– Когда Дрейк узнает про сегодняшнее, мне все равно придется уехать. Ну, спокойной ночи, Гарольд, и не пейте больше шампанского. Ложитесь спать.

Она затворила дверь, и Эссекс остался один со своими мыслями о ней.

Кэтрин медленно спустилась по главной лестнице. Ей было жарко, и в то же время она чувствовала, что внутри у нее все дрожит. Она не знала, что тут виной – шампанское или непонятная злость, которую в ней вызывал Мак-Грегор. Ей захотелось выйти на улицу, на холод. Падающий хлопьями снег сразу умиротворил ее, но она решила не входить в дом, пока не успокоится совсем. Она перешла набережную и остановилась у парапета над рекой. Облокотившись на свежий, еще не примятый снег, она устремила взгляд на замерзшую реку, всю в отсветах кремлевских огней. Ее все еще лихорадило; она набрала в горсть снегу и стала тереть себе лицо. Вдруг она испуганно вздрогнула – чей-то голос за ее спиной сказал: – Что вы здесь делаете, Кэти?

Это был Мак-Грегор.

– Мак-Грегор, милый, – сказала она, выронив снежный комок. Она ухватилась за отвороты его пальто и почти припала к нему. Мак-Грегор был удивлен; волнение Кэтрин мгновенно передалось и ему.

– Вы вся в снегу, – сказал он и, сняв перчатку, стал смахивать снег с ее волос, бровей, подбородка. Она не выпускала отворотов его пальто и тянула, тянула его к себе, так что, в конце концов, он не выдержал и схватил ее за плечи. Он слышал, как глубоко и прерывисто она дышит.

– Милый Мак-Грегор. Милый, милый Мак-Грегор, – сказала она так тихо, что он едва услыхал. Он не знал, что делать. Мокрый мех шубки на мгновение отрезвил его, он уже хотел ее выпустить, но тут она взяла его руки, тихонько засунула их под шубку и положила на свои теплые плечи. Потом она снова прижалась к нему, подставила ему свое лицо, свои широко открытые влажные глаза и сказала еще раз: – Милый Мак-Грегор. – Он наклонил голову, ища губами ее губы. Ей было неловко стоять, но она все прижималась к нему, ласково и нежно. Дыхание их слилось, и Мак-Грегор потерял остатки самообладания.



ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ



На следующее утро Эссекс проснулся с приятным чувством уверенности, что Кэтрин покорена окончательно. Он даже был доволен, что отпустил ее и не стал злоупотреблять преимуществом своего положения. Правда, в Кэтрин еще чувствовалось какое-то сопротивление, но оно относилось не к нему, а к воплощенной в его лице английской дипломатии, которую она инстинктивно ненавидела, а это со временем пройдет. Раз уж Кэтрин должна войти в его жизнь, незачем портить их отношения неуместной спешкой. Кэтрин из тех, к кому требуется бережный подход. Одно ясно: при желании он уже сейчас мог бы назвать ее своей. Если ему все же придется уехать в Лондон, не повидав Молотова, она уедет вместе с ним. В этом Эссекс не сомневался.

Он позавтракал с Дрейком не потому, что ему это доставляло удовольствие, но потому, что Дрейка (как и некоторых лондонских болванов) следовало расположить в свою пользу. При данных обстоятельствах важно было заручиться расположением всего официального персонала – на случай, если беседа с Молотовым не состоится. Из этих соображений Эссекс с самого утра отправил депешу в Лондон, в которой объяснял свои действия и высказывал желание – именно желание, а не намерение – задержаться еще на несколько дней для подведения итогов. Он также поинтересовался текстом телеграммы Мак-Грегора, посланной в ответ на предписание выехать. К счастью, Мак-Грегор составил телеграмму в достаточно осторожных выражениях, и Эссекс благословил природную сдержанность шотландца.

Умиротворить Дрейка было задачей потруднее. Но Эссекс сумел в столь живых красках изобразить, как раздосадованы были русские его появлением на вчерашнем приеме, что Дрейк нехотя признал: да, пожалуй, эта затея имела некоторый смысл. На большее Эссекс и не надеялся, зная, что Дрейк все равно нажалуется в Лондон.

– Чего вы, собственно, хотите добиться от Молотова, Гарольд? – спросил его Дрейк за кофе. – Разве не ясно, что он намерен игнорировать все наши попытки найти компромиссное решение? Иначе – зачем бы он стал приглашать сюда этих азербайджанцев?

– А, да это просто кучка учителишек, – сказал Эссекс. Он искренно так думал, поскольку оказалось, что ни один из делегатов не слыхал, кто такой лорд Эссекс. Конечно же, это какие-то захудалые учителя. – Да, Молотов намерен игнорировать нас, но я, чорт побери, не намерен допускать это.

– Не вижу, как вы можете повлиять на его позицию.

– Молотов умен, – сказал Эссекс. – Он знает, что если я уеду отсюда, ни до чего не договорившись, дело примет характер открытой борьбы. А русские такие горячие приверженцы ООН, что не захотят стать первой страной, которая заслужит ее осуждение. Они постараются по возможности избегать нас, но в какой-то момент это может стать опасным, и Молотов это знает.

Дрейка, однако, не так легко было провести.

– Вас это гораздо больше волнует, чем Молотова, – сказал он.

Дрейк спешил воспользоваться одним из тех редких случаев, когда можно было говорить начистоту. Эссекс сейчас вынужден был занимать оборонительную позицию, и это давало Дрейку большие преимущества. – Думаю, что он сейчас чувствует себя довольно уверенно, и вы его не собьете, Гарольд.

Эссекс почувствовал, что его миссия действительно близка к провалу, раз он должен терпеть такое от Дрейка, но, тем не менее, стерпел.

– Милый Френсис, вы меня еще не знаете, – сказал он.

– Может быть, может быть. – Дрейк из великодушия не стал спорить. Но он решил использовать удобную минуту, чтобы затронуть другой вопрос. – Я лично считаю, Гарольд, что вы здесь оказались в невыгодном положении.

Эссекс посмотрел на него удивленно.

– Да, да, вам было бы легче, если бы вы привезли с собой настоящего помощника. Очень неудачный выбор – этот ваш Мак-Грегор. Я уверен, что он не столько помогает вам, сколько мешает. Ваши трудности в переговорах с русскими в значительной мере зависят от того, что вам нехватает хорошо подготовленных материалов и советов опытного эксперта.

– Может быть, вы и правы. – Эссекс вздохнул, благосклонно принимая выраженное ему соболезнование.

– Что вы думаете дальше делать с Мак-Грегором?

– Ничего я с ним не думаю делать, – сказал Эссекс. – Когда приедем в Лондон, он вернется в департамент по делам Индии, где работал раньше.

– А, между прочим, он мог бы оказаться полезным, – сказал Дрейк. – Понимаете, в Интеллидженс сервис вдруг сообразили, что мы сейчас имеем своего геолога в Москве.

Эссекс приподнял брови. – А что им до этого?

– Я точно не знаю, но, повидимому, речь идет о каких-то геологических данных. Тут есть один поляк, с которым Мак-Грегору надлежит побеседовать. Вопрос узко специальный. Я поговорю с Мак-Грегором.

– Насколько я знаю Мак-Грегора, – сказал Эссекс, – вы берете на себя нелегкую задачу. Скорее всего, он откажется… из принципиальных соображений.

– Я не буду с ним так терпелив, как вы, – сказал Дрейк.

– Он умеет быть упрямым! – Эссексу была приятна эта мысль.

– Я тоже, – сказал Дрейк. – Мак-Грегор останется здесь, пока не сделает того, что от него требуется, вот и все.

«Это ты так думаешь», сказал про себя Эссекс. Но от замечаний вслух он воздержался, и косвенный ультиматум Мак-Грегору остался в силе.

Мак-Грегор между тем сидел за столом и в ожидании Эссекса просматривал почту. Несколько оттисков статей из «Вестника Лондонского геологического общества», два письма от матери. Она писала спокойные, ласковые письма, от которых Мак-Грегору становилось хорошо и спокойно. Она спрашивала, как в России с продовольствием, интересовалась, разыскал ли он русского минералога, оспаривавшего его заключения по поводу осадочных отложений на плато Хуш. Это место в письме вызвало у Мак-Грегора улыбку. Мать никогда не говорила на эту тему, но Мак-Грегор знал, как она огорчена, что последние пять лет он не двигается вперед. Война не прошла для нее бесследно, но весь смысл существования сына она попрежнему видела в его науке; на войне ли, в мирной ли обстановке – он прежде всего должен был оставаться палеонтологом. Мак-Грегор еще раз перечитал оба ее письма. В них не чувствовалось никакого интереса к той миссии, с которой он приехал в Москву. Между строк читался вопрос: скоро ли он вернется, скоро ли сможет заняться опять своим настоящим делом? Она также напоминала ему, что отцовская библиотека в его распоряжении, и он может получить ее, когда захочет.

Мак-Грегор сложил оба письма и запрятал их подальше в ящик. Как некстати, что они пришли именно сегодня. В одолевавшей его сумятице мыслей четко оформилось сомнение – понравятся ли друг другу Кэтрин и его мать. Слишком уж они разные, прежде всего тем, что мать – женщина замкнутая, а Кэтрин – очень норовистое человеческое существо, довольно бесцеремонно задевающее на своем пути других. Но, может быть, они сумеют поладить и ужиться, относясь друг к другу со спокойным уважением. Ему хотелось верить в это, потому что обе они были теперь самыми близкими ему людьми.

Кэтрин вдруг заполнила собой всю его жизнь, даже мысли о возвращении к старой работе были как-то связаны с нею. Он все еще не оправился от растерянности, в которую его повергла Кэтрин, от своего изумления перед неожиданно возникшей полнотой их отношений. Она, не колеблясь, создала эту полноту, и Мак-Грегор снова и снова растворялся в воспоминаниях об ее ошеломляющей нежности, о том такте, с которым она помогла ему преодолеть сомнения и колебания. Так живы были в нем воспоминания о пережитом, что он тряхнул головой, словно хотел отогнать их и вновь вернуть. Трудно было поверить в реальность того, что произошло, но одна отчетливая мысль подводила итог всему. Кэтрин принесла ему дар, который был равен самой ее жизни. И теперь, решая вопрос о своем будущем, он должен ответить ей тем же.

В сущности, он уже решил этот вопрос. Подобные перемены в жизни наступают так стремительно, что ничего решать не приходится. Мать мечтала, чтобы он поскорее вернулся к своей работе. Он теперь знал, что не вернется к ней никогда. Обстоятельства создали для него другую, новую жизнь и увлекли его с такой быстротой, что ему не осталось выбора. Но даже если бы пришлось выбирать, выбор не затруднил бы его. Он уже утратил живую, непосредственную связь со своей наукой. Зато его работа с Эссексом пошла хорошо, и он успел оценить те возможности, которые она открывала. Ему хотелось сыграть свою роль в разрешении иранской проблемы, а больше всего ему хотелось завоевать место в том мире, который был миром Кэтрин. Она отдала ему всю себя, не раздумывая и не останавливаясь на полпути. Так вправе ли он потребовать, чтобы она пошла за ним в его прежнюю жизнь и отказалась от своей? Возможно ли это? Ответ был один: нет. Он должен пойти ее путем, а путь Кэтрин – это и есть та работа, которую он делает теперь. Таким образом, выбор был предрешен. На мгновение он почувствовал себя обездоленным и сокрушенным, ему показалось, что нет ничего на свете, за что стоило бы заплатить таким решением. В сущности, это даже не было решением, но теперь уже ничего нельзя было изменить.

– Доброе утро, мистер Мак-Грегор. – Это была мисс Уильямс. – Что-то вы рано сегодня. Разве вы вчера не были на приеме?

– Был, – сказал Мак-Грегор.

– И Кэтрин тоже ездила с вами?

– Да, – Мак-Грегор понимал, что мисс Уильямс ждет от него рассказа о вчерашнем приеме, что она по положению имеет на это право, но он не мог заставить себя говорить. Она почувствовала, что явилась некстати, покраснела и вышла; он этого даже не заметил.

Эссекс пришел сердитый, но Мак-Грегору даже стало легче от этого.

– Куда вы вчера исчезли? – спросил Эссекс. – Вы мне были нужны.

– Мне казалось, что без меня вам лучше, – спокойно возразил Мак-Грегор.

– Лучше? А как, по-вашему, я должен был объясняться? Вы же знали, что я хочу говорить с Молотовым.

– Разве Троева не было?

– Был, но что из этого? Мне нужны были вы, а не Троев.

На Мак-Грегора это не произвело впечатления.

– Очень сожалею, – сказал он. – Мне в самом деле казалось, что вы и Кэти отлично справляетесь без меня. – Он теперь мог позволить себе быть великодушным с Эссексом, говоря о Кэтрин; это даже доставляло ему удовольствие. Но у него не было мысли, что своим успехом у Кэтрин он одержал победу над Эссексом. Просто он себя почувствовал с ним больше на равной ноге. – Ну как, договорились вы с Молотовым? – спросил он.

– Нет.

Эссексу очень хотелось спросить, о чем вчера говорил Молотов с Мак-Грегором, но у него не поворачивался язык. Это значило бы признать свою зависимость от Мак-Грегора, хотя Эссекс и убеждал себя, что он сам подстроил этот разговор.

– Молотов согласился на встречу, – сказал он Мак-Грегору. – Так что мы должны быть готовы. Русским очень хотелось бы уладить дело полюбовно. Что ж, я, пожалуй, дам им эту возможность.

Мак-Грегор задал вопрос, которого от него и ждали: – Каким образом?

– Я предложу Молотову создать комиссию для расследования положения в Азербайджане, – пояснил Эссекс. – Проект такой комиссии у нас имеется. Он был выработан в Лондоне для конференции министров, но остался неиспользованным. Вот мы его и используем теперь. Если мы увезем отсюда соглашение об образовании англо-американо-русской комиссии по Азербайджану, я буду вполне удовлетворен.

– А где будет местопребывание этой комиссии? В Москве?

– Нет. В Азербайджане. На родной почве русские неуязвимы.

– Не согласятся они, – сказал Мак-Грегор.

– Согласятся, – заупрямился Эссекс. Сговорились все сегодня с ним спорить, что ли? – Они увидят в этом средство протянуть время. Большинство расследований для того только и затевается. Но при желании можно обернуть дело всерьез и представить положение так, как это вам выгодно, если только большинство в комиссии на вашей стороне, а в данном случае так оно и будет.

– Иначе говоря, вы рассчитываете на американцев, – сказал Мак-Грегор и снова стал доказывать, что русские на это не пойдут; они сразу раскусят, в чем дело.

– А я это так подам, что не раскусят, – сказал Эссекс.

– Но как же вы думаете провести это дело, сидя здесь? – спросил Мак-Грегор.

– А я не собираюсь его проводить. Мне нужно только добиться принципиального решения. Потом мы спокойно уедем домой, а остальное уже будет делать Лондон. Молотов, разумеется, захочет, чтобы в комиссии были и азербайджанцы, но мы тогда введем в игру Тегеран, и вместе с американцами у нас все равно будет большинство. Вы вчера говорили с этими азербайджанцами? Узнали, чего им тут надо?

– Да, я говорил со всеми четырьмя.

– Что, они действительно приехали обсуждать школьные дела?

– Повидимому.

– Есть среди них коммунисты?

Мак-Грегор покачал головой. – Не знаю. По-моему, нет.

– А военные?

– Это уж твердо могу сказать, что нет.

– Ну, тогда нам до них нет дела, – сказал Эссекс, как бы ставя на этом точку.

– Куда вы собираетесь направиться после Москвы? – неожиданно спросил Мак-Грегор.

Эссекс живо повернул к нему голову. – Я не знал, что вас интересует моя дальнейшая судьба, Мак-Грегор.

– Просто я подумал о том, что с вами было приятно работать, – сказал Мак-Грегор.

– Рад слышать. – Это становилось интересным.

– Я хотел бы задать вам один вопрос.

– Да?

– Можно?

– Пожалуйста.

– Кем вы были до того, как стали дипломатом? – медленно проговорил Мак-Грегор.

– Военным, – ответил Эссекс, все больше удивляясь.

– И вам пришлось выбирать между этими двумя поприщами?

– Да нет, собственно. На армию я всегда смотрел, как на сборище актеров героического амплуа, которые упорно отказываются стать взрослыми людьми. Но выбор вообще был ограниченный. Церковь, армия, дипломатия. На мой вкус, последнее было единственным стоящим делом.

А что? Вы все-таки стали подумывать о дипломатической карьере?

– Может быть, – сказал Мак-Грегор.

Ответ был уклончивый, но Эссекс почувствовал за ним что-то серьезное, и это возбудило его любопытство. Если Мак-Грегор стал подумывать о профессии дипломата, значит, он отказывается от того крошечного преимущества, которое у него имелось перед Эссексом. До сих пор Мак-Грегор оставался в какой-то мере неуязвимым, потому что дело, которым он был занят, не представляло для него насущного интереса. Но, решив стать профессиональным дипломатом, он тем самым утрачивал эту раздражавшую Эссекса независимость. Кроме того (и это Мак-Грегор должен понимать), всякая его надежда добиться чего-нибудь на этом поприще будет зависеть от расположения Эссекса. Эссекс заранее радовался открывающимся перед ним возможностям.

– Вам везет, – сказал он. – У Дрейка как раз есть к вам поручение для начала. Вы можете выполнять его параллельно с вашей работой для меня. Ступайте, переговорите с ним.

– Что за поручение?

– Что-то по геологической части. Я сам точно не знаю. Дрейк вам все расскажет. – Эссекс был намеренно небрежен. Мак-Грегор, верно, рассчитывал, что он отнесется с сочувствием и одобрением к его мечтам о дипломатической карьере, предложит ему помощь, совет и руководство. Но если так, придется Мак-Грегору заплатить за это более благоразумным поведением и более добросовестным сотрудничеством.

– Он меня ожидает? – спросил Мак-Грегор.

– Нет. – Эссекс мельком взглянул на Мак-Грегора и подивился, откуда в нем сегодня такая покладистость. Но тут же он решил воспользоваться этим.

– Займемся раньше делами комиссии, – сказал он. – Вызовите, пожалуйста, мисс Уильямс со всеми материалами. С Дрейком вы успеете поговорить поздней.

Когда Мак-Грегор наконец отправился к Дрейку, его нервы были еще болезненно напряжены после испытания, которому сегодня подверглась его выдержка. Неизвестно почему, Эссекс все утро всячески старался задеть и унизить его. Обсуждая с ним подробности формы, в которой должно было быть сделано предложение об организации комиссии, Эссекс не раз сажал его в галошу. Несмотря на свою природную сообразительность, Мак-Грегор, в конце концов, стал чувствовать себя круглым дураком; Эссекс так запутал его, что он утратил всякую надежду постигнуть когда-либо самые элементарные основы дипломатического искусства.

И вот теперь перед ним сидел Дрейк.

– Я не разбираюсь в деталях этого задания, – говорил Дрейк, – но, насколько можно судить, речь идет о получении каких-то технических сведений. Вам просто нужно применить свои познания в области геологии.

Мак-Грегор бегло проглядел отпечатанную на машинке инструкцию, которую ему подал Дрейк. Он сразу увидел, что дело касается сведений о геологических изысканиях русских. Первый пункт требовал исчерпывающих данных о разведке недр в тех районах, где предполагалось наличие урановой руды. Дальше можно было не читать.

– Для кого эти сведения? – спросил он Дрейка.

– Неужели об этом нужно говорить? – сказал Дрейк.

И снова Мак-Грегор почувствовал себя дураком.

– Нет, – сказал он.- Понятно и так: они для военно-разведывательной службы. – Это была мало приятная истина, но он не захотел закрывать на нее глаза. Тут все должно было быть начистоту, без обмана.

– Вы не собираетесь, я надеюсь, уклоняться от этого задания? – многозначительно спросил Дрейк.

– Собственно, оно не по моей специальности, – сказал Мак-Грегор.

– А я слыхал, что вашей специальностью во время войны была именно разведка. Ведь вы были информатором по вопросам геологии в африканском кавалерийском летучем отряде?

– Не совсем так, но вроде.

– Так считайте, что вы продолжаете свою военную работу, – повелительно сказал Дрейк.

Мак-Грегор усилием воли заставил себя сдержаться.

– Но это значит – считать, что мы воюем с Россией? – сказал он.

– Ничего это не значит. – Дрейк сердито отложил перо и поднял голову. Он не предложил Мак-Грегору сесть и все время делал вид, что очень занят. – Не собираетесь ли вы спорить еще и по этому поводу?

Мак-Грегор покачал головой.

– Я ни о чем спорить не собираюсь, – сказал он спокойно, но угрюмо.

– Тогда ступайте и принимайтесь за дело.

– Один вопрос, – сказал Мак-Грегор (и с горечью подумал: неужели же это тот компромисс, на который он считал себя обязанным пойти, та задача, которую он должен выполнять не рассуждая, как часть повседневных обязанностей дипломата?) – Откуда я возьму эти сведения? Я вижу, что кое-что можно почерпнуть просто из отчетных сводок, если мне удастся получить к ним доступ. А остальное?

Дрейк видел, как Мак-Грегору противно, и наслаждался этим.

– Когда вы прочтете инструкции и вникнете в их суть, зайдите ко мне еще раз. Я вас свяжу с одним человеком, от которого вы получите информацию. Но помните, записывать ничего нельзя, а эти инструкции вы должны выучить наизусть и возвратить мне. Сведения, которые вам передаст тот человек, вы тоже должны запомнить наизусть и постараться не забыть до возвращения в Лондон. Все очень просто, – сказал Дрейк.

Какая связь была между необходимостью покорно принять на себя выполнение этой задачи и тем компромиссом, на который он готов был пойти ради Кэтрин Клайв, – этого Мак-Грегор и сам не знал. Но связь существовала. И только потому он не швырнул бумаги Дрейку в лицо, не хлопнул дверью, не крикнул ему, что весь этот замысел – чистейшая подлость, как бы его ни называли. Он промолчал. Он не сказал, что принимает поручение, он просто взял бумаги и вышел. К счастью, Эссекс ушел завтракать, и это избавило его от встречи с ним сейчас. Только одного человека ему хотелось видеть – Кэтрин. Он должен убедиться, что прав, совершая насилие над собой, а для этого ему необходимо поговорить с Кэтрин. Мак-Грегор запер конверт с инструкциями в тот же ящик, где лежали письма от матери, и вызвал по телефону Кэтрин.

– Доброе утро, – начал он нерешительно.

– А, это вы! Доброе утро! – беспечным тоном отозвалась Кэтрин.

– Как вы себя чувствуете? – Он услышал, как нетвердо звучит его голос.

– Отлично.

– Я хотел бы вас на минутку повидать, Кэти.

– А что случилось?

– Ничего, просто так.

– Вы уже завтракали?

– Нет еще.

– Хотите сегодня начать учиться на коньках?

Он помялся, но сказал: – Хорошо.

– Вы какой номер носите? – спросила Кэтрин.

– Номер? Ах, да. Сорок два – сорок три.

– Нужно раздобыть вам коньки, – сказала она деловито-озабоченно. – У Мелби, пожалуй, подходящие, но наверно не знаю. Давайте, встретимся на теннисном корте минут через пять или десять, хорошо? А я пока что-нибудь соображу.

Он поблагодарил и услышал, как она, еще не повесив трубки, уже говорила что-то мисс Бойл. Минут пять он размышлял о том, почему это все сегодня складывается против него, почему в такой переломный момент его жизни должно было возникнуть столько сомнений и противоречий. Многое теперь будет зависеть от Кэтрин.

Она задержалась, и Мак-Грегору пришлось прождать ее на скамейке у корта целых пятнадцать минут. Он замерз, хотя и топал все время ногами, чтобы согреться. Кэтрин явилась в красном джемпере и вязаной шапочке, держа в руках кожаную куртку и две пары башмаков с коньками. Вид у нее был такой, словно холод – ее природная стихия. Мак-Грегор поспешно вскочил и едва не поскользнулся на льду. Он смотрел на нее и неловко улыбался, не зная, чего ожидать.

– Что это у вас такой серьезный вид? – спросила Кэтрин. Она держалась как ни в чем не бывало. – Ну, вот вам коньки. – Она уселась на скамью, подстелив себе кожаную куртку. – Это Элен Бойл достала.

– Спасибо. – Он сел рядом с ней.

Она уже сняла туфли и надевала башмаки с коньками. Мак-Грегор ждал, надеясь услышать от нее какие-то более значительные слова. Но она вытянула одну ногу и сказала: – Не лезет. Помогите, пожалуйста.

Он натянул ей башмак на ногу. – Теперь надевайте свои. – Она подняла голову. Это была та самая Кэтрин с нежными, ласковыми руками, но она не хотела замечать поколебавшегося доверия в его глазах.

– Вы в самом деле хотите кататься? – Он посмотрел на коньки, которые держал в руке.

Она все еще возилась с башмаками.

– А что? – спросила она, не глядя на него.

– Я хотел поговорить с вами, – сказал он.

– Поговорить? А о чем?

Он был озадачен. – Разве нам не о чем говорить?

Она выпрямилась, и он увидел обычный взгляд, обычную манеру. Это была та Кэтрин, которую он впервые увидел здесь же, на катке; даже губы ее ничего не выражали.

– Право, вы что-то очень серьезны сегодня, – повторила она.

– Да. Вы не ошиблись. – Ему было непонятно и неприятно ее поведение.

Она это почувствовала и поспешно сказала: – Вы не боитесь все испортить?

У него отлегло от сердца. – Вот что вас смущает!

– Сама не знаю, – сказала она почти сердито.

Мак-Грегор попытался начать еще раз. – Это очень трудно объяснить, Кэтрин.

– А что, собственно, вы хотите объяснить? – Она встала на лед.

– Главным образом себя самого. – Он стащил с одной ноги ботинок. На носке была дырка. Он не торопился. Он стал надевать башмак так, словно это было дело, требующее величайшей сосредоточенности. – Что бы я ни решил, я хочу действовать обдуманно. Это очень важно для нас обоих, – сказал он. – Понимаете, я мог бы остаться в департаменте по делам Индии…

– Как вы долго, – перебила она. – Надевайте же коньки.

Мак-Грегор не мог больше терпеть такого невнимания.

Это уже была прямая обида.

– Я хотел обдумать все это вместе с вами, – сказал он веско.

– Что обдумать? – Кэтрин нетерпеливо тряхнула головой. Ей очень хотелось изменить свой тон, но это не получилось; тон был такой же, как всегда: небрежный и довольно безразличный. Она смотрела на его склоненную голову, дергавшуюся от усилий, с которыми он натягивал второй башмак, и готова была просить у него прощения. Но вместо этого она молча стала надевать перчатки.

– А разве нам с вами нечего обдумывать? – спросил он сумрачно.

– Милый! Не нужно быть таким серьезным.

Что это, насмешка?

– Мне не хочется кататься, – сказал он, сдерживаясь изо всех сил.

– Вы хоть попробуйте.

Мак-Грегор чувствовал, что его самолюбие и так достаточно задето; еще немного – и он сорвется. Зачем Кэтрин ведет себя так странно? Ведь она понимает, что произошло. Он не верил в естественность поведения Кэтрин; его убийственный смысл еще не дошел до него. Но глядя, как она стоит на коньках с выбившимися из-под шапочки волосами и ждет его, он понял, что, может быть, совершил чудовищную ошибку. Ему даже страшно было подумать о себе, о своем решении, которое было связано с Кэтрин. Неужели она действительно так легко к этому относится? Он не хотел еще верить той истине, проблески которой вспыхивали в его смятенном сознании.

– Хорошо, я попробую, – сказал он.

С одного взгляда на хмурое, расстроенное лицо Мак-Грегора Кэтрин поняла, что ему не следует подвергать себя смешным и обидным неудачам начинающего конькобежца. И все-таки, вопреки собственному желанию, она его не остановила.

– Следите, чтоб у вас не подвертывались ступни, – сказала она.

Он встал без улыбки. В нем не было того веселого добродушия, которое позволяет смеяться над самим собой, позабыв о самолюбии. Напротив, он сейчас весь был углублен в себя, потому что Кэтрин разрушила ту атмосферу естественности, искренности и тепла, которая, казалось ему, окружала их отношения. Нужно было отнестись к себе с шуткой, легко, а ему как раз сейчас требовалось все его самообладание, физическая уверенность и чувство собственного достоинства. В эту минуту оказаться смешным – значило роковым образом усугубить ту сумятицу, которая все росла в его душе. – Ну, смелей, – сказала Кэтрин.

Он сделал движение вперед, ноги у него разъехались, И он, неуклюже взмахнув руками, боком грохнулся на лед.

Кэтрин расхохоталась.

Мак-Грегор, весь красный, попытался тоже улыбнуться. Но его покоробило при мысли о том, что Кэтрин может смеяться, видя его в таком жалком положении, и что она даже не пытается найти другой тон, который не оскорблял бы их близости.

– Вы слишком напряжены, – сказала она ему. – Держитесь свободнее.

Мак-Грегор стиснул зубы, стараясь умерить накипающую злобу, которая делала его еще более слабым и неловким. Что эта женщина – играет с ним, нарочно его мучит? Так нет же, ей не удастся его сломить.

– Милый, не надо так размахивать руками.

Мак-Грегор представил себе всю нелепость своей фигуры – как он, спотыкаясь, ковыляет на льду, неистово размахивая руками для равновесия, – и кровь бросилась ему в лицо: даже шея и уши стали красные. Он боялся взглянуть на Кэтрин, потому что это она была виновата во всем.

– Вы слишком серьезно к этому относитесь, – снова сказала она. – Свободней, свободней.

Он снова хлопнулся, на этот раз ничком. Кэтрин наклонилась, чтобы помочь ему подняться, и не смогла скрыть своей жалости к нему. Зачем он это делает? Зачем хочет погубить себя? Зачем ему понадобилось сказать, что он готов так нелепо пожертвовать собой ради нее? Остаться в департаменте по делам Индии! Что же он, окончательно решил себя погубить? Неужели ему хочется окунуться в этот мир чиновничьей узости, мелочных и глупых правил и ограничений? «Мак-Грегор! – хотелось ей сказать,- что это вы делаете здесь, на льду? Вставайте. Скорей вставайте и уйдем отсюда».

– Кажется, у меня ничего не получается, – сказал он, вытирая лицо и откидывая назад разлохматившиеся волосы. Голос его звучал, как очень туго натянутый барабан. – Я в самом деле хотел с вами поговорить, Кэтрин.

– Поговорить мы всегда успеем, – сказала она. Она не думала понукать его, но он понял это именно так и встал на колени, готовясь подняться. Прежде чем встать совсем, он поглядел ей в глаза пристально и внимательно, и Кэтрин стало ясно, что Мак-Грегор потерян для нее навсегда. Она поняла, как глубоко он ранен, увидела с такой же ясностью, как если бы из раны вдруг брызнула кровь. Он встал на ноги и осторожно попробовал двигаться. Ему удалось пройти на коньках несколько шагов, но в одном месте лед подтаял, и, угодив туда ногой, он опять во весь рост растянулся на льду.

На этот раз Кэтрин не смеялась. Она подъехала к нему и вдруг увидела, что он не шевелится. Все в ней замерло при мысли о том, что он, может быть, серьезно расшибся. Но он медленно приподнялся и повернул голову. От того ли, что он ушиб переносицу, или это таяли снежинки, но казалось, что в глазах у него стоят холодные слезы. Он сел и стал расшнуровывать башмаки, и она увидела, как у него дрожит рука.

– Я пришел сюда не для того, чтоб служить посмешищем, – произнес он медленно и устрашающе спокойно. – Я пришел сюда для другого. Вероятно, я сам виноват. Но мне казалось, что вы были искренни, когда… – Мак-Грегору нехватило слов. Он стащил один башмак и принялся расшнуровывать другой, яростно дергая шнурки.

– Когда что? – спросила она, но это прозвучало не испуганно, а сухо.

– Что вы были искренни, вот и все! – Он встал, не глядя на нее, и в одних носках пошел по льду.

– Вы меня в чем-то упрекаете? – Она медленно поехала за ним.

– Нет. – Он сел и тогда только поднял на нее глаза. Он не старался скрыть своего презрения, неприязни, жгучей и мучительной боли. – Я должен был догадаться. Это от вас не зависит. Вы, наверно, ни разу в жизни не были искренни.

– Сколько в вас добродетели, – сказала она. – Но чем же я все-таки провинилась?

– Если вы сами не понимаете, объяснять не стоит.

– Не глупите и не будьте ребенком. – Кэтрин была возмущена: так вести себя мог только тупой педант, деревенский простачок или себялюбивый дурень. Ей хотелось ударить его за эту душевную ограниченность и близорукость.

– И это действительно ничего для вас не значит? – спросил он с горечью.

– Что?

– Непременно нужны слова?

– Зачем вы все так осложняете, Мак-Грегор?

Он стал надевать ботинки и низко наклонился, пряча от нее лицо. Эта смесь обиды и возмущения оказалась свыше его сил. Он перестал сдерживаться, и слова хлынули: – Я пошел бы на любую жертву, на любое безрассудство, настолько я был уверен и в вас и в себе. Вы даже никогда не узнаете, чего я едва не сделал над собой. Да вам и не понять, потому что вы слишком верны своим привычкам и своей извращенной морали. Я был так уверен, а вы, вы никогда еще не были так холодно небрежны, как сегодня. Вероятно, я кажусь глупым, но уж лучше быть дураком, чем быть таким, как вы, Кэти.

У нее искривились губы. – О, боже! Вы действительно глупы!

– Да, да. Я сам это знаю.

– Ничего вы не знаете. Вы даже не понимаете, почему вы глупы.

Он встал. Пиджак у него был мокрый, на серых брюках темнело большое влажное пятно. Волосы растрепались, галстук съехал на сторону. По щекам стекали капли, руки посинели. Тонкий нос побелел от злости, губы были крепко сжаты. Он положил коньки на скамейку и стал приводить себя в порядок. И тут его снова одолел гнев.

– Я думал, вы чувствуете то же, что и я, – сказал он. – А вы вообще не способны чувствовать. В вас все фальшиво. Зачем вы именно меня выбрали себе для забавы? Почему не взяли кого-нибудь из таких, как вы? Эссекса, например? Почему меня? Или, по-вашему, со мной можно не считаться? – Он резко повернулся и прямо по льду пошел к дверце в боковой сетке.

– Ох, какой же вы глупый! Какой глупый! – со злостью выкрикнула она ему вслед.

Мак-Грегор не оглянулся и не увидел, как Кэтрин закрыла глаза, чтобы сдержать подступавшие слезы. Она плакала, потому что не знала, прав он или неправ. И сама говорила себе, что, наверно, он прав. Зачем ей это нужно было? Почему она не родилась такой же естественной и прямодушной, как этот человек? Что заставило ее взять и исковеркать то, что какое-то мгновение казалось самым драгоценным на свете? Неужели быть естественной так трудно? Как же ты не понимаешь, что я совсем не хотела, чтобы так вышло! Ты слишком недогадлив. О, Мак-Грегор, Мак-Грегор, все равно я тебя не стою! Хорошо бы выплакаться по-настоящему.

Кэтрин быстро заскользила по льду, чтобы разрядить это мучительное чувство. Надо было отвести душу, успокоиться, перестать копаться в себе, в своих поступках. Если она не успокоится, она сейчас заревет, как маленькая.

Мак-Грегор свернул к дому по занесенной снегом дорожке и вдруг увидел, что Кэтрин с увлечением носится по льду. Это было последней каплей, переполнившей чашу. Так легко отнестись к этому! Уж лучше б она расхохоталась ему прямо в лицо. Кончено, отныне Кэтрин Клайв для него больше не существует. Он во-время спасся, он ведь чуть не погубил себя. Но удастся ли когда-нибудь вернуть себе душевный покой, в этом он сомневался, потому что даже в самых глубинах его существа, где он пытался найти этот покой, чувствовалась свежая рана. Он знал, что злость уляжется, но своего позора он Кэтрин не простит никогда.



ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ



– Кэти для того заманила вас на каток, чтобы посмотреть, как вы будете шлепаться? – Якобы сочувствуя Мак-Грегору, Эссекс в то же время не мог скрыть своего искреннего удовольствия.

Мак-Грегор сел за письменный стол и ничего не ответил.

– Мы с Дрейком наблюдали весь спектакль из окна. Из-за чего это она обозлилась, Мак-Грегор? – спросил Эссекс; но понимать это нужно было так: если подобная ссора могла произойти, значит между вами уже возникла какая-то интимность. Что же это за интимность, как далеко она зашла и что случилось теперь? Очевидно, Кэти прогнала вас и посмеялась над вами; не нахальство ли с вашей стороны воображать, что вы можете совладать с такой женщиной; уж предоставьте это другим, более достойным!

Мак-Грегор сидел, точно палку проглотив; он сейчас презирал Эссекса.

– Ну ладно, пока забудьте обо всем этом, – сказал Эссекс. – Мы ждем гостя из американского посольства. Если предложение о комиссии будет принято, нам понадобится их помощь. Вы с этим курчавым не познакомились вчера на приеме?

Мак-Грегор отрицательно покачал головой.

Эссекс поглядел на его точно окостеневшую спину и пожалел, что подшучивал над ним. Но что все-таки произошло между ним и Кэти? Зачем вообще Кэти тратит время на Мак-Грегора? Вероятно, ему пришлось нелегко. Надо дать бедняге время успокоиться, великодушно подумал Эссекс и завел разговор, не требовавший особого внимания собеседника.

– Мне не очень хотелось бы привлекать к этому делу американцев, – сказал Эссекс, как бы размышляя вслух. – У них сейчас тенденция прибирать к рукам все, что можно, и я опасаюсь, как бы в награду за свое содействие они не пожелали отхватить изрядный кусок в нашей сфере влияния на Среднем Востоке. Их интерес к этому уголку мира все растет, и я уж не знаю, что опаснее – игнорировать их или сотрудничать с ними. Мы только держимся за свое, а эти янки готовы хватать что ни попало. Мы обороняемся, они наступают. К сожалению, у них доллары, а у нас – только наш политический опыт и уменье. Даже туда, где мы всегда имели прочную экономическую базу, как в Иране, например, даже туда они уже протягивают свою лапу. Это наш, английский, капитал там вложен, а кто сейчас им распоряжается? Милспо и разные подозрительные финансовые эксперты из Милуоки. Другие эксперты, из Чикаго, заправляют полицией и жандармерией, да и армией тоже. Чтобы справиться с жалкой горсточкой крестьян, понадобилось импортировать чикагского специалиста по гангстерам! Неужели местных блюстителей порядка недостаточно? А теперь янки уже прибирают к рукам больницы и городское благоустройство и даже дворец. Казалось бы, как может американский желудок переварить монарха? А вот у нас на глазах наши заокеанские друзья проглатывают королей и феодалов, а потом изрыгают демократию и американский образ жизни. Я признаю: англичане подчас склонны к лицемерию, но, по сравнению с американскими фарисеями, мы же честнейшая нация в мире. Беда, однако, в том, что они теперь желают ощипать и нас, и, кажется, вопрос будет стоять так: или согласиться на это, или потерять все. Что до меня, Мак-Грегор, то в случае нужды я предпочитаю целовать доллар, но не обниматься с фанатиками, которые задумали перевернуть вверх дном весь мир.

Эссекс намеревался продолжать, но тут в комнату вошла мисс Уильямс.

– Ну, что такое? – Усердие мисс Уильямс действовало Эссексу на нервы.

– Мистер Эдди приехал, – сказала она. – Он у сэра Френсиса.

– Ну и пусть сидит у сэра Френсиса и дожидается, – сказал Эссекс.

– Слушаю, сэр. – На мгновение мисс Уильямс ощутила внутренний протест против Эссекса, но только на мгновение.

– Мне этот самый Эдди не внушает ни малейшей симпатии, – сказал Эссекс Мак-Грегору. – Но, пожалуй, за него нужно взяться.

Мак-Грегор захватил несколько папок и пошел за Эссексом в кабинет Дрейка. Там он был представлен Ричмонду Эдди, и все четверо уселись вокруг стола.

– Скажите, мистер Эдди, – спросил Эссекс. – Вы не родственник знаменитого певца?

Долговязый американец покачал головой, оскалил белые зубы и сказал: – Нет.

– Всегда спрашиваю у американцев, не родня ли они какой-нибудь знаменитости, – сказал Эссекс. – Они очень любят состоять в родстве с мэром, с шефом полиции, с президентом или с какой-нибудь голливудской звездой. Конечно, я сам мог догадаться, что вы не родственник. Вы – брюнет и худощавый, и нос у вас итальянский.

На лице Ричмонда Эдди отразилась некоторая растерянность; теперь Эссекс мог начать разговор.

– Вы, я полагаю, осведомлены о наших переговорах с русскими? – спросил он.

– Мы получили сведения из Вашингтона, – ответил Эдди.

– Обе точки зрения вам известны?

– Да. Вы как будто ни до чего не договорились?

– Я бы этого не сказал. – Эссекс самодовольно засмеялся. – Наметилась перспектива создания комиссии по изучению положения в Азербайджане. Вам не кажется, что это существенный шаг вперед, мистер Эдди?

– Да, да, конечно. – Эдди пригладил волосы.

– Нас интересует ваше отношение к такой комиссии.

– Что же, мы, вероятно, поддержим, – сказал Эдди.

– Прекрасно. Значит, смысл того, что происходит в Иране, вам понятен?

– Безусловно. Но мы рассматриваем азербайджанские события как часть общей ситуации.

– Именно. Общей ситуации. – Эссекс кивнул.

– Да. Совершенно очевидно, что левые и коммунистические элементы, захватившие в Азербайджане власть, действуют под диктовку русских. Иранский посол в Соединенных Штатах, мистер Хуссейн Ала, уже заявил о том, что восстание было организовано Советским Союзом. Это совпадает с сообщениями, которые мы получили из Тегерана. Мы считаем, что чем скорей русские уйдут из Ирана, тем лучше. Мы уже направили русским ноту, в которой предложили, чтобы все войска были выведены к первому января. Русские ответили, что не видят оснований для вывода войск ранее намеченного срока.

– Об этом у нас уже шли переговоры с вашим посольством в Лондоне, – сказал Эссекс. – Мистер Бевин раньше делал русским аналогичное предложение. Можно считать, что идея ускоренной эвакуации потерпела неудачу. Потому-то я и нахожусь сейчас здесь, мистер Эдди. Потому-то нам и нужна эта комиссия. Мы не можем форсировать вывод русских войск, но мы можем еще спасти Азербайджан. Если можно рассчитывать на вашу полную поддержку в комиссии…

– Разумеется, мы лично тут никак не заинтересованы, – сказал Эдди.

– Разумеется.

– Наша позиция совершенно беспристрастна.

– О, безусловно, безусловно.

– Что ж, тогда давайте приступим к делу.

О подробностях договорились легко. На препирательства времени не тратили. Разговор шел между деловыми людьми на основах полного равенства. Эссекс даже простил Ричмонду Эдди его курчавые волосы. Ричмонд Эдди понимал, что к чему, и позаботился о том, чтобы речь шла не только об английских интересах. Мистер Эдди сразу же подчеркнул значение американской позиции в Иране ввиду наличия там большого числа американских экспертов. Правда, они не являются официальными экспертами правительства США. Но тем не менее… и с этого «тем не менее» началось изложение американской позиции. Когда мистер Эдди закончил свою речь, Эссекс уже был его компаньоном в коммерческом предприятии. Оставалось только навязать интерес к этому предприятию русским. Но тут Дрейк выразил свое скептическое отношение.

– Не думаю, чтобы русские так легко проглотили это, – сказал он.

– Я вам уже говорил, Френсис, – возразил Эссекс, – для русских желателен такой выход из создавшейся ситуации, который предотвратил бы наше обращение в ООН. Эта комиссия – как раз то, что им нужно, а нам она даст возможность выжить их из Ирана.

– Чтоб сдвинуть их с места, одной комиссии недостаточно, – сказал Дрейк.

– Комиссия – это только начало, – упорствовал Эссекс. Спор продолжался. О Мак-Грегоре забыли, и он весь ушел в свои невеселые мысли.

Зачем он здесь, в Москве, зачем он слушает этих людей? Здесь ему не место. Это посольство – опасный закоулок, где втихомолку вырабатывается план, по которому должен быть перекроен мир. Но это не его мир. Этот мир принадлежит вот этим троим. Они так уверены в себе, так сплочены, так твердо убеждены в своей правоте. А Мак-Грегор, глядя на них, знал, что они неправы. Здесь готовится заговор, в изумлении сказал себе Мак-Грегор, и я оказался в нем замешан. Нужно выбираться отсюда, а то может быть поздно.

И, словно выбираться надо было сейчас же, немедленно, Мак-Грегор встал, извинился и вышел из кабинета. Эссекс поглядел ему вслед без удивления, зато Дрейк явно был недоволен. Впрочем, ни слова по этому поводу не было сказано, и совещание скоро пришло к концу.

– Ну что ж, милейший, – сказал Эссекс Ричмонду Эдди вставая. – Я вполне удовлетворен. Как выяснилось, наши точки зрения в этом вопросе совпадают, а это – главное. Значит, дело будет сделано. До свидания. Спасибо, что пришли.

– Надеюсь, о дальнейшем вы меня поставите в известность, – сказал Эдди.

– Как только русские сообщат мне что-нибудь, – заверил его Эссекс.

Эссекс предвкушал небольшую сцену с Мак-Грегором, но Мак-Грегор исчез. Он отправился в Московский университет разыскивать профессора Онегина. Его он не нашел, но ему удалось познакомиться с одним профессором-палеоботаником, который знал Онегина, хотя и не мог сказать, где он находится в данное время. Об ученом споре Мак-Грегора с Онегиным профессор слышал впервые, но Мак-Грегор посвятил его в существо спора, и не прошло и часу, как они всесторонне обсудили этот вопрос. Ботаник был армянин, временно откомандированный из Ереванского университета в Московский. Это был брюнет ярко выраженного армянского типа; по-русски он говорил с акцентом, так что Мак-Грегор понимал его не без труда.

Все это время Мак-Грегору удавалось гнать от себя мысли о Кэтрин и о своем позоре, но после обеда, оставшись один в своей комнате, он почувствовал, что эти мысли снова овладевают им. Не желая сдаваться, он сел писать письмо профессору Уайту. Он спрашивал профессора, может ли он рассчитывать на свое старое место в Англо-Иранской компании после того, как уйдет из департамента по делам Индии. У него не было никакого желания возвращаться в Англо-Иранскую компанию; это было частью все того же главного спора, который он вел с самим собой. Но лучше Англо-Иранская компания и своя привычная работа, чем опасность погрязнуть в этом дипломатическом штукарстве. Однако, даже придя к такому решению, он не мог полностью освободиться от чувства ответственности за то дело, которым был занят сейчас. Пусть, приехав в Лондон, он уйдет с этой работы, но ведь пока что Эссекс еще пытается вершить судьбы Ирана. Мак-Грегор чувствовал, что интересы Ирана слишком близки ему.

Но письмо профессору Уайту он все-таки написал.

В дверь постучалась Джейн Асквит и была очень удивлена, застав Мак-Грегора за письменным столом.

– А я думала, что вы больны и лежите, – сказала она. – Я позвонила, чтобы вы пришли пить кофе, но Джон Мелби сказал, что вам нездоровится. – Она держала в руках какой-то пузырек и чайную ложку и явно собиралась лечить его.

– Да нет, я здоров, – сказал он, немного смущенный.

– Правда?

Мак-Грегор надел пиджак.

– Я здоров, – повторил он.

– А вы не разбились, когда упали на лед?

– Значит, и вы видели весь спектакль, – сказал он.

– Ничего я не видела. – Она стояла совсем близко и пытливо всматривалась в него своими продолговатыми глазами, словно искала знаков какого-то душевного неблагополучия. – Но если вам нездоровится, примите лучше хинин. Он горький, но простуду как рукой снимет. Вы вообще малярией не болели? Может быть, это приступ?

– Нет, я не болел малярией, – сказал Мак-Грегор.

– А мы с Джоном оба малярики. – Она огляделась по сторонам. – Вы очень аккуратный и подтянутый человек, мистер Мак-Грегор, – сказала она, и он вспомнил, как то же самое говорила ему Кэтрин. – Когда я вышла замуж, я все пыталась сделать из своего мужа образец аккуратности, но теперь уже давно отказалась от этой мысли. Он просто обожает беспорядок. Он похож на Кэтрин.

– Вы сядьте, пожалуйста, – попросил Мак-Грегор.

– Я вам не мешаю?

– Нет, что вы. Я просто писал письмо.

Она села в кресло. – Вы, наверно, скоро уедете отсюда?

Ее присутствие было настолько ненавязчивым, что Мак-Грегор почувствовал себя совсем легко.