– Был, – заикаясь, ответил Лю Юэцзинь.

Янь Гэ, который стоял за спиной Цюй Ли, аж побледнел от страха.

– А кто именно? – спросила Цюй Ли.

– Ее мамаша.

Цюй Ли так и встала.

– А откуда ты знаешь ее мамашу?

– Я слышал, как она ей сказала: «Ма, ты пока возьми кукурузу, а я схожу за бататом».

Цюй Ли облегченно вздохнула. Так же облегченно вздохнул за ее спиной Янь Гэ и осторожно показал Лю Юэцзиню большой палец. Казалось бы, какой-то рабочий, а актер из него что надо. Закончив допрашивать Лю Юэцзиня, Цюй Ли не стала подходить к другим. Но даже если бы и подошла, Янь Гэ теперь уже ничего не боялся с таким-то началом. Между тем Цюй Ли вместе со своей собачкой отправилась обратно к машине. Янь Гэ последовал за ней. Приняв оскорбленный вид, он первым сел в машину, резко хлопнув дверью со своей стороны. И тут вдруг Цюй Ли сказала водителю:

– Подождите-ка, я тоже куплю кукурузу.

С этими словами она вместе с собачкой снова вернулась к Лю Юэцзиню и спросила:

– Сколько берешь за штуку?

Весь мандраж Лю Юэцзиня к этому времени как рукой сняло, он даже немного расстроился, что сначала разволновался: оказывается, играть спектакль – плевое дело. А сейчас, когда он уже расслабился, в нем снова проснулся продавец кукурузы.

– Один юань и один мао, – бойко ответил Лю Юэцзинь.

Цюй Ли вытащила из кастрюли кукурузу и вроде как между прочим спросила:

– А эта певица приходила вчера утром или вечером?

Этот вопрос застиг Лю Юэцзиня врасплох. Не зная, каков должен быть ответ, он решил сымпровизировать, а потому выпалил наобум:

– Утром, я только-только начал торговать.

Цюй Ли кивнула и засмеялась. Лю Юэцзинь, решив, что снова сыграл как надо, тоже засмеялся. Цюй Ли, взяв кукурузу, вытащила два юаня и вручила их Лю Юэцзиню.

– Сдачи не надо.

Сказав это, она снова вернулась вместе с собачкой к машине. Лю Юэцзинь подумал, что спектакль наконец-то завершился; сидевший в машине Янь Гэ тоже решил, что все удалось. Пока «Мерседес» мчался по улицам, Цюй Ли увлеченно вгрызалась в кукурузу. Тут Янь Гэ, желая выставить свою правоту, заметил:

– Вообще-то, в газете намекали на миф с ее анорексией, а ты умудрилась разглядеть здесь любовные похождения. Видишь то, что хочешь увидеть. Если еще когда-нибудь вздумаешь меня подозревать, я тебе устрою.

Он никак не ожидал, что Цюй Ли вдруг оторвется от своей кукурузы и швырнет ее прямо в его физиономию. С Янь Гэ упали очки; собачка под ногами перепугалась и жалобно заверещала. Янь Гэ взвился:

– Ты чего, хочешь скандала на ровном месте?

Тут из глаз Цюй Ли хлынули слезы, она показала ему газету.

– Янь Гэ, когда в следующий раз снова решишь меня обмануть, будь внимательнее. Продавец кукурузы сказал, что она была утром, посмотри на часы, которые позади!

Янь Гэ нащупал под ногами очки и, надев их, взглянул на фото. Там, в самом углу, на башне торгового комплекса виднелось табло с электронными часами. И хотя цифры на нем выглядели несколько размыто, тем не менее можно было разглядеть время: 17:03:56. Янь Гэ опешил.

Глава 7. Ма Маньли и Ян Юйхуань

Ма Маньли была хозяйкой «Парикмахерской Маньли», что находилась через один переулок от стройплощадки, где работал Лю Юэцзинь. Там, на повороте в конце переулка, всегда горел фонарь. Это заведение занимало площадь в пятнадцать квадратных метров и делилось на два зала: внешний и внутренний. Ма Маньли хоть и была владелицей, также делала стрижки, а в помощь наняла одну девицу по имени Ян Юйхуань. Та приехала из Юньчэна, что в провинции Шаньси. В ее обязанности входило мытье волос, уборка и массаж. Это маленькое, убогое заведение обслуживало в основном рабочих со стройплощадки либо торговцев с ближайшего рынка. Каков размер, такие и цены. Если в салонах красоты за стрижку брали двадцать юаней, а за мытье и укладку по десять, то здесь и стрижка, и мытье головы стоили одинаково – пять юаней. Массаж стоил двадцать восемь юаней. Если кроме массажа клиент выбирал «прочие услуги», то их стоимость не превышала сотни юаней. Эти «прочие услуги» предоставляла только Ян Юйхуань, Ма Маньли этим не занималась. Поэтому разница в их выручке составляла три к одному. Ян Юйхуань хоть и была наемной, а зарабатывала больше. И ладно бы дело касалось только заработка, но эта Ян Юйхуань полагала, что именно от нее зависит вся прибыль заведения, а потому даже в разговоре с Ма Маньли она ни во что ее не ставила, точно хозяйкой тут была она. Иногда, когда подходило время обеда, Ян Юйхуань демонстративно отлынивала от работы и принималась за семечки. К готовке она даже не прикасалась, всегда ждала, пока освободится Ма Маньли и сделает обед. Из-за этого они часто ссорились. Но ссоры эти ни к чему не приводили, разве что только немного оживляли общую атмосферу.

Ма Маньли в этом году исполнялось тридцать два года. Она приехала из города Хулудао, что в провинции Ляонин. Обычно жительницы северо-востока отличались пышным бюстом, но Ма Маньли в их число не входила, имея по этой части некоторый изъян. Но поскольку она носила специальный лифчик на косточках, про ее изъян на всем белом свете знали лишь три человека. Одним из знающих был ее бывший муж, Чжао Сяоцзюнь. Когда они разводились, он бросил ей: «А ты вообще женщина? Только притворяешься».

Кроме того, об этом знала дочь Ма Маньли. Девочке уже исполнилось шесть лет. Уезжая в Пекин, Ма Маньли оставила ее вместе со своей матерью в Хулудао. Когда дочку приходилось кормить грудью, ей недоставало молока, и она все время плакала. Наконец, третьим знающим человеком был Лю Юэцзинь. Как-то раз в час ночи, когда парикмахерская уже закрылась, за Ян Юйхуань приехал на мотоцикле ее парень, а Ма Маньли осталась одна. В этот день у нее как раз были женские дела; она зашла в дальнюю комнату сменить прокладку, а заодно переоделась для сна. Поскольку она осталась одна, то пошла закрывать дверь, не надев лифчика. Едва она вышла из комнаты, как навстречу ей вылетел Лю Юэцзинь. Увидав, что с ней что-то не так, он смутился. Ма Маньли тоже смутилась и возмущенно закричала: «Куда тебя несет, твою мать?»

А Лю Юэцзинь теперь в любую свободную минутку шел непременно в «Парикмахерскую Маньли». Сюда через один переулок от стройплощадки было ходу всего-то семь-восемь минут. Приходил он сюда вовсе не за стрижкой и не за массажем, а просто посидеть, развеяться да на людей попялиться. А точнее, даже не попялиться, а послушать женскую болтовню. Ведь на стройплощадке работали одни мужики. А племянница Жэнь Баоляна, Е Лянъин, хоть и представляла женский пол, но эту стокилограммовую тушу не то что слушать, видеть не хотелось. Разумеется, подслушивать чьи-то сплетни можно и в других местах: на улицах, в магазинах, в метро. Например, до знакомства с Ма Маньли Лю Юэцзиню свободное время нравилось проводить в метро; летом там прохладно, зимой – тепло. Но комфорт – дело десятое, он шел туда, чтобы поглазеть, а точнее послушать. Женское щебетание, которым он наслаждался после рабочего дня, успокаивало и ласкало его душу. Хотя вот голос Ма Маньли нельзя было назвать щебетанием. Отсутствие пышных форм звучало в унисон с ее хрипотцой. Так что на слух Ма Маньли можно было принять и за мужчину. Однако ее хрипотца отнюдь не отталкивала, а, напротив, приятно радовала ухо, притягивая не хуже магнита. В сравнении с обычным женским щебетанием ее голос еще и пленял сердце. Кроме желания послушать голос Ма Маньли, у Лю Юэцзиня имелась еще и другая причина для встреч. Когда шесть лет тому назад суррогатчик Ли Гэншэн увел у него жену, Лю Юэцзинь сначала никак не мог понять, что же он нашел в ней особенного. Оказалось, того прельстила ее осиная талия, которую можно было обхватить руками. Теперь точно такое же достоинство Ли Юэцзинь обнаружил у Ма Маньли. Обычно, если женщина бесформенная, то уж без форм целиком. Однако Ма Маньли, не обладая пышными формами, тем не менее обладала осиной талией. Вот Лю Юэцзинь и торчал у нее целыми днями ради этой осиной талии. Теперь он в полной мере постиг смысл поговорки: «Что имеем – не храним, потерявши – плачем». За тринадцать лет в браке с Хуан Сяопин он не разглядел в ней каких-то достоинств; и только когда ее увели, он, спустя шесть лет, вдруг стал скучать по ее талии. Было еще кое-что, что роднило Ма Маньли с Хуан Сяоцин – глазки-щелочки. Но кое в чем они были не похожи: Ма Маньли выгодно отличалась от смуглой Хуан Сяоцин белизной своей кожи. А еще Ма Маньли любила поучить жизни, не в пример молчаливой Хуан Сяоцин. Со временем Лю Юэцзинь так привязался к Ма Маньли, что провести три дня без нее было для него в тягость. Как-то раз он даже спросил ее:

– Как думаешь, может, это любовь?

Ма Маньли зыркнула в его сторону и, смачно сплюнув, отрезала:

– И ты, твою мать, тоже за любовью пришел?

Лю Юэцзинь не отставал:

– Я уже шесть лет в холостяках, даже любовницы не завел.

Тогда Ма Маньли ткнула в угол и сказала:

– Так какие проблемы – взял и сам себя порадовал.

Лю Юэцзинь в ответ только усмехнулся. После развода у него и вправду за шесть лет не было ни одной женщины. Иногда ему хотелось снять девицу, но все как-то денег жалко. Вот и приходилось, как сказала Ма Маньли, самому себя радовать. Но при этом им все больше овладевало желание слышать женский голос. Если Лю Юэцзиню удавалось быстро закончить с покупками для столовой, то он непременно заходил в «Парикмахерскую Маньли». Иногда он мог с собой в отдельном пакетике принести для Ма Маньли четверть кило от свиной шеи или полпакетика куриных шей. Пока Ма Маньли обслуживала клиента, Лю Юэцзинь прохлаждался рядом. Тогда она начинала им командовать: «Нечего сидеть без дела! Что люди подумают?»

Тогда Лю Юэцзинь вставал, брал щетку с совком и принимался за уборку. Ма Маньли была не против, чтобы к ней время от времени заглядывал Лю Юэцзинь, а вот Ян Юйхуань терпеть его не могла. Присутствие в парикмахерской мужчины явно мешало ее бизнесу. Бывает, заглянет какой-нибудь клиент в надежде сделать массаж, но, увидав мужика, возьмет и развернется. Лю Юэцзинь и сам понимал, что отпугивает других клиентов, но завязать со своими визитами тоже не мог. Поэтому, если кто-то из мужчин заглядывал в парикмахерскую, он поспешно объяснял:

– Ничего страшного, я просто работаю по соседству.

Но стоило Лю Юэцзиню сказать «ничего страшного», как человек мгновенно испарялся. Едва Лю Юэцзинь переступал порог парикмахерской, как Ян Юйхуань начинала психовать, демонстрируя ему свое раздражение. У себя на родине в Шаньси Ян Юйхуань звалась Ян Ганьни. Приехав в Пекин, она уже несколько раз меняла имя, представляясь то Ян Бинбин, то Ян Цзинвэнь, то Ян Юйчунь. Однако потом все эти имена ей показались какими-то простецкими, и она стала называть себя Ян Юйхуань. Приехала она совсем тощая, но спустя год раздобрела. От природы тонкокостная, она, конечно, не приобрела устрашающих размеров работавшей на стройплощадке племянницы Жэнь Баоляна, но, тем не менее, жировые складочки на ее теле присутствовали. Теперь она вновь решила похудеть. Но это растолстеть просто, а вот сбросить вес – задача посложнее. Все кругом говорили, что она толстая, хотя именно это и привлекало ее клиентов. Лю Юэцзинь, зная, что она стремится похудеть, каждый раз при встрече, отмечал: «Юйхуань, а ты еще больше похудела». Благодаря этим его комплиментам Ян Юйхуань еще как-то терпела Лю Юэцзиня в «Парикмахерской Маньли».

Ма Маньли три года назад развелась с Чжао Сяоцзюнем. Лю Юэцзинь не знал, кем он работает; Ма Маньли на его расспросы тоже не отвечала. Лю Юэцзинь несколько раз встречался с ее бывшим мужем в парикмахерской. Тот постоянно лоснился от пота, был при костюме и напоминал мелкого предпринимателя. Всякий его приход в парикмахерскую имел одну цель – выбить деньги. Из их перебранки можно было узнать, что после развода у них остался неразрешенным конфликт по поводу тридцати тысяч юаней. Причем сама Ма Маньли не брала у него этих денег, их одолжил у Чжао Сяоцзюня ее младший брат. Но брат скрылся в неизвестном направлении, и теперь Чжао приставал к Ма Маньли. Ма Маньли знать не знала об этом займе, поэтому они постоянно выясняли отношения. Однажды визит Лю Юэцзиня совпал с приходом в парикмахерскую Чжао Сяоцзюня. В тот раз между бывшими супругами разразилась не просто ссора – они подрались. Одно из зеркал разбилось вдребезги. У Ма Маньли от удара в лицо пошла из носа кровь. Лю Юэцзинь кинулся их разнимать, тогда Чжао отбросил Ма Маньли в сторону и ринулся к Лю Юэцзиню:

– Раз ты тут не чужой, то, может, и деньги возвратишь?

Лю Юэцзинь попытался его урезонить:

– Уже до крови дело дошло, давай спокойно поговорим, хватит руки распускать.

– Я смотрю, сегодня кое-кто явно нарывается, так я угощу по полной программе!

С этими словами он снова повернулся к Ма Маньли. Лю Юэцзинь, глядя на ее окровавленное лицо, бросился на помощь. Тут же он расстегнул свою поясную сумку и, вытащив тысячу юаней, отдал их вместо Ма Маньли. Чжао Сяоцзюнь взял деньги и, выругавшись, ушел прочь. Лю Юэцзинь недоуменно прокомментировал:

– Ведь уже развелся, а все каких-то денег требует, что за тип?

Но уже на следующий день Лю Юэцзинь стал раскаиваться. Раскаивался он не в том, что полез защищать Ма Маньли, а в том, что пожертвовал свои деньги. Ведь он был сбоку припека. Те как бывшие супруги накопили личные проблемы, которые его не касались. Зачем ему понадобилось влезать в их дела? Ладно еще, если бы у Ма Маньли и Лю Юэцзиня имелись какие-нибудь отношения, но до сих пор они даже не целовались, так с чего он начал изображать из себя рыцаря? Однако теперь он чувствовал себя не рыцарем, а обманутым недотепой. На следующий вечер Лю Юэцзинь снова заявился в «Парикмахерскую Маньли» и потребовал у Ма Маньли «компенсации». Но та не признавала никакого долга: «Ты свои деньги сам пожелал отдать, так что вопрос компенсации меня не касается».

Лю Юэцзинь, отдав долг Маньли из своего кармана и не получив взамен никакой благодарности, вконец ощутил себя в дураках. Хорошо еще сумма оказалась незначительной. В любом случае неприятный осадок у него остался. Зато теперь он стал наведываться в парикмахерскую с полным сознанием своей правоты.

На следующий день после того, как Лю Юэцзинь отыграл роль аньхойца, он снова наведался к Ма Маньли. На этот раз он принарядился в купленный на ночном рынке серый костюм с галстуком. Под пиджаком на поясе он закрепил сумку с деньгами. Если появлялся повод, Лю Юэцзинь всегда надевал костюм. Сначала он не планировал заходить к Ма Маньли; он направлялся на почту, чтобы отослать деньги сыну. Но, проходя мимо парикмахерской, Лю Юэцзинь заметил, что у него остается время, и решил проведать Ма Маньли. На самом деле его поход на почту оказался хорошим предлогом, чтобы в очередной раз пристать к Ма Маньли по поводу долга. На пороге парикмахерской Лю Юэцзинь наткнулся на Ян Юйхуань, которая, прислонившись к дверному косяку красила губы. Это занятие она совмещала с выслеживанием потенциальных клиентов. Заметив Лю Юэцзиня, она даже не убрала ногу с порога, что в очередной раз убедило его в отсутствии у этой шаньсийской бестии всякого воспитания. Разозлившись, он не удостоил ее своим обычным комплиментом: «А ты еще больше похудела». Ма Маньли в это время только закончила мыть волосы клиенту и теперь усаживала его перед зеркалом для укладки. Лю Юэцзинь, понимая, что она занята, заметил на столе огромный персик и по-хозяйски взял его, чтобы утолить жажду. Покончив с персиком, он решил облагородить внешний вид и подстричь волосы в носу. Взяв ножнички, он встал перед зеркалом и занялся своим носом. Дождавшись, когда клиент досушит волосы, расплатится и уйдет, Лю Юэцзинь произнес:

– Пришел с тобой попрощаться.

Ма Маньли очень удивилась:

– Ты покидаешь Пекин?

– Не только Пекин, я покидаю этот мир.

Ма Маньли удивилась еще больше. А Лю Юэцзинь продолжал:

– Вчера мой сынок официально поставил меня перед фактом, что если я сегодня же не вышлю ему денег на обучение, он уйдет к матери. Шесть лет назад я оставил его при себе, сколько сил у меня ушло на его воспитание – и вот нате вам. Чего мне только стоили эти шесть лет! Если же он сейчас переметнется к своей матери, не будет ли это означать, что он встанет на ее сторону? Что обо мне люди подумают? Вот я и решил: зачем жить дальше?

Ма Маньли была в курсе его непростой судьбы, однако, заметив в его голосе нотки негодования, она не торопилась ему верить. Но Лю Юэцзинь, невзирая на это, продолжал гнуть свою линию. Глядя на свое отражение в зеркале, он стал поносить своего сына:

– Сучье отродье, не заигрался ли ты? Кто такая эта твоя мать? Семь лет назад она была шалавой. А за кого замуж вышла? За суррогатчика! Рано или поздно закон до него доберется! – Следом он стал жалеть себя: – Честным людям в этом мире житья нет. Кто посмелее – дохнет от переедания, у кого кишка тонка – мрет от голода. Я же поступлю иначе. Сам на себя руки накладывать не буду, а вот их, выродков, найду и зарежу обоих, пусть кровь обагрит мой нож!

Вчерашний спектакль сделал свое дело – Лю Юэцзинь вошел во вкус. Сегодня ему быстрее удалось войти в роль обиженного папаши. Он так разозлился, что лицо его стало багровым, а на шее выступили жилы:

– Вот, зашел к тебе, а потом сразу на вокзал.

Ма Маньли попалась на его удочку и стала уговаривать:

– Да стоит ли это того, чтобы на людей с ножом бросаться?

Тогда Лю Юэцзинь заорал во всю мощь:

– А что мне, по-твоему, остается, если нужно срочно заплатить за обучение больше трех тысяч?

Этот крик отрезвил Ма Маньли. До нее дошло, что так Лю Юэцзинь пытается вернуть свои деньги:

– А ты молодец: такой спектакль разыграл ради каких-то копеек.

Не желая больше пререкаться с Лю Юэцзинем и тратить на него свое время, а может, просто презирая его за скупердяйство, она вытащила из ящичка ворох каких-то совсем уж мелких купюр и швырнула их Лю Юэцзиню.

– Впредь даже не показывайся.

Лю Юэцзинь подобрал с пола деньги, пересчитал; там оказалось двести десять юаней. Выйдя из роли, он сказал:

– Про какой спектакль речь? Все чистая правда.

Глава 8. Синемордый Ян Чжи

Последние два дня Лю Юэцзиню фартило. Сыграв во вчерашнем спектакле, он заработал пятьсот юаней. И даже не деньги здесь были главным, а то, что он лично познакомился с Янь Гэ, боссом Жэнь Баоляна. Так что впредь Жэнь Баоляну надлежало считаться с Лю Юэцзинем. А сегодня он разыграл спектакль в «Парикмахерской Маньли», заставив ее хозяйку отдать двести десять юаней. И в этом случае главным для него были не деньги, а то, что Ма Маньли сделала первый платеж, это значило, что она все-таки признала свой долг. Теперь сбережения Лю Юэцзиня, которые он носил при себе на поясе, составляли четыре тысячи сто юаней. Так что на почту Лю Юэцзинь отправился бравой, уверенной походкой. На улице стояли длинные автомобильные пробки, а Лю Юэцзинь шел себе пешочком в приподнятом настроении. В разговоре по телефону сын назвал ему цифру в две тысячи семьсот шестьдесят юаней, пять мао и три фэня. Однако Лю Юэцзинь не собирался высылать ему так много, он считал, что полторы тысячи будет вполне достаточно. Поступая так, Лю Юэцзинь не то чтобы оставлял деньги себе на черный день, просто он беспокоился, что сын его обманывает. Этот поросенок горазд был на такие дела, поэтому с ним требовалось держать ухо востро.

Рядом с почтой стоял газетный киоск, увешанный всевозможными газетами и журналами. Газета с фотографией певицы и Янь Гэ по-прежнему красовалась на первом плане, и вместо того, чтобы покупать свежий номер, народ брал ту вчерашнюю газету. Проходя мимо покупателей, внимательно изучавших новость, Лю Юэцзинь невольно усмехнулся. Ведь им было невдомек, что там произошло на самом деле. Народ принимал все всерьез, а между тем он, Лю Юэцзинь, вчера все это опроверг. Говоря иначе, Лю Юэцзинь представил чью-то ложь как правду. В любом случае, глядя на этих обывателей с газетами в руках, у Лю Юэцзиня возникало ощущение, что он тут единственный трезвый среди пьяных.

Поднимаясь по ступеням почты, Лю Юэцзинь вдруг снова задержался. Он услышал родное наречие. Рядом с почтой, за ящиком для писем, примостился мужичок лет пятидесяти, который зарабатывал уличным пением и игрой на эрху[11]. Перед ним стояла фарфоровая плошка с мелочью. Нет ничего зазорного в том, что человек живет за счет своего искусства, но этот товарищ, будучи хэнаньцем, пытался на своем наречии воспроизвести популярный хит «Дар любви». Фальшивя на своем инструменте, он искажал всю мелодию, и вместо песни выходило нечто похожее на предсмертный поросячий визг. Лю Юэцзиня это покоробило. Доведись ему услышать такое в обычный день, он бы и внимания не обратил, но успех последних двух дней так вскружил ему голову, что пройти мимо он уже не мог. Совать нос в чужие дела дозволено не всем. Если кто-то сильнее тебя, то совать нос в его дела не стоит, если же наоборот, то можно и выпендриться. Хотя Лю Юэцзинь работал обычным поваром на стройке, в сравнении с уличным музыкантом он мнил себя статусом повыше. Тот факт, что музыкант был хэнаньцем, тоже придавал Лю Юэцзиню смелости, поэтому он развернулся и, спустившись со ступеней, оказался перед почтовым ящиком. Мужичок, закрыв глаза, все еще предавался пению, тогда Лю Юэцзинь выкрикнул прямо у него над головой:

– Погоди-погоди, поговорить надо!

Мужичок, весь отдавшийся пению, от неожиданности вздрогнул. Решив, что перед ним страж порядка, он тут же прекратил игру и открыл глаза. Однако, увидав перед собой Лю Юэцзиня без формы, он, не церемонясь, огрызнулся:

– Чего надо?

– Что это за песня?

– «Дар любви», – только и ответил музыкант.

– Ты хэнанец?

Мужичок задрал голову:

– Хэнанец кому-то помешал?

– Помешал. Ты сам себя послушай – есть хоть одно место в этой песне, которое ты не сфальшивил? Ладно бы, если только себя позорил, но когда за тобой все хэнаньцы – это уже не дело.

Мужичок все еще упорствовал:

– Ты кто такой? Какое твое дело?

В ответ Лю Юэцзинь показал на стройплощадку вдали:

– Видал? Вон те здания строю я.

Разумеется, Лю Юэцзиня несколько занесло, но в каком-то смысле можно было сказать и так. Вдали возвышалось сразу несколько наполовину построенных зданий будущего делового центра. И пусть даже Лю Юэцзинь не строил ни одно из них, зато он кормил строителей. С одной стороны, Лю Юэцзиня можно было воспринимать как начальника стройки, а с другой – как простого сезонного рабочего. Однако он не относился ни к первым, ни ко вторым, поскольку работал поваром. Но и как повара его тоже можно было воспринимать по-разному. По крайней мере, интонация Лю Юэцзиня внушила мужичку уважение. Заметив на Лю Юэцзине костюм с галстуком впридачу, он принял его за начальника стройки. Осознав его могущество относительно себя, музыкант несколько стушевался.

– У себя в Хэнани я исполнял под музыку сказы.

– Так и продолжай их исполнять.

– Пробовал, никто их не слушает, – обиженно ответил музыкант.

Тогда Лю Юэцзинь вытащил из висевшей на поясе сумки монетку и, бросив ее в фарфоровую плошку сказал:

– Я послушаю.

Мужичок проследил глазами за монеткой, завертевшейся на дне, потом посмотрел на Лю Юэцзиня, подкрутил струны, настроился на новый лад и стал исполнять один из хэнаньских сказов. Это была история под названием «Сестрица Ван скучает о муже». В отличие от исполнения известного хита, на этот раз голос музыканта звучал приятно и мелодично. И если еще какое-то время назад перед ним не стояло ни одного слушателя, то теперь его окружило несколько человек. Однако люди собрались вовсе не для того, чтобы послушать хэнаньские сказы, их просто-напросто привлекла перепалка двух хэнаньцев. Но музыкант принял все на свой счет, поэтому стал стараться с удвоенной силой: закрыл глаза, вытянул шею и заголосил за сестрицу Ван так, что у него вздулись вены. Лю Юэцзинь, почувствовав себя хозяином положения, стал самодовольно оглядываться по сторонам. У газетного киоска в толпе прохожих стоял человек с газетой в руках. Заметив оживление около Лю Юэцзиня, он тоже стал посматривать в ту сторону. Тут их взгляды встретились; найдя ситуацию забавной, человек улыбнулся, Лю Юэцзинь тоже ответил ему улыбкой. Тогда человек отложил газету и присоединился к толпе слушателей, встав прямо позади Лю Юэцзиня. Что там пел музыкант на своем хэнаньском наречии, никто не понимал. Самому Лю Юэцзиню приходилось слышать эту историю у себя в деревне; он очень проникся этим исполнением, а потому тоже закрыл глаза и целиком отдался своим чувствам. Вдруг Лю Юэцзинь уловил какое-то мимолетное движение вокруг своей талии, но не придал этому значения. Но что-то его все-таки насторожило: он открыл глаза, похлопал себя по поясу и тут же обнаружил пропажу. Оказывается, вставший позади него человек ловко срезал ремешок на его поясной сумке и дал деру. Надо было срочно действовать, но вор, вырвавшись из кольца зевак, уже успел убежать. Поскольку все это произошло в одно мгновение, первое, что сделал Лю Юэцзинь – закричал: «Держи вора!» Выйдя из ступора, он пустился в погоню. Но вор был явно профессионалом: вместо того, чтобы убегать вдоль прямой улицы, он выбрал окольный путь через почтовые задворки, после чего нырнул на вещевой рынок. Этот рынок, по сути, представлял собой целый склад, и пусть он занимал лишь небольшой переулок, продавали здесь брендовую одежду. Бренды хоть и были липовыми, зато цена всех устраивала, поэтому торговля здесь шла очень бойко. Среди мелких и крупных покупателей было много русских. Когда Лю Юэцзинь, добежав до рынка, стал сновать между прилавками и покупателями, вор уже растворился в толпе.

Поскольку все случилось очень быстро, Лю Юэцзинь не успел как следует запомнить вора, в глаза ему бросилось лишь родимое пятно на левой половине лица в виде цветка абрикоса.

Глава 9. Лао Линь и начальник Цзя

Мало того, что Янь Гэ был худым, он вдобавок питался практически одними овощами, что тоже сказывалось на его телосложении. Будучи выходцем из хунаньской деревни, Янь Гэ еще в детстве из-за малого достатка питался лишь овощами. Бывало, нажарит семья целую сковороду острого перца, да и ест потом три дня вместе с рисом, после чего даже язык не чувствуется. Ну а если перца не было, то для вкуса просто добавляли в отварной рис соевый соус или горсточку солений. После окончания университета и женитьбы Янь Гэ где только не работал, но с заработком ему не везло. А ведь о родителях и братьях тоже следовало заботиться, так что шиковать ему не приходилось. Единственное, он теперь питался морковкой с капустой. Разбогатев, Янь Гэ пристрастился к мясным блюдам, а после переключился на морские деликатесы. Был небольшой период в жизни Янь Гэ, когда он помешался на акульих плавниках: он ел их на обед и на ужин, в компании и в одиночку. Но спустя три года он ими пресытился. Тогда же Янь Гэ просек, что все эти плавники по большей части представляли собой имитацию, иначе где же выловить столько акул? Тогда он снова возвратился к морковке с капустой. Совершив такой круг, он вернулся в исходную точку. На какое-то время он даже поправился, но потом снова похудел. Иногда Янь Гэ заходил на стройплощадку к Жэнь Баоляну, чтобы отведать морковку с тушеной капустой, приготовленную Лю Юэцзинем. А готовил он ее вовсе не так, как Янь Гэ привык есть, когда жил впроголодь, и не так, как теперь готовил его личный повар. Раньше, когда кроме морковки с капустой на столе ничего не имелось, Янь Гэ не мог правильно оценить вкуса этих овощей. Теперь же, когда они попадали в руки его личного повара, они готовились столь деликатно – в сотейничке, при специальном температурном режиме, – что притрагиваться к ним казалось кощунством. И только столовская еда, приготовленная в огромной жаровне и в большом количестве, упаренная, с пылу с жару, размякшая, с душком рабочего люда, да еще и вместе с двумя горячими пампушечками или рисом была настоящим праздником не только для желудка, но и для души. Но вот заведующий канцелярией Лао Линь, работавший в подчинении у начальника Цзя, относился к плотоядным и овощей не признавал. Он питался мясом, крабами, омарами, трепангами, морскими ушками и акульими плавниками. Поэтому, если Янь Гэ случалось приглашать его в ресторан, он выбирал места, где подавали мясные или морские деликатесы. Видимо, Лао Линь просто ими еще не переболел. Сегодня же, когда мужчины выбирали место встречи, они оставили в стороне морские деликатесы. Дело в том, что Лао Линь только что отобедал морской кухней, поэтому они решили пойти в ресторан-самовар, ведь там в основном были мясные блюда. Так что, усевшись за стол, Лао Линь стал налегать на мясо, а Янь Гэ выуживал из бульона овощи.

Янь Гэ знал Лао Линя уже шесть лет. В этом году Лао Линю исполнялось тридцать восемь. Семь лет назад он начинал работать у начальника Цзя обычным секретарем, а потом дослужился до заведующего канцелярией. Лао Линь был выходцем из провинции Шаньдун, которая славится крепкими, рослыми мужчинами. Однако к Лао Линю это не относилось: он не отличался ни крепким телом, ни высоким ростом. Детство его тоже нельзя было назвать счастливым. Как и Янь Гэ, наголодавшись в свое время, он теперь налегал на мясо, а потому заметно округлился. Но округлился он только телом, личико так и осталось маленьким и узеньким, поэтому, учитывая его общую хрупкость, он не производил впечатления толстяка. В параметры голосистых шаньдунцев Лао Линь тоже не вписывался. Говорил он настолько тихо, что если не напрячь слух, понять его было непросто. К счастью, объяснялся он медленно и после каждой фразы надолго замолкал, что давало возможность разобрать сказанное. Из-за близорукости Лао Линь носил очки. Всякий раз при встрече с Лао Линем Янь Гэ вспоминал одного китайского руководителя времен своего детства – Чжан Чуньцяо[12]. Чжан Чуньцяо тоже был выходцем из провинции Шаньдун. Оказавшись на высоком посту, он всегда оставался очень серьезным и, судя по его статьям, имел высокие идеалы, однако жизнь свою он закончил в тюрьме. Поскольку Янь Гэ был старым приятелем начальника Цзя, а Лао Линь появился в их кругу позже, Лао Линь относился к Янь Гэ с должным почтением. Но как-то раз Янь Гэ удалось увидеть и другую сторону личности Лао Линя. Однажды, когда они лакомились акульими плавниками, или, точнее сказать, лакомился Лао Линь, а Янь Гэ ел свои овощи, Лао Линю вдруг кто-то позвонил, судя по всему, один из замов начальника Цзя. В какой-то момент разговора Лао Линь резко сменил привычный темп и интонацию. Слова посыпались из него как из пулемета, он стал орать так, что зазвенели стекла. Неизвестно, что случилось с человеком на том конце провода, но вот Янь Гэ испугался не на шутку. По крайней мере теперь Лао Линь больше не напоминал ему Чжан Чуньцяо.

С начальником Цзя Янь Гэ познакомился пятнадцать лет назад. В те времена тот всего лишь возглавлял подразделение в одном из ведомств, сам же Янь Гэ был руководителем отдела в одной компании. Познакомились они случайно, на каком-то званом ужине. В тот вечер за столом собралась большая компания в десять с лишним человек. При таком количестве гостей их встреча приняла неофициальный формат. Алкоголь лился рекой; народ раскрепостился и стал перебрасываться сальными шуточками. Анекдоты сопровождались дружным смехом. Среди этого общего веселья молчаливо грустил лишь начальник отдела Цзя. Когда его спросили, чем он так озабочен, он, вздохнув, ответил: «Завидую я вам, большим директорам. Вот мы, чиновники, с нашей фиксированной зарплатой еле-еле сводим концы с концами». Окружающие не приняли его слова всерьез, решив, что он говорит так просто, для отвода глаз, поэтому продолжили выпивать и смеяться. А вот Янь Гэ почувствовал, что начальника Цзя тревожит что-то еще. Поскольку сидели они рядом, Янь Гэ снова пристал к нему с расспросами и узнал, что у матери начальника Цзя обнаружили рак печени, ее положили на операцию, на оплату которой ему недоставало восьмидесяти тысяч юаней. Он не в силах был самостоятельно раздобыть такую сумму, поэтому ему было не до веселья. Сегодня он пересилил себя и пришел на эту дружескую попойку лишь затем, чтобы занять у обеспеченных приятелей деньги. Однако всеобщее веселье не давало ему удобного случая подступиться со своей просьбой, вот он и грустил. Янь Гэ уже и сам был не рад, что узнал обо всем этом, так как не понимал, как ему на это реагировать. Денег у него вроде и не просили, но о наболевшем рассказали. Сам Янь Гэ с удовольствием бы помог, но в те времена он еще не мог похвастать своим положением: он также получал фиксированную зарплату, поэтому больших денег у него не водилось. К тому же они впервые виделись и были друг другу совершенно чужими. Ситуация оказалась щекотливой, и пришлось этот разговор замять. Банкет окончился, Янь Гэ успел позабыть о проблеме начальника Цзя. На следующий день, когда он на своем рабочем месте сортировал визитки, ему попалась визитка его вчерашнего знакомого Цзя. Глянув, кто он такой, Янь Гэ обомлел. Вчера он не обратил внимание на организацию, где работал Цзя, а потому воспринимал его как обычного служащего. Но сегодня, внимательно рассмотрев визитку, он узнал, что тот занимает пост в одном из ключевых министерств государства. Сердце Янь Гэ невольно забилось быстрее, словно он напал на золотую жилу. Отложив визитку, он взял такси и направился в уезд Тунсянь под Пекином. Восточнее Тунсяня на территории провинции Хэбэй находился городок Саньхэ. Именно там проживал одногруппник Янь Гэ Дай Инцзюнь. В годы университетской учебы они жили в одной комнате. На втором курсе Дай Инцзюнь из-за несчастной любви несколько раз пытался покончить с собой. В итоге отец приказал ему вернуться домой в Саньхэ, и в университете Дай Инцзюнь больше не появлялся. Кто же мог подумать, что это окажется прямой дорогой к счастью? Вместе с отцом Дай Инцзюнь открыл фабрику по производству бумаги, причем не писчей, а туалетной, и через несколько лет они на этом разбогатели. После окончания университета Янь Гэ встречался с ним несколько раз; Дай Инцзюнь к тому времени так отъелся, что из-за его толстых щек едва можно было разглядеть глаза, а стоило ему раскрыть рот – матерился как сапожник. Это был уже не тот пылкий романтик Дай Инцзюнь, с которым Янь Гэ познакомился в университете. Поначалу приезд Янь Гэ очень обрадовал Дай Инцзюня, но услышав, что тот приехал просить денег, он изменился в лице.

– Твою мать, почему я так многим нужен со своими деньгами? Мне мои деньги тоже не с неба сыплются. Продажа каждого клочка бумажки мне кровью достается. Это не так-то просто!

– Я бы не стал беспокоить тебя из-за ерунды: у меня отец в больнице, – объяснил Янь Гэ.

Эта новость не оставила Дай Инцзюню шансов к отступлению, поэтому, ругаясь на чем свет стоит, он все-таки нашел бухгалтера и одолжил Янь Гэ восемьдесят тысяч. С этими деньгами Янь Гэ тут же вернулся в Пекин и направился прямиком к начальнику Цзя. Оказавшись на месте, Янь Гэ предварительно ему позвонил и сказал, что проходя мимо, решил просто с ним повидаться. Начальник Цзя спустился вниз и пригласил Янь Гэ пройти в здание, но тот, сославшись на занятость, лишь передал ему газетный сверток, в котором лежали восемьдесят тысяч. Начальник Цзя так и застыл на месте.

– Да я вчера просто так поделился, а вы приняли это на свой счет.

– У меня они все равно лежали без дела, – ответил Янь Гэ и добавил: – Что-нибудь другое можно оставить без внимания, но с матерями так нельзя.

Чиновник был настолько растроган, что в глазах его заблестели слезы.

– Тогда я возьму, – решившись, сказал он, крепко сжав плечо Янь Гэ. – Надеюсь, брат, что и я тебе когда-нибудь пригожусь.

Операция не спасла жизни матери начальника Цзя. Спустя полгода у нее появились множественные метастазы, и она умерла. Но поступок Янь Гэ твердо отпечатался в памяти начальника Цзя. Когда Янь Гэ с ним только познакомился, тому уже исполнилось сорок шесть, что не сулило перспектив в карьере. Кто бы мог подумать, что он все-таки продолжит продвижение по служебной лестнице? Через год он дослужился до замначальника управления, еще через два сам стал начальником. Потом его назначили замначальника более высокого ранга, что повысило его до чиновника министерского уровня. В конце концов его назначили на самый высокий пост в министерстве. То, что Янь Гэ познакомился с ним еще на заре его служебной карьеры, было особенно ценным. Их дружба крепчала по мере продвижения начальника Цзя. Дружеские отношения нужно завязывать тогда, когда люди еще не обременены регалиями. А когда человек уже всего добился, он или не испытывает недостатка в друзьях, или воздерживается от близких знакомств, потому как заводить друзей оказывается поздно. Уже заняв самый высокий пост, начальник Цзя как-то за ужином при личной встрече ткнул в сторону Янь Гэ палочками и сказал:

– А ты ведь оказался очень дальновидным. – Будучи подвыпившим, он добавил: – Кругом одни пустобрехи. Я тебя за те восемьдесят тысяч всю жизнь помнить буду.

Янь Гэ тотчас поспешил отмахнуться:

– Начальник Цзя, да я давно забыл о таких пустяках. Даже не напоминайте.

Ведомство, которым руководил начальник Цзя, контролировало торговлю недвижимостью и выдачу разрешений на землю под жилищное строительство. Когда дела у начальника Цзя пошли в гору, и Янь Гэ, естественно, в стороне не остался. Он ушел из своей прежней компьютерной компании и основал собственную девелоперскую фирму. Через двенадцать лет состояние Янь Гэ исчислялось в миллиард с лишним юаней. Так что начальник Цзя оказался благодетелем Янь Гэ. Но где это видано, чтобы благодетели сами для вас все устраивали? В этом мире нельзя просто так уповать на судьбу – роль благодетеля прочат заранее.

Янь Гэ ощущал, как в течение десяти с лишним лет их отношения с начальником Цзя тоже менялись. Причем эти изменения происходили не по инициативе Янь Гэ, а по инициативе начальника Цзя. Он, так сказать, был главным, в то время как Янь Гэ приходилось ему подчиняться. Корректировка осуществлялась с подачи начальника Цзя, и игнорировать ее никак не получалось. Хотя они и назывались друзьями, их разные социальные статусы, строго говоря, не позволяли им дружить. И если начальник Цзя мог иметь в друзьях Янь Гэ, то Янь Гэ было непозволительно называть начальника Цзя своим другом. Иначе говоря, пока начальник Цзя был просто чиновником Цзя, они считались друзьями, но как только начальник Цзя занял высокий пост, они таковыми считаться перестали. Однако при личном общении они оставались друзьями, а вот на публике им надлежало вести себя в соответствии со своим социальным статусом. Янь Гэ, как человек здравомыслящий, не только на публике выражал начальнику Цзя должное почтение, но и при личном общении старался вести себя максимально тактично. Разумеется, когда у Янь Гэ завелись деньги, и начальник Цзя разбогател. Ведь без него никаких денег у Янь Гэ бы не было. Уж для кого-кого, а для начальника Цзя Янь Гэ денег никогда не жалел. В то же время Янь Гэ понимал, как именно надлежало отдавать эти деньги, ведь начальник Цзя не допускал никаких денежных переводов или перечислений на карту, он признавал только наличку. Они всегда встречались с глазу на глаз, чтобы не оставлять никаких улик. Что уж говорить о табу которое было наложено на разговоры об их развратном образе жизни. За двенадцать лет Янь Гэ прекрасно усвоил, что если человек наделен деньгами и властью, то ему позволено все. При этом толстосум не то чтобы ищет приключений на свою задницу, а скорее, голая задница сама ищет его и найти не может. Превратившись в крупную шишку, начальник Цзя приобрел особый лоск, его рукопожатия стали мягкими, а ладошка влажной; когда он улыбался, его лицо напоминало арбуз. Раньше в нем жила хоть какая-то искренность, теперь же каждую его фразу можно было понять по-разному: он говорил метафорами и при любой возможности, даже когда шутил, загибал для убедительности пальцы. Например, рассуждая о симпатичных женщинах, он мог привести сравнение с оленихой: во-первых, у нее должна быть маленькая головка, во-вторых – длинная шея, в-третьих – большая грудь, в-четвертых – стройные ноги. Казалось бы, все очень наглядно и понятно, однако в конце он мог добавить фразочку типа: «Все великие герои преследуют оленей»[13]. Причем говорил он это с такой злобой и отвращением, что было не понятно, как на это реагировать. О ком он думал в тот момент, о конкретной женщине или о ком-то другом, оставалось загадкой. Янь Гэ теперь уже окончательно понял, что начальник Цзя уже не тот, что прежде. Как-то раз в выходные Янь Гэ вместе с начальником Цзя отправились в Бэйдайхэ[14], чтобы отдохнуть у моря. Вечером, когда они прогуливались по набережной, наслаждаясь свежим ветерком, начальник Цзя вдруг обронил:

– Пока не станешь чиновником, не поймешь, что есть шишки покрупнее.

Янь Гэ не понял, что это значило, поэтому никак не отреагировал. Между тем начальник Цзя продолжал вздыхать:

– Кажется, что ты оказался среди волков и шакалов, а на самом деле они просто опарыши.

До Янь Гэ дошло, что тот сетует на нелегкую долю чиновников. А начальник Цзя возьми и добавь:

– Было бы неплохо, если бы часть из них передохла.

У Янь Гэ даже мурашки пробежали по телу; он не понимал, к кому именно относится эта фраза, чем эти бедолаги провинились и почему их смерть принесет облегчение, поэтому продолжал молчать. Когда-то раньше у Янь Гэ было предчувствие, что чиновник Цзя ему еще пригодится, сейчас же у него возникло предчувствие, что их дружба не продлится всю жизнь, и в один прекрасный день начальник Цзя его возьмет и отфутболит. Не могли же их отношения развиваться лишь за счет денег и совместных оргий. Наверняка наступит момент, когда начальник Цзя с ним поссорится и тем самым поставит точку в их отношениях. Янь Гэ придется принять такое положение вещей, поскольку возможности ответить тем же у него просто-напросто не имелось.

И этот день наступил. С недавнего времени они оба сидели в одной и той же яме. В конце апреля прошлого года начальник Цзя проводил в Чжуннаньхае[15] совещание. Вечером того же дня он договорился с Янь Гэ вместе поужинать. За ужином он спросил Янь Гэ, каким свободным капиталом тот обладает на данный момент. Янь Гэ подумал и осторожно ответил:

– Миллиард с лишним найдется.

Тогда начальник Цзя ему сообщил, что в финансовой политике КНР после первого мая, скорее всего, начнется период урегулирования. Он предлагал Янь Гэ инвестировать деньги в финансовый рынок, к примеру, оформить фьючерсные сделки или приобрести какие-нибудь акции. Покачивая вино в бокале, начальник Цзя рассуждал:

– Это нелегкий труд – зарабатывать деньги, целыми днями пропадая на стройках. Большие деньги окольных путей не любят, нужно, чтобы они сами себя производили.

Разумеется, Янь Гэ был не против обогащения. Однако он не собирался сколачивать себе огромное состояние, да и вообще, сколько денег можно считать большими? Его вполне устраивал тот заработок, который ему приносило строительство. К тому же он ничего не смыслил в финансовых делах, поэтому сомневался в перспективе такого поворота. Своими мыслями Янь Гэ поделился с начальником Цзя. Но тот в ответ сказал: «Не смыслишь, так можно научиться, ведь и строительством ты раньше не занимался».

Янь Гэ понимал, что начальник Цзя прав. Впрочем, если бы даже он был не прав, Янь Гэ все равно следовало послушаться, ведь по статусу он был ему не ровня. Начальнику Цзя было виднее, к тому же после такого важного совещания. Поэтому Янь Гэ взял и все заработанные деньги целиком инвестировал во фьючерсы и акции. Поначалу дела его действительно пошли в гору однако спустя полгода он стал терпеть убытки. И произошло это вовсе не потому, что Янь Гэ ничего не смыслил в финансах, причиной всему оказались очередные поправки в финансовой политике государства, принятые после первого октября. Янь Гэ пришлось уступить дорогу государству. Да и кто же в таких делах способен тягаться с госмашиной? Поначалу он еще надеялся, что выберется из долгов, но через год оказалось, что он выбросил на ветер не только свой инвестированный миллиард и четыреста миллионов, но еще и задолжал больше четырехсот миллионов банку. Его постиг крах не только на финансовом рынке, под угрозу попала вся его недвижимость. Если раньше Янь Гэ обогащался за счет строительства, то теперь на десяти с лишним стройплощадках уже полгода не оплачивались ни сырье, ни труд рабочих. Прошел всего-то год с лишним, а положение Янь Гэ изменилось донельзя: из представительного богача он превратился в погрязшего в долгах голодранца. Предотвратить крах и вернуть недвижимость в общем-то было можно, но все осложнялось тем, что на это опять-таки требовались деньги, а на Янь Гэ и так уже висел долг свыше четырехсот миллионов. Хорошо еще, что банк не возбудил против Янь Гэ дела из-за того, что тот полгода не выплачивал процентов. Как же он мог при таких обстоятельствах брать дополнительный кредит? Янь Гэ ничего не оставалось, как просить начальника Цзя, чтобы тот обратился в банк за содействием. Но начальник Цзя отошел в сторону. Он стал отговариваться тем, что банки ему не подчиняются. Однако ведь и раньше банки ему не подчинялись, тем не менее он мог посодействовать. Почему же сейчас, когда Янь Гэ оказался в критической ситуации, начальник Цзя ему отказывал? Угодив не так давно в одну яму с начальником Цзя, теперь Янь Гэ остался в ней один. Но разве не начальник Цзя посоветовал ему пристроить финансы таким образом? Да если бы Янь Гэ продолжал честно строить свои дома, ничего бы и не случилось. А теперь, вляпавшись в неприятность, он уже два месяца не мог выловить начальника Цзя. Если раньше тот сразу брал трубку, то сейчас или вообще не брал, или переключал звонок на секретаря. Когда Янь Гэ звонил заведующему канцелярией Лао Линю, тот отвечал на его звонки, даже проявлял обходительность и обещал непременно передать все начальнику Цзя, однако все этим и ограничивалось. Тогда-то Янь Гэ и почуял, что начальник Цзя решил разорвать с ним отношения. Случись это в обычное время, Янь Гэ не было бы обидно, но поскольку сейчас он переживал роковой момент, поведение начальника Цзя расценивалось им как безнравственное. И даже если опустить тот факт, что весь этот кавардак спровоцировал начальник Цзя, и то, что пятнадцать лет назад Янь Гэ помогал спасти его мать, а упомянуть лишь о заслугах начальника Цзя, который давал добро на застройку, то и в этом случае Янь Гэ никогда не оставался в должниках. По самым грубым подсчетам, тех денег, которые отваливались начальнику Цзя, хватило бы не на один смертный приговор. Сам Янь Гэ не собирался заводить их отношения в тупик, ведь в таком случае ему тоже бы не поздоровилось. Однако на следующий день после того, как в газету попало фото Янь Гэ с певицей, заведующий канцелярией Лао Линь сам позвонил Янь Гэ, чтобы договориться о встрече. Так они оказались в ресторане-самоваре.

Хотя Лао Линь был всегда очень обходителен с Янь Гэ, тот, хоть и отвечал ему тем же, однако в глубине души его недолюбливал. Этот уроженец провинции Шаньдун всегда оставался крайне серьезным и щепетильным. Щепетильные люди имеют склонность менять свои решения, однако Лао Линь в своих мыслях и поступках соблюдал последовательность и категоричность. Взять, к примеру, те же деньги. Янь Гэ никогда не передавал деньги начальнику Цзя через Лао Линя, это всегда оставалось их личным делом. Сам Лао Линь тоже прикидывался, что ему ничего неизвестно, тем не менее он мог запросто попросить Янь Гэ дать на лапу. И хотя Янь Гэ и начальник Цзя были старыми друзьями, а Лао Линь – всего лишь подчиненным начальника Цзя, он целыми днями терся рядом: что называется, редиска невелика, да растет под ногами. Иначе говоря, такие люди могут и спасти, и сразить, поэтому Янь Гэ старался его не обижать. Янь Гэ уже трижды одалживал Лао Линю деньги, поэтому, чтобы как-то сгладить ситуацию, Янь Гэ потом стал предлагать ему деньги сам. Начальнику Цзя отламывался кусок побольше, а Лао Линю – поменьше, но так или иначе это был подарок. Однако в первом случае Янь Гэ делал это, руководствуясь порывом сердца, а во-втором – из необходимости. Если начальника Цзя Янь Гэ воспринимал как Будду ожидающего подношения, то Лао Линь ему представлялся не иначе как злым и голодным псом или волчарой. Начальник Цзя, принимая деньги, непременно говорил «благодарствую» или «чтобы больше такого не было», в то время как Лао Линь не затруднял себя даже простым «спасибо», воспринимая подношение как должное. Проглотив один кусок, он нацеливался на следующий. Начальнику Цзя уже стукнуло шестьдесят, и он собирался на пенсию, поэтому можно было понять, почему он принимал взятки. А Лао Линю не исполнилось даже сорока: ему бы еще работать и работать, а он уже превратился в хапугу. Янь Гэ было страшно представить, каким станет общество, если поколение начальника Цзя вдруг сменит поколение Лао Линя. Развлекаясь с девицами, Лао Линь тоже демонстрировал напористость. Когда Янь Гэ иногда баловал начальника Цзя русскими или корейскими девушками, Лао Линь всегда норовил первым испытать удовольствие. А сделав свои дела, он еще и не стеснялся проявлять эмоции. Янь Гэ знал, что почтение Лао Линя к начальнику Цзя сугубо показное. Однако Янь Гэ не решался озвучить начальнику Цзя свои мысли касательно места Лао Линя и тех дел, которые он творит за спиной начальника. Между тем перед начальником Лао Линь продолжал изображать подобострастие. Но чем больше он усердствовал, тем страшнее становилось Янь Гэ. Лао Линь теперь внушал ему страх даже больший, чем начальник Цзя. Последние два дня Янь Гэ, можно сказать, оказался между молотом и наковальней. С одной стороны, зияла неминуемая финансовая пропасть, а с другой – из-за фото в газете у него возникли проблемы в семейной жизни. Янь Гэ надеялся, что своим спектаклем он обманет жену. Казалось бы, он учел все мелочи, но его прокол с часовым табло лишь усугубило его и без того плачевное положение. После скандала в машине Цюй Ли устроила ему скандал дома. Заявив ему о разводе, она взяла и сбежала. С ее стороны это был удар ниже пояса. Цюй Ли хоть и не афшировала это, но все знали о ее болезни, однако сейчас ее побег выглядел так, словно его спровоцировал Янь Гэ. Поскольку вся ответственность легла на его плечи, он не мог не заняться поиском жены. На эти два дня Янь Гэ заставил себя забыть о проблемах на работе и усиленно пытался найти Цюй Ли. Ее мобильник был выключен, и Янь Гэ не знал, в каком направлении она скрылась: в Пекине она, в Шанхае или где-то еще? Он опросил всех знакомых, но безрезультатно. И в этот самый момент ему позвонил Лао Линь с просьбой о встрече. Поскольку эта встреча могла касаться бизнеса, Янь Гэ не мог ее проигнорировать. Тогда он решил на время забыть о Цюй Ли и встретиться с Лао Линем. За столом Лао Линь хранил молчание, полностью увлекшись процессом приготовления и поедания мяса. Янь Гэ не знал, какова цель этой встречи, а спрашивать напрямую было как-то неудобно. И только когда Лао Линь, потея, опустошил содержимое двух тарелок, а затем, отложив палочки, закурил, Янь Гэ, наконец, решил прощупать почву:

– Как жизнь?

Оставив этот вопрос без ответа, Лао Линь вытащил из портфеля газету и положил на стол. Это была та самая газета, на фото которой Янь Гэ засветился вместе с певицей. Смачно отрыгнув, Лао Линь ткнул палочками в фотографию и сказал:

– А ты хорош. Слышал, что вчера еще и спектакль разыграл, чтобы все уладилось.

Сообразив, о чем пойдет речь, Янь Гэ облегченно вздохнул и, покачав головой, пожаловался:

– Да уж, оказался без вины виноватый.

После этого он рассказал, как от него сбежала жена, как он ее ищет и не может найти. Лао Линь с улыбкой его выслушал, а потом, изменившись в лице, спросил:

– Я понял, что спектакль ты затеял для жены, а какова была твоя изначальная цель? Сколько ты заплатил этому фотографу? Начальнику Цзя это очень не понравилось.

И тут до Янь Гэ дошло, что Лао Линь все просек. Причем он просек все его ходы. Да, действительно, Янь Гэ разыграл спектакль, чтобы одурачить Цюй Ли, но не только для этого. Да, он боялся, что взрывоопасная Цюй Ли приведет в действие другую бомбу. Однако то фото в газете появилось не случайно – Янь Гэ лично позаботился о его публикации. И предназначался этот сюрприз начальнику Цзя. Оставшись без его поддержки в самую трудную минуту, Янь Гэ возненавидел начальника Цзя и теперь вознамерился ему отомстить. Он пошел на вынужденный риск, чтобы показать, кто есть кто. Та певица сблизилась с Янь Гэ еще три года назад. Свою известность и возможность воспевать Родину с матерями она получила исключительно благодаря толстому кошельку Янь Гэ. Прошлой весной он взял ее на ужин с начальником Цзя. Хорошо покушав, тот пришел в самое благостное расположение духа и, когда речь зашла о делах, стал в своей излюбленной манере сыпать примерами и убедительно загибать пальцы. Казалось, сегодня по красноречию он превзошел самого себя, певица только и успевала одобрительно покачивать головой. Тогда же Янь Гэ сообразил, что начальник Цзя не прочь познакомиться с ней поближе. Что такое «дела постельные», если человек обладает деньгами и властью? Тогда Янь Гэ взял и исподтишка предложил свою пассию начальнику Цзя. После этого случая певица и начальник Цзя пересекались еще раз. Однако в скором времени начальник Цзя сам от нее отстранился. Так или иначе, но он тертый калач и прекрасно понимал, что в любом деле не следует перегибать палку. Хотя их связь быстро оборвалась, в душу она все-таки запала. Тогда Янь Гэ, который уже два месяца не мог выловить начальника Цзя, выманил на улицу певицу и нанял фотографа, чтобы тот осторожно щелкнул их вместе. Изначально Янь Гэ планировал передать эту фотографию непосредственно начальнику Цзя, так сказать, в качестве напоминания. Он никак не ожидал, что предатель фотограф возьмет и продаст это фото журналистам. Вообще-то говоря, фотограф вовсе не хотел навредить Янь Гэ. Получив от него заказ, он не знал, кто именно появится в кадре вместе с ним. Это уже потом, узнав в женщине известную певицу и, как оказалось, любительницу батата, якобы страдавшую анорексией, он решил продать эту горячую новость журналистам и как следует на ней подзаработать. Так что для Янь Гэ такое развитие событий оказалось полным сюрпризом, поэтому ему и пришлось придумывать, как разруливать ситуацию. Но, как говорится, нет худа без добра. Кто бы мог подумать, что начальник Цзя, увидав фото в газете, тотчас попросит Лао Линя о встрече с Янь Гэ. Узнав от Лао Линя о реакции начальника Цзя, Янь Гэ вместо того, чтобы испугаться, возликовал: не зря он все-таки нанял фотографа. Все всё поняли без лишних слов. И поскольку Лао Линь раскрыт свои карты, у Янь Гэ тоже отпала необходимость скрытничать, тогда он признался:

– Я не рассчитывал, что это попадет в газету.

Объяснив, что его обманул нанятый фотограф, он заключил:

– На самом деле все очень просто: если начальник Цзя позвонит кому надо и попросит банк ссудить мне двести миллионов, я буду спасен.

Лао Линь холодно усмехнулся:

– Хватит пороть чушь! Неужели ты считаешь, что сто-двести миллионов помогут тебе выбраться из этого дерьма? – Лао Линь снял свои запотевшие от пара очки и, протирая их, вздохнул: – Начальник тебя вовсе не кинул. Ему эти три месяца самому несладко приходится, кто-то за его спиной строит козни.

Янь Гэ сомневался в правдивости слов Лао Линя. С этими товарищами следовало держать ухо востро, учитывая, что отговорки были их излюбленным приемом. Янь Гэ начал заводиться.

– Значит, корабль дал течь, и вы решили выкинуть меня за борт? Что ж, я знаю, куда пойду, если банк начнет против меня тяжбу.

Приложив руку к горлу, он намекнул:

– Кто знает, можно и головы не сохранить.

Он ткнул пальцем в газету.

– Если вы сейчас кинете меня подыхать, я церемониться не буду. Раз уж мне удалось вытащить больную певицу за бататом, то разговорить ее тоже не составит труда.

Лао Линя это отнюдь не испугало.

– Нашел чем угрожать. Пусть говорит, что угодно, это не более чем бульварные новости.

Непрошибаемость Лао Линя задела Янь Гэ. Тогда он решил попробовать другую тактику и прикинулся рассерженным. Схватив газету, он в два счета разорвал ее.

– Это всего лишь предупреждение. Если реакции не последует, мне придется пойти на крайние меры.

С этими словами он извлек из кармана флешку и положил ее на стол.

– Внутри все разбито по категориям и по датам.

На этот раз Лао Линь насторожился:

– Что там?

– Несколько бесед. Ты ведь прекрасно понимаешь, о чем мы беседовали все эти долгие годы. Имеются еще несколько видео с точными датами, которые демонстрируют все ваши с начальником Цзя высокие качества. Там же можно найти записи с оргиями, на которых начальник Цзя резвился с русскими и корейскими девицами. Кстати замечу, если посмотреть на время записи, ты всегда норовил получить удовольствие раньше своего начальника.

Лао Линь никак не ожидал такого удара, на его лице и шее выступила испарина.

– А ты молодец – чего выкинул.

Янь Гэ зажег сигарету.

– Я тут ни при чем. Это мой помощник постарался. Два месяца назад он попал в автокатастрофу, и это нашли у него в компьютере. Он, видимо, планировал меня пошантажировать, а в результате оказал услугу.

Теперь уже наступил черед Лао Линя сомневаться в правдивости слов Янь Гэ. А тот продолжал давить:

– Как говорится, в тихом омуте черти водятся, чужая душа – потемки. А ведь я так хорошо относился к нему при жизни, делился с ним всем на свете, поручал важнейшие дела. Зачастую так получается, что люди, которым мы больше всего доверяем, оказываются бомбой за медленного действия. – Сделав паузу, он добавил: – Но и от него вышла польза, так что, можно сказать, помер он не напрасно.

Лао Линь взял флешку и стал вертеть ее в руках. Тогда Янь Гэ сказал:

– Дарю, заодно покажешь начальнику, у меня имеются копии.

Янь Гэ тоже оказался горазд на расправу. Раньше он не был таким и презирал людей такого сорта – этих кровопийц-толстопузов. А тут вышло, что и он попал в их ряды.

Однако Янь Гэ удивило, что Лао Линь не купился на его предложение. Он просто взял и бросил улику прямо в кипящую на столе кастрюлю, в которой флешка стала кувыркаться вместе с мясом.

Глава 10. Хань Шэнли

Оставшись без своей сумки, Лю Юэцзинь готов был отправиться на тот свет. И теперь уже всерьез. Ведь в ней лежало четыре тысячи сто юаней. Эти деньги были для него всем. На отчаянный поступок Лю Юэцзиня толкали даже не деньги, а то, что лежало в сумке помимо них: удостоверение, телефонная книжка, листок со столовской бухгалтерией за последний месяц, где на одной стороне значились запланированные расходы, а на обратной – доходы за счет скидок. Кроме того, вместе с сумкой он также утратил свидетельство о разводе. После развода с Хуан Сяопин прошло уже шесть лет, а Лю Юэцзинь все еще хранил этот документ. Когда-то желтая бумага спустя шесть лет приобрела землистый оттенок. Ведь эта сумка, в которой Лю Юэцзинь хранил свои документы, сопровождала его всегда и везде. Учитывая, что все эти годы он работал на кухне, сумка засалилась, свидетельство из-за кухонного чада тоже закоптилось и отсырело. Честно говоря, никакой необходимости хранить этот документ уже не было; ничего, кроме горького осадка, он не вызывал. Однако именно ради этого горького осадка Лю Юэцзинь его и оставил. Просыпаясь иной раз среди ночи, он вытаскивал свидетельство из сумки и бормотал: «Сбудется моя мечта, все-таки сбудется» или: «Вот гад, когда-нибудь он со мной все равно рассчитается». В такие минуты Лю Юэцзинь напоминал раскулаченного помещика, который не терял надежды возвратить свое добро. Это, в частности, и останавливало его от самоубийства, поскольку Лю Юэцзинь понимал, что «этот гад» перед ним в неоплатном долгу на всю жизнь. Дело в том, что к свидетельству о разводе была прикреплена долговая расписка Ли Гэншэна на сумму в шестьдесят тысяч юаней. Шесть лет назад, когда Хуан Сяоцин попросила Лю Юэцзиня оформить развод, тот потребовал от Ли Гэншэна шестьдесят тысяч за моральный ущерб. Ли Гэншэн с радостью согласился:

– Ты только разведись и получишь свои деньги.

Лю Юэцзинь понимал, что радость Ли Гэншэна адресована не ему, а Хуан Сяоцин и ее талии. Однако потом Ли Гэншэн сказал, что эти шестьдесят тысяч он отдаст Лю Юэцзиню через шесть лет. При этом добавил, что деньги будут выплачены лишь при условии, что в течение шести лет Лю Юэцзинь ни коим образом не будет ему напоминать про этот долг. В противном случае долг автоматически аннулируется и никто, кроме Лю Юэцзиня, в этом виноват не будет. В конце Ли Гэншэн добавил:

– Согласен – хорошо, нет – так нет.

Чтобы получить шестьдесят тысяч юаней, Лю Юэцзиню ничего не оставалось, как согласиться. Взамен этого Ли Гэншэн дал ему долговую расписку, в которой значилось, что выплата будет произведена через шесть лет в случае, если Лю Юэцзинь за это время ни разу не напомнит о долге. Позже Лю Юэцзинь понял, что кое в чем другом он сильно просчитался. Отстояв у Хуан Сяопин право оставить после развода сына, Лю Юэцзинь поддался импульсу и горделиво отказался от алиментов, при том что бывшая супруга сама предложила ему ежемесячную выплату в размере четырехсот юаней. Тогда ему казалось, что долг Ли Гэншэна и деньги на воспитание сына – это две разные вещи, поэтому долговую расписку он принял. Однако уже через несколько лет Лю Юэцзинь понял, что деньги есть деньги, и совершенно не важно, кто и в каком виде их дает – распиской или наличкой. Если бы Лю Юэцзинь в течение шести лет ежемесячно получал четыреста юаней, вышло бы тридцать тысяч. Чем больше он думал об этом, тем важнее для него становились обещанные шестьдесят тысяч. Можно сказать, эти деньги компенсировали его потерю в тридцать тысяч юаней. До выплаты по расписке оставался всего лишь месяц. Но тут его угораздило послушать уличного музыканта. Причем сам Лю Юэцзинь стоял себе спокойно и никого не трогал, и вдруг – вжик! – и его сумки как не бывало. Пропала сумка, а с ней и свидетельство о разводе; пропало свидетельство, а с ним и расписка; пропала расписка, и где теперь гарантия, что этот суррогатчик Ли Гэншэн отдаст ему деньги? Когда Лю Юэцзинь застукал Ли Гэншэна со своей женой и, казалось бы, правда была на его стороне, Ли Гэншэн не только молча его отдубасил, но еще и закурил, усевшись голым задом на стул. Поэтому теперь, когда Лю Юэцзинь утратил расписку, он уже заранее предвидел его реакцию. Ли Гэншэн не будет утруждать себя исполнением обещания, наверняка еще возмутится: «Потерял? Да никакой расписки вообще не было!» или: «Что? До ручки дошел? Шантажировать вздумал?» Хуан Сяоцин тоже знала о расписке, поэтому в случае пропажи она могла подтвердить, что такая бумага имелась. Но Хуан Сяоцин теперь стала женой другого, Лю Юэцзинь для нее ушел в прошлое, и ей следовало блюсти интересы другого мужчины. За эти шесть лет Лю Юэцзинь видел ее лишь один раз. Прошлым летом, после поездки в Хэнань на уборку пшеницы, он возвращался в Пекин, где работал поваром на стройплощадке. На вокзале в Лояне он купил билет и примостился на площади в ожидании своего поезда. Стояла жара, он захотел пить и, чтобы не тратиться, пошел к ближайшему отелю, перед которым находилась автомойка. Там, прямо у крана со шлангом, Лю Юэцзинь присел на корточки и отвел душу. В это время рядом с ним остановилась «ауди», из которой вышли двое: Ли Гэншэн и Хуан Сяоцин. Они тоже прибыли на вокзал, видимо, отправлялись в очередную командировку впаривать кому-то свою паленую водку. Ли Гэншэн Лю Юэцзиня не заметил. Хуан Сяоцин, выйдя из машины, стала наказывать водителю, чтобы он в их отсутствие присматривал за собачкой. Дав указания, она повернулась и увидела Ли Юэцзиня с резиновым шлангом в руках. Лю Юэцзинь невольно встал, однако Хуан Сяопин с ним даже не поздоровалась, а сразу направилась вслед за Ли Гэншэном. Теперь они превратились в посторонних людей. Поэтому в случае с пропавшей распиской на Хуан Сяопин вряд ли можно было надеяться. Так что Лю Юэцзинь, можно сказать, свои денежки потерял. Для Ли Гэншэна эти шестьдесят тысяч ничего не значили, а вот для Лю Юэцзиню они значили многое. Каких только планов он себе не понастроил на эти шестьдесят тысяч. И пусть ему было горько вспоминать, каким путем они ему достались, надо признать, что с этой распиской ему жилось спокойнее. В сердце его теплилась надежда, что по истечении шести лет он все-таки получит шестьдесят тысяч. Иной раз эти деньги превращались в своеобразное оружие. Например, если Лю Юэцзиню звонил сын и начинал канючить: «Почему еще не отправил деньги, может, у тебя их нет?» – Лю Юэцзинь мог уверенно возмутиться: «Это у меня-то нет? Да если даже оставить в стороне деньги на текущие расходы, у меня имеется еще шестьдесят тысяч». – «Так чего же ты ждешь? Высылай!» – настаивал сын. – «Они на депозите, срок еще не вышел», – отвечал Лю Юэцзинь. Таким образом, эти шестьдесят тысяч давали Лю Юэцзиню надежду и точку опоры в этой жизни. Неожиданная утрата денег стоила ему потери душевного равновесия; словно из-под ног ушла плита перекрытия, и он с высоты ухнул вниз. Заметив пропажу, Лю Юэцзинь тотчас побежал за вором, но догнать его не смог. Выйдя за пределы рынка, он присел на корточки, в голове его царила полная пустота. Подобные ощущения он испытал шесть лет назад, когда застукал жену в постели с любовником. И снова ему показалось, что жизнь кончена. Лю Юэцзинь не помнил, как он вернулся на стройплощадку. Ни с кем своей бедой он не поделился. А что толку? Он, может, и рад был поплакаться, но не мог. Ладно еще вспомнить про четыре тысячи сто юаней, а как рассказать про свидетельство о разводе и долговую расписку? Признаться, что ему дали эту бумажку за то, что переспали с его женой? Впрочем, без расписки выходило, что переспали с ней за просто так. В общем, как ни крути, а эта дурацкая пропажа сумки для других оборачивалась анекдотом. Лучше о таком вообще не распространяться. Пенять за то, что сунул нос в чужие дела, Лю Юэцзиню следовало только на себя. Ведь он шел на почту посылать деньги, а тут услышал в исполнении уличного музыканта хит «Дар любви», и он ему, видите ли, не понравился, подавай ему хэнаньский сказ «Сестрица Ван скучает о муже». Если бы Лю Юэцзинь сразу пошел по своим делам, ничего бы не случилось. Но вместо этого он стал поучать музыканта и в результате лишился сумки. Понятное дело, что вор поступил подло, ну а сам-то он зачем стал умничать? Так что поделом ему. До самого вечера Лю Юэцзинь изводил себя всякими мыслями и наконец принял решение покончить собой. И снова он ощутил сладостное щекотание веревки на шее. Повеситься прямо на стройке ему ничего не стоило, там повсюду торчали стальные балки, так что с местом проблем не было. Но на стройку он не пошел, решил повеситься прямо в столовой, где потолочная балка тоже вполне могла выдержать его вес. Однако Лю Юэцзинь так и не повесился. У него не то чтобы не хватало духу совершить задуманное, просто он неожиданно вспомнил, как вор, убегая с добычей, оглянулся и противно усмехнулся, после чего побежал дальше. Уже только из-за одной этой усмешки, не говоря уж о деньгах и расписке, Лю Юэцзинь вознамерился сначала найти этого подлеца и первым вздернуть его. А уж за ним самим дело не станет. Но кто знает: найди он этого вора, может, и вешаться уже не придется.

Однако искать вора в одиночку то же самое, что искать иголку в стоге сена. Тут только Лю Юэцзинь вспомнил про полицию и мигом побежал подавать заявление в участок. Там дежурил какой-то толстяк. Хотя день стоял нежаркий, тот обливался потом. Пока Лю Юэцзинь пересказывал суть дела, полицейский фиксировал необходимое. В украденной сумке Лю Юэцзиня лежало не так много вещей, зато логическая цепочка, которая их связывала, была чересчур уж длинной. В конце концов Лю Юэцзинь запутался, и дежурный потерял ход его мыслей. Он отложил ручку и стал просто слушать, ничего не записывая. Похоже, он уже сомневался в правдивости слов Лю Юэцзиня. Точнее сказать, он сомневался не в пропаже сумки, а в рассказе Лю Юэцзиня про свидетельство о разводе и долговую расписку. Полицейский демонстративно зевнул. Едва Лю Юэцзинь захотел еще что-то добавить, тот, завершив зевок, его остановил:

– Все понятно, ждите.

Но это полицейский мог ждать, а каково было ждать Лю Юэцзиню? Он встрепенулся:

– Я не могу ждать! Если он выбросит расписку, моя жизнь кончена!

Заметив взбудораженное состояние Лю Юэцзиня, полицейский, похоже, снова ему поверил. Но его вердикт остался тем же:

– У меня тут еще три дела об убийстве. Как думаешь, что важнее?

Лю Юэцзинь открыл было рот, но так ничего и не сказал. Покинув участок, он понял, что в полиции ему не помогут. И тут он вспомнил про Хань Шэнли. Ведь тот тоже промышлял мелкими кражами и был вхож в воровскую среду. Кто знает, может быть, Хань Шэнли и поможет ему быстро найти и вора, и сумку? По сравнению с полицией этот путь казался кратчайшим, поэтому Лю Юэцзинь направился к Хань Шэнли. Отметив, что Лю Юэцзинь явился к нему сам, Хань Шэнли решил, что его прошлая угроза, когда он заявился к нему с перевязанной головой, все-таки возымела свое действие, и тот пришел возвращать долг. Однако, выслушав историю о краже сумки, а также просьбу Лю Юэцзиня найти вора, Хань Шэнли разочаровался. Когда Лю Юэцзинь сказал, что в сумке лежали четыре тысячи сто юаней, Хань Шэнли и вовсе завелся:

– Ну ты, однако, идиот. Были деньги – подарил вору, нет чтобы мне возвратить. А теперь я тоже вынужден скрываться, как и твой вор.

Рассказав Хань Шэнли про свидетельство о разводе и расписку, Лю Юэцзинь думал, что тот поднимет его на смех, однако Хань Шэнли безо всяких ухмылок, но и без сочувствия, притопнул ногой и уставился на Лю Юэцзиня.

– Слушай, что ты за фрукт такой? Хитрец еще тот. Как ты с такими мозгами в поварах задержался? – Выдержав паузу, он добавил: – Где мне с тобой тягаться – ты, оказывается, намного ловчее меня.

Понимая, что Хань Шэнли перевернул все с ног на голову, Лю Юэцзинь стал его разубеждать:

– Шэнли, я и правда перед тобой виноват, но давай все обсудим, мне позарез нужна твоя помощь.

Тогда Хань Шэнли успокоился и принял деловой вид.

– Допустим, я найду твою сумку и верну тебе, что я получу взамен?

– Найдешь сумку – сразу получишь свои деньги.

Хань Шэнли требовал более четкого ответа:

– То есть сейчас мы говорим о возврате долга?

Лю Юэцзиня несколько бесило, что Хань Шэнли пользовался его сложным положением, однако, учитывая, что он сам пришел к нему на поклон, Лю Юэцзинь подумал и сказал:

– Если найдешь, получишь пять процентов от суммы, указанной в расписке.

Тогда Хань Шэнли красноречиво нарисовал в воздухе восьмерку. Аппетиты Хань Шэнли разозлили Лю Юэцзиня, но другого выхода у него не было, поэтому он пошел на очередную уступку:

– Дам тебе шесть процентов, только помоги.

– Слова следует подкрепить бумагой.

Пришлось Лю Юэцзиню, прямо как когда-то Ли Гэншэну, составить расписку для Хань Шэнли. В этой расписке указывалось, что в случае, если Хань Шэнли найдет сумку, то получит шесть процентов от шестидесяти тысячи юаней, что составляло три тысячи шестьсот. У Лю Юэцзиня снова сжалось сердце. Забрав расписку, Хань Шэнли перешел к допросу:

– Где у тебя украли сумку?

– В районе Храма облака милосердия, перед самой почтой.

Тут Хань Шэнли замер:

– Ай, ну и местечко же ты нашел!

– А что такое?

– Та территория мне не подчиняется. Два дня назад, когда я зашел на чужую зону, меня там избили и оштрафовали на двадцать тысяч. Воровские правила более суровы, чем закон.

Глядя, как уже готовая утка снова готова улететь, Лю Юэцзинь заволновался:

– Что же делать?

Хань Шэнли метнул на него взгляд и сказал:

– А что еще делать? Придется помочь тебе найти нужного человека.

Глава 11. Цао Ушан и лысый Цуй

Длиннолицему брату Цао, или Цао Ушану, уроженцу Таншаня[16] провинции Хэбэй, в этом году исполнялось сорок два. В Пекине Цао Ушан жил уже пять лет. Все это время он забивал уток на одном из рынков в восточном пригороде столицы. Он держал отнюдь не маленькую лавку в сорок с лишним квадратных метров, которая ранее служила автомойкой, благодаря чему о водопроводе Цао Ушану беспокоиться не пришлось. Существует много мест, где разводят уток: это и Таншань, и район озера Байяндянь, и пекинские пригороды Хуайжоу или Миюнь. Бизнес Цао Ушана начался с байяндяньских уток, потом под его ножом побывали и таншаньские, и хуайжоуские и миюньские утки, однако на вывеске его заведения красовалась неизменная надпись: «Утки с озера Байяндянь». Цао Ушан страдал одновременно и от трахомы, и от глаукомы, и от катаракты. Все, что находилось дальше десяти шагов, он воспринимал как в тумане. В общем, с глазами у него была практически та же беда, что и у дяди Лю Юэцзиня, Ню Дэцао, который работал тюремным поваром. Поэтому при первой встрече с Цао Ушаном Лю Юэцзинь проникся к нему родственными чувствами. Если бы Цао Ушан занимался только забоем уток и продажей утятины, то его продолжали бы звать Цао Ушан. Но поскольку за прошедшие пять лет он утвердился в роли главаря воров восточных пригородов Пекина, то из Цао Ушана он превратился в брата Цао. В воровских кругах его знали именно под таким прозвищем, а про Цао Ушана там никто и не слышал. Цао Ушан в жизни своей никогда ничего не своровал. А сейчас, даже если бы и захотел, у него это вряд ли вышло: все перед ним расплывалось – и люди, и предметы. Тем не менее этот изъян не мешал ему держать под контролем целую банду зрячих, ловких и шустрых воров. Утиная лавка брата Цао стала для них своего рода тренировочным лагерем и штаб-квартирой. Сам брат Цао дни напролет управлял своей лавкой, а управление воровским миром являлось для него, так сказать, занятием попутным. Пять лет назад, когда брат Цао только-только приехал в Пекин, он вообще не был вхож в этот мир. Но и Таншань производил своих воришек, а посему земляки брата Цао в минутку отдыха частенько забегали в его лавку пообщаться. Этот люд то и дело начинал грызться за свой куш и зоны влияния, и несколько раз брат Цао, не отрываясь от своего основного занятия, их мирил. Если намечалась кровопролитная бойня, брату Цао удавалось сгладить конфликт, и вместо войны снова устанавливался мир. Все воры уважали брата Цао, поэтому, едва в воздухе начинало пахнуть кровью, отправлялись за ним. Вот так совершенно неожиданно для себя брат Цао и превратился в главаря воров. Мало-помалу его вотчина разрасталась, тогда же начались междоусобицы между таншаньской группировкой и воровскими бандами из соседних провинций и городов. Однако те сражались в одиночку, как попало, за ними не стоял брат Цао. Сам брат Цао оказался превосходным стратегом, его слава бежала впереди него, так что когда после нескольких стычек территория влияния таншаньской группировки увеличилась, остальные воры всех мастей уже сами приходили к нему на поклон. Войско его становилось все крепче. Только тогда брат Цао открыл свое истинное лицо. Оказывается, проживая в Таншане, никаким забоем уток он не занимался. Он закончил педучилище и был образованным человеком. Сначала он преподавал в средней школе в пригороде Таншаня, но потом из-за своей трахомы, глаукомы и катаракты он перестал видеть доску, не говоря уже об учениках, и поэтому ушел на рынок торговать рыбой. Помимо толстолобиков, он продавал белых амуров и карасей. Брат Цао держал у себя хохлатую майну, которую целыми днями учил разговаривать. Брат Цао изъяснялся на таншаньском диалекте, и птичка его заговорила так же. Дома брат Цао научил майну многим вежливым фразам типа: «Милости просим», «Как жизнь?», «Желаю богатства» и так далее. Потом брат Цао стал брать ее с собой на рынок, и там среди разного сброда птичка нахваталась плохих слов типа: «Твою мать», «Не нарывайся», «Сдохни» и тому подобных. Эта птичка была очень сильно привязана к брату Цао, поэтому тот, уверенный, что она никуда не улетит, никогда не сажал ее в клетку, а отпускал свободно летать по своей рыбной лавке. Как-то раз брат Цао сам отправился за рыбой, а на рынке вместе с хохлатой майной оставил свою жену. На этом же рынке работал Лао Чжан, он торговал семечками и орехами. И вот его жена пришла в лавку брата Цао за рыбой. Ей чем-то не угодили весы, и в результате она поцапалась с женою брата Цао. Птичка, защищая свою хозяйку, возьми да заругайся: «Твою мать! Не нарывайся! Сдохни!» Разъяренная жена Лао Чжана подпрыгнула, чтобы схватить обидчицу, но та улетела, а жена Лао Чжана поскользнулась и угодила прямо в грязную жижу перед емкостью с рыбинами. Окончательно рассвирепев, она поднялась, схватила разделочную доску и расколошматила стеклянную емкость вдребезги, оставив толстолобиков, белых амуров и карасей трепыхаться на земле. Тогда уже и жена Лао Цао пришла в ярость. Она ринулась к жене Лао Чжана, повалила обратно в грязь и, оседлав, зарядила той несколько смачных оплеух. Как раз в эту секунду в лавку зашел сам Лао Чжан. Он тут же ухватил жену брата Цао за волосы и зарядил ей несколько пощечин в ответ. После этого он схватил сачок, поймал хохлатую майну и свернул ей шею. Тут на пороге показался и сам брат Цао. Он плевать хотел на разбитую емкость и на попавшую под раздачу жену. Но вот свернутая шея у его птахи привела его в бешенство. Он схватил бутылку водки и запульнул ее в Лао Чжана. Разумеется, он сделал это неосознанно, никого убивать он не собирался, но поскольку со зрением у него были проблемы, запущенная им бутылка угодила прямехонько в голову Лао Чжана. Тот грузно повалился на пол, из раны на голове хлынула кровь. Брат Цао решил, что убил человека. Воспользовавшись суматохой, он вместе с женой и детьми убежал с рынка, после чего той же ночью перебрался в Пекин, где позже в восточном пригороде открыл утиную лавку. Спустя месяц он узнал, что торговец семечками и орехами Лао Чжан не помер, а только потерял много крови. Тогда жена и дети брата Цао запросились обратно в Таншань. Сам же брат Цао, прожив в Пекине месяц, обвыкся, ему здесь понравилось, поэтому, отправив своих домочадцев в Таншань, он остался вести свой утиный бизнес. Ни о чем, кроме продажи уток, он тогда не помышлял, для него самого стало сюрпризом, что он вдруг превратился в главаря банды. Однако, примерив на себя новую роль, он в это дело втянулся. Когда зрение у брата Цао было нормальное, он очень много читал. Это занятие взращивало в нем великие устремления. Когда он прочитал «Исторические записки», ему хотелось походить на Чжан Ляна[17]; после прочтения «Троецарствия», ему казалось, что он схож с Кунмином[18]; прочитав «Речные заводи», ему казалось, что у него много общего с У Юном, который, кстати, тоже был деревенским учителем. Бывает, дочитает книжку, закроет ее и начнет вздыхать-печалиться, что не под той звездой родился, мол, образование получил, но сначала прозябал в школе, обучая никчемных шалопаев, а потом стал торговать рыбой. Ему и поговорить-то было не с кем, пришлось даже птичку завести. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Перебравшись в Пекин и устроившись на рынке, он вошел в банду воров, и у него наконец-то появилась возможность показать себя во всей красе. Конечно, тому, кто не родился в лихолетье, никогда не совершить по-настоящему великих деяний. В этом смысле брату Цао приходилось довольствоваться ролью главаря мелких воришек, чьей наживой становились деньги. Однако брата Цао привлекали не только деньги. Да, он имел тот же изъян, что и дядя Лю Юэцзиня, однако, в отличие от Ню Дэцао, знакомые которого относились к нему с неуважительным панибратством, брат Цао всегда ходил в окружении свиты, более того, рядом с ним постоянно находились желающие предупредительно подсказать дорогу. По вечерам, закончив торговлю, брат Цао подсаживался к своим молодцам поиграть в мацзян. Из-за плохого зрения ему каждый раз приходилось подносить костяшку к самым глазам. Играй он в любом другом месте и с другими людьми, его бы всегда торопили, а здесь, в своей компании, его не только не торопили, но еще и поддерживали словом: «Не торопись, брат Цао» или подсказывали: «У меня не хватает тройки, так что тройкой не бей». Таким уважительным отношением он, можно сказать, тоже был обязан птичке. Прошло время, буря утихла, и брат Цао снова завел себе хохлатую майну. А чтобы ее не испортить, брат Цао, выучив ее хорошим словам, залепил ей уши воском и посадил в клетку. Поэтому птичка была говорящая, но глухая. Завидев кого-нибудь, она всегда в знак приветствия произносила три фразы: «Договоримся», «Главное – мир» и «Всем нелегко». Когда-то в молодости брат Цао неплохо владел каллиграфией, в своей лавке он повсюду развесил парные надписи следующего содержания: «Свет пробивает темноту. Разум побеждает глупость». Никто из местных воришек не мог понять их смысл, поэтому никаких комментариев с их стороны, ни плохих, ни хороших не следовало, и надписи так и продолжали висеть.

Когда Хань Шэнли привел на рынок Лю Юэцзиня и они подошли к утиной лавке, Брат Цао, расположившись в своем кресле, с лупой в руках читал газету. Прочитав строчку, он промокал салфеткой слезившиеся глаза. Рядом в углу мальчик-крепыш пытался забить утку. Сразу было видно, что он в этом деле новичок и устроился на работу недавно. Отвернувшись от своей жертвы, он ударил по ней ножом так, что из ее шеи фонтаном хлынула кровь. Утка затрепыхалась, и в результате струя крови вместо тазика на полу, описав вираж, брызнула прямо на стену. Крепыш стушевался и попытался схватить утку за голову; на этот раз кровь опрыскала газету брата Цао, заодно замарав ему руку. Тут же в лавке находился лысый Цуй. Он смотрел телевизор, где по подиуму прохаживались модели в мини-юбках. Оторвавшись от экрана, он подошел к новичку и пнул его.

– Твою мать, ну теперь-то ты понял? Куда ты рыпаешься выходить на улицу, если даже утку боишься зарезать?

Брат Цао сохранял невозмутимость. Отложив газету он салфеткой вытер руку и приструнил лысого:

– А может, это и неплохо, если он побыстрее окажется в деле.

Он ласково обратился к крепышу:

– Скажи-ка мне, Хунлян, кто ходит по улицам?

Крепыш, которого звали Хунляном, подумав, ответил:

– Люди.

Брат Цао вздохнул и стал его поучать:

– Это тебе мама так говорила, а вот я говорю, что на улицах сплошь одни волки.

Лысый, сплюнув в сторону Хунляна, устрашающе заметил:

– Выйдешь за порог, и съедят тебя сразу!

Хунлян, не смея возразить, снова запустил руку в корзину и вытащил еще одну утку. Та неистово заверещала. Хань Шэнли, который так и стоял, держась за косяк, окликнул хозяина:

– Брат Цао, дело есть.

Брат Цао не мог разглядеть гостя; похоже, с Хань Шэнли он был не очень знаком, голоса его он не узнал, поэтому, повернувшись к двери, спросил:

– Кто это?

– Шэнли, Шэнли из Хэнани.

Брат Цао, похоже, что-то вспомнил:

– Так это Шэнли пожаловал!

– Брат Цао, я вот что тебе скажу: у моего родственника в районе Храма облака милосердия украли сумку. Думаю, это сделали твои люди.

Похоже, брата Цао такое заявление покоробило. Нахмурив брови, он парировал:

– Что это еще за «мои люди»? Мы все тут земляки, все знакомы.

С этими словами он взял другую газету и, приложив к ней лупу, снова погрузился в чтение, забыв про гостей. Хань Шэнли и Лю Юэцзинь несколько стушевались. На полу барахталось уже несколько забитых уток. Лысый подобрал их и забросил в обработочный барабан, из которого уже валил пар; потом нажал на кнопку, и машина заработала. После этого лысый Цуй похлопал рука об руку и подошел к дверям:

– И сколько в сумке было денег?

– Четыре тысячи сто юаней, братец Цуй.

Стоявший за спиной у Хань Шэнли Лю Юэцзинь тоже решил встрять в разговор:

– Братец Цуй, мне даже не деньги нужны: в сумке лежала важная бумага.

Тут же он поспешил добавить:

– У того вора на лице родимое пятно.

Не обратив внимания на это замечание, лысый Цуй лениво протянул:

– Надобно тысячу оставить в задаток.

Хань Шэнли глянул на Лю Юэцзиня: тот стоял дурак дураком. Откуда он мог знать, что с него как с пострадавшего за возврат сумки начнут требовать деньги? Однако сообразив, что таковы здешние правила, он больше не осмелился задавать вопросов, а вместо этого быстренько вывернул свои карманы. Но откуда там было взяться крупным бумажкам – так, мелочевка по пять-десять юаней. В итоге он наскреб чуть больше ста юаней. Лысый Цуй нахмурился:

– Ты вообще как, всерьез хочешь найти свою сумку или не очень?

– Братец Цуй, у меня при себе только это, я могу сбегать и принести еще.

В это время брат Цао оторвался от газеты и, посмотрев в сторону гостей, вроде как хотел что-то сказать, но тут в клетке над его головой послышалось шубуршание, и проснувшаяся птичка отчетливо произнесла: «Всем нелегко». Брат Цао одобрительно кивнул: «Метко сказано». Тогда лысый Цуй взял имевшиеся деньги и снова уставился в телевизор. Лю Юэцзинь, спохватившись, стал благодарить то ли птичку, то ли брата Цао: «Спасибо-спасибо, спасибо-спасибо».

Глава 12. Цюй Ли

Янь Гэ нашел-таки Цюй Ли. Убежав из дома, она не поехала ни в Шанхай, ни куда-то еще, а осталась в Пекине. На самом деле Янь Гэ об этом знал. И если бы он хотел, то уже давно бы ее нашел. Но поскольку искал он ее для виду, то все еще притворялся, что пребывает в поисках. Янь Гэ знал о местонахождении Цюй Ли вовсе не потому, что изучил все ее уловки, а потому, что водителя Цюй Ли подкупил водитель Янь Гэ. Точнее, его не то чтобы подкупили, он просто был под контролем. Иначе говоря, водитель Цюй Ли был шпионом Янь Гэ.

Водителя Цюй Ли звали Лао Вэнь. Этот Лао Вэнь в свое время был шефом водителя Янь Гэ, Сяо Бая. Когда Лао Вэнь еще работал водителем грузовика на пекинском станкостроительном заводе, Сяо Бай был его помощником. Позже именно Лао Вэнь порекомендовал Янь Гэ взять Сяо Бая на работу. У Янь Гэ тогда в южном пригороде Пекина появился свой ипподром, поэтому Сяо Бай устроился к Янь Гэ не в качестве водителя, а в качестве конюха. А станкостроительный завод к тому времени вообще закрыли. Зарплата на ипподроме была намного выше, да и сама работа с лошадьми оказалась Сяо Баю по душе. Три года назад, как раз на праздник «Двойной пятерки»[19], Янь Гэ откушал традиционные в этот день цзунцзы[20] и вместе с приятелями отправился на ипподром покататься на лошадях. У Янь Гэ была лошадка из породы голландских скакунов по кличке Стеффи. Эта лошадь отличалась покладистым характером; катаясь на ней, Янь Гэ испытывал истинное удовольствие. Лошадь звонко отбивала заданный ритм; следуя желаниям хозяина, она скакала то быстро, то спокойно, моментально реагируя на любые его прихоти. Такое безмолвное взаимопонимание напоминало Янь Гэ поведение некоторых любовниц в постели. И, надо отметить, нечасто встретишь такую лошадку или женщину. В тот день Янь Гэ немного выпил и теперь прогулочным шагом нарезал по стадиону круги на своей Стеффи. Остальные его приятели тоже разобрали лошадей и ехали рядом. Держась вместе, они просто болтали обо всем на свете. Там же в южном пригороде стоял военный аэродром, где частенько проводились учения. В тот день в небо тоже взлетело несколько самолетов. Они, как всегда отрабатывали свою технику пилотажа, поэтому никто на это не обращал никакого внимания. Но вдруг один из самолетов во время пике слишком сильно приблизился к ипподрому, за ним красным хвостом тянулся след от горючего. От мощного рева самолета вся трава пригнулась к земле. Народ перепугался, а вот лошади на это никак не отреагировали, одна только Стеффи заволновалась. Ее испугал не столько вираж, сколько красный хвост от самолета. В этом, конечно же, была вина Янь Гэ. У всех других лошадей на глазах были шоры, а Стеффи оказалась сегодня без них, потому как Янь Гэ считал ее покладистой. А тут так некстати начались эти учения. Волнение Стеффи переросло в какое-то безумие, она, как сумасшедшая, стала носиться по всему стадиону, норовя кого-нибудь или что-нибудь сбить. Приятели Янь Гэ, видя такое дело, кто остановился, кто слез со своих лошадей и повел в конюшню. Местным инструкторам раньше не приходилось сталкиваться с такими проблемами, поэтому, застигнутые врасплох, они растерянно топтались на месте. И только новичок Сяо Бай, который в этот момент резал в конюшне солому, выбежал на шум и схватил Стеффи за вожжи. Та неслась, как оголтелая; Сяо Бай расстелился по земле, но вожжи не отпускал, