своего участия в общественной и поли-тической жизни. Он в большей мере открыт чувству сострадания, и оно порой причиняет ему такую боль, что он начинает хвататься за любые способы защиты от этой боли.

А что может быть лучше, чем найти виновников творящихся на свете злодеяний?

И он подсознательно тянется к твёрдой системе представлений, которая объясняла бы ему, что в страданиях человечества виноват кто-то другой — не он. В зависимости от эпохи и обстоятельств это окажутся еретики или, наоборот, иезуиты, крепостники или франкмасоны, империалисты или коммунисты, шовинисты-мужчины или распоясавшиеся феминистки, даже жиды или христиане.

Как писал в своей автобиографии Чеслав Милош, \"сильнейший союзник любой идеологии — чувство вины\".2

О том же самом, но более резко, говорил Бердяев:

\"Нравственный пафос социализма есть смесь ложной чувствительности и аффектированной сострадательности с жестокостью и злобной мстительностью. Сентиментальность часто ведёт к жестокости. Это — закон душевной жизни\".3

И уж совсем уничтожительно изображает тот же феномен Ницше:

\"Ах, где в мире творились большие глупости, как не у сострадательных? И что в мире причиняло большие страдания, как не глупости сострадательных?\"4

Однако на всё это уравнитель может возразить своему вечному оппоненту:

— Ты занимаешься по сути тем же самым — глушишь боль сострадания. Но ты пытаешься заливать этот огонь чувством правоты. Страдания других людей так же задевают тебя, как и меня. Но ты начинаешь взвешивать страдания других, калькулируешь (как будто это возможно взвесить и подсчитать!) и предпринимаешь правильные, по твоим понятиям, действия, которые должны, как тебе кажется, причинив страдания одним, уменьшить суммарный груз страданий в мире. Беда лишь в том, что это наполняет тебя чувством правоты. Ты забываешь, что правильность не равна правоте. Правильность не отменяет греха — причинения страданий другому существу. Твоё самодовольство и уверенность — вот, что непростительно и отвратительно мне в твоём подходе.

И честный состязатель должен будет признать, что это обвинение куда как часто оказывается справедливым.

2. О справедливости

Справедливо ли, что один вырастает двух метров ростом, а другой едва дотягивает до полутора? Справедливо ли, что у одного есть музыкальный слух, а у другого — нет? Справедливо ли, что один может гнуть пятаки, а у другого едва хватает сил поднять портфель с книгами?

Мы не ждём от природы справедливости в раздаче даров. Справедливость — это наше занятие. И мы не всегда в нём преуспеваем. Например, в каких-то видах спорта мы догадались развести атлетов по разным весовым категориям, и теперь у нас боксёры, штангисты и борцы могут состязаться с соперниками, которые им по силам. И автомобильные гонки устраиваются между гонщиками, сидящими в машинах примерно одинаковой мощности. И в шахматах, в бридже, да и во многих видах лёгкой атлетики существуют разряды, уровни, ступени, так что участники могут испытывать свои силы, состязаясь с теми, кого у них есть шанс победить и, может быть, перейти в более высокий разряд. А вот в волейболе и баскетболе справедливости до сих пор нет, ибо высота сетки и баскетбольного кольца всюду одинакова, и таким образом низкорослые практически выброшены из этих видов спорта.

То же самое и с разницей между высоковольтным и низковольтным. Не мечтайте, уравнители, что вам удастся покончить с этой \"несправедливостью\". Говорить низковольтному, что он способен в умственном состязании сравняться с высоковольтным, это и есть самая большая несправедливость. Это всё равно что сказать боксёру весом в 60 кг, что он может выйти на ринг против тяжеловеса и победить. И отбросьте чувство вины за свои врождённые преимущества. Вы платите за них каждый день очень высокую цену. Ваша жажда свободы гораздо острее, а потому любая мера неволи причиняет вам гораздо большее страдание, чем остальным. Ваша память сильнее, безжалостней — а потому вам никуда не деться от всех стыдов и унижений прожитой жизни. Ваш взгляд проникает далеко вперёд — а потому ужас смерти всегда в десять раз ближе к вам, чем к низковольтному. Если бы исследовать статистику психических расстройств и самоубийств, уверен, высоковольтные и здесь сильно обошли бы низковольтных.

После этого посредник должен повернуться к состязателям и обратиться к ним с такой примерно речью:

— А вы, в своём азарте, не поддавайтесь тому соблазну, которому вы уже так много раз поддавались на протяжении мировой истории: соблазну введения сословных барьеров. У нас нет и никогда не будет иного инструмента для определения числа талантов, вручённых человеку при рождении, кроме испытания их в жизненной борьбе. Как тысячи бегунов, собранных на старте марафонского забега, неотличимы до хлопка стартового пистолета, так и младенцы в кроватках должны быть неотличимы для социального планировщика.

Конечно, ваш вечный оппонент — уравнитель, — призывая к усиленным занятиям с отстающими школьниками, по сути пытается не уравнять условия старта, а подвезти на автомобиле отставших бегунов — ибо забег уже давно идёт. Но и вы, ссылаясь на потенциальные возможности детей, рождённых от высоковольтных, и призывая создавать им особые условия для достижения командныхпостов в обществе, по сути наносите ущерб и обществу, и им. Всюду, где вводилась наследственная принадлежность к той или иной касте, сословию, классу, правящий слой очень скоро приходил в упадок, переполнялся избалованными лежебоками и самонадеянными остолопами, которые не могли управлять достойно не только другими людьми, но и собственной жизнью.

3. Об уроках истории

За исключением 20-го века, противоборство между низковольтным и высоковольтным редко можно обнаружить в мировой истории в чистом виде. И всё же есть один признак, который безошибочно укажет нам: в этой стране, в эти годы началось победное наступление низковольтных. Признак этот — резкое обострение нетерпимости к какой-то группе населения, массовые изгнания, внутренний террор.

Примечательны здесь два момента: а) удар, как правило, направлен на группу населения, заметно обогнавшую остальных в какой-нибудь сфере хозяйственной деятельности; б) после подавления или изгнания этой группы наступает заметное ослабление и обеднение страны.

В конце 13-го века евреи доминаровали в финансовых операциях Средневековой Европы. Когда Англия изгнала их в 1290 году, в стране началась заметная разруха, характеризовавшая царствование первых двух Эдуардов. Одно за другим следовали поражения в войнах с Шотландией и Францией.

В начале 14-го века Франция попыталась последовать примеру англичан, но вскоре была вынуждена вернуть евреев обратно. Зато в эти годы французский король Филипп Красивый отыгрался на другой успешной группе — ордене Тамплиеров, которых он предал суду по обвинению в ереси, подверг пыткам, казням, конфискациям. Вечно пустовавшая королевская казна хорошо пополнилась имуществом Тамплиеров, но Франция не выиграла ничего: в последующие десятилетия начинается упадок, французская армия, несмотря на численное превосходство, терпит поражения в войне с Англией (Столетняя война, 1337–1453), эпидемия чумы производит такое страшное опустошение, какое возможно лишь в стране ослабленной и обессиленной.

В Испании начала 17-го века общины морисков (потомков мусульман, принявших крещение) процветали и вызывали повсеместную зависть. Хотя они были обложены тяжёлыми налогами и стеснены всякими ограничениями, \"разведение риса, хлопка и сахарного тростника, производство шёлка и бумаги находились почти исключительно в их руках\".5 И этих-то полезных подданных, насчитывавших около миллиона человек, королевский указ 1609 года обрёк на поголовное изгнание. Их травили и убивали по дорогев порты, грабили и убивали на правительственных кораблях на пути в Африку, они умирали от голода и жары в африканской пустыне. Последовавшее двухвековое обеднение и ослабление Испании (поражения в войнах с Францией, утрата Португалии) нельзя, конечно, объяснять тем, что она не могла обойтись без морисков. Но слишком много в её истории этого периода говорит о победе низковольтных: изоляция от внешнего мира, разгул инквизиции, усыхание наук и искусств.

Во Франции Людовика XIV отмена Нантского эдикта и массовые изгнания гугенотов (1685) \"лишили королевство четвёртой части населения, разорили торговлю и ослабили государство во всех частях… Промышленность перешла в руки иностранцев, отчего их государства разбогатели… и покрылись новыми городами\".6 За этим последовали поражения в Войне за испанское наследство (1701–1713), потеря Гибралтара, Менорки, Ньюфаундленда.

До сих пор писание книг по истории традиционно находилось в руках уравнителей. При анализе исторических событий — и без того порой головоломно запутанных — нужна была хоть одна постоянная величина. И за эту величину, за единицу измерения сил, действующих в историческом противоборстве, была выбрана отдельная человеческая личность: всегда якобы равная по силам сама себе, любому соотечественнику и любому представителю другого племени. Каким образом при этом маленькие сплочённые армии побеждали противника, превосходившего их в два, три, пять раз, как маленькие города-республики становились богаче и сильнее огромных империй, оставалось и остаётся неясным.

Думается, если бы уравнители снизошли и попытались приложить к загадкам мировой истории взгляды состязателей на природу человеского неравенства, мог бы возникнуть интереснейший диалог и даже, не исключено, — новое направление в историографии, которое решилось бы учитывать вечное противоборство между высоковольтными и низковольтными, кипящее под поверхностью исторических событий.

4. О евреях и антисемитизме

Невероятные успехи евреев во всех сферах научной, художественной, финансовой деятельности не могут, мне кажется, быть объяснены ничем другим, кроме того, что этот народ — по традиции, и по необходимости — так бережно относится к своим высоковольтным. Всякая крупица таланта в еврейском ребёнке ценится, развивается, поддерживается родителями и общиной с первых же шагов. Отсюда и вырастает эта блистательная череда мыслителей, поэтов, музыкантов, режиссёров, финансистов, художников, а теперь — и воинов, именами которых так густо насыщена еврейская история.

После взятия Иерусалима римлянами в 70 году по Р.Х., в сущности, начался второй еврейский исход — но теперь не в пространстве, а во времени. Не землю обетованную отправились они тогда искать, но встречи с Мессией в неведомой точке вечности. И идут своим уникальным путём до сих пор. А когда народ в походе, он больше ценит тех, кто способен вести его, кто способен \"предвидеть и предусматривать\" — то есть высоковольтных. И это значит, что все абстрактные ценности — вера, знание, честность, верность, талант будут обладать в среде такого народа гораздо большей весомостью.

В этом преобладании у еврейского народа черт, свойственных высоковольтным, таится, мне кажется, и объяснение загадки антисемитизма. Низковольтный испытывает априорное недоброжелательство к высоковольтному, а когда видит, как почитаются ценности высоковольтных в еврейской среде, становится антисемитом. Способность \"предвидеть и предусматривать\" он объявляет хитростью и коварством, а преданность религиозным традициям — неблагодарностью к приютившей их стране.

Примечательно, что как только высоковольтные захватывают командные высоты в государстве, антисемитизм исчезает из государственной политики: Польша 16-го века, Англия середины 17-го века, Голландия 18-го, Америка 19-20-го демонстрируют замечательную терпимость по отношению к еврейскому населению. И наоборот, наступление низковольтных в общественной жизни всегда будет сопровождаться погромами и преследованиями евреев.

Все другие объяснения антисемитизма представляются частными и неубедительными. Популярно, например, представление, будто антисемитизм зародился в Средневековой Европе, потому что евреи занимались ростовщичеством и христиане, которым религия запрещала одалживать деньги под проценты, их ненавидели за это. Но христианские банкиры Флоренции, Генуи, Ганзейских городов, все эти Медичи и Фугтеры, спокойно обходили религиозные запреты, занимались всеми видами финансовых операций ничуть не меньше евреев. В евреях бесило другое: то, что верность родственникам и соплеменникам у них была так сильна, что они могли осуществлять международные финансовые операции; в эпоху, когда любая пересылка денег требовала мощного вооруженного отряда для охраны от бандитов, бедно одетый еврейский посланец мог дойти от Рима до Парижа и принести записку, а то и устное распоряжение от одного еврейского банкира другому, и требуемая сумма денег вручалась указанному лицу тихо и незаметно.

Другое популярное объяснение: богатство евреев, которое часто кажется необъяснимым их соседям. Но если бы это было так, на чём же тогда вырастал антисемитизм в Польше и России 19-го века, где евреи были бедны и бесправны, подвергались постоянным преследованиям, должны были жить в черте оседлости? Завидовать им было невозможно. Но оставалась их упорная и непостижимаявера в невидимого Бога, их поклонение книгам, написанным тысячи лет назад, их вера в пророков прошлого и ожидание будущих пророков — то есть непостижимая способность вырываться из \"здесь и сейчас\", главная отличитильная черта доминирования высоковольтных. И против этой черты и накипала инстиктивная ненависть низковольтных.

Уравнитель верит, что с антисемитизмом можно бороться путём разъяснений и уговоров. Состязатель считает, что важнее как следует вооружить Израиль и быть готовым всегда придти ему на помощь в минуту опасности. Но грозная и печальная правда состоит в том, что ни просвещение, ни вооружение не смогут покончить с антисемитизмом. До тех пор пока в еврейском народе живёт эта уникальная тяга к надличному, к нездешнему, к манящему зову свыше, она будет тяготить низковольтного и прорываться вспышками ненависти каждый раз, когда начнётся отступление высоковольтных на каком-то участке вечной исторической битвы.

5. О собственности

\"Продай имение твоё и раздай нищим, — говорит Христос. — И приходи и следуй за Мною\" (Матфей, 19:21).

Никогда этот высокий призыв не перестанет будить высокий отклик в человеческом сердце. Ибо для тонкой, чувствительной души собственность — это тяжкое бремя, и желание избавиться от него может утихать надолго, но никогда не умрёт совсем.

Всякий, кто чем-то владеет, виновен — по высокому счёту — перед тем, кто не владеет ничем. Всякий, кто владеет и любит своих близких, всегда будет разрываться между любимыми — кому и сколько помочь, кому и сколько \"раздать из имения своего\". Никогда в людях не исчезнет мечта избавиться от этой вины, устроить свою жизнь без бремени собственности. Каждое общество создавало какие-то институты, в которых человек, бегущий от этой формы ответственности, находил убежище. Монастыри и отшельничьи скиты, ордена нищенствующих братьев, фаланстеры, коммуны, кибуцы — все они возникали как отклик на эту неумирающую мечту человеческой души.

И честный состязатель должен смириться с этим высоким зовом. Он должен быть готов к тому, что любое продуманное общественное устройство будет включать в себя некий оазис, в котором законы рынка будут невластны. Диоген в бочке, Святой Франциск, Лев Толстой, Махатма Ганди должны иметь свой приют в этом мире — иначе мир наш сильно поблекнет и обеднеет.

Но и уравнитель должен помнить, что высокий призыв — не каждому по силам. Что \"много званых, но мало избранных\". Что если бы Марта уселась рядом с Марией у ног Учителя и стала слушать Его, некому было бы зажечь огонь в очаге, приготовить ужин, постелить постели на ночь. Марту и Марию нельзя примирить по законам справедливости. Между ними нельзя поставить знак равенства, они обе занимают своё необходимое место в мире, они нужны миру такими, какие они есть: разные и незаменимые каждая в своей роли. И всегда в голосе Марии будет звучать самозабвенный восторг избранницы, а в голосе Марты — тихая жалоба труженицы. Но родными и любящими они смогут остаться лишь в том случае, если у них будет общая любовь к Учителю.

6. О богатых и бедных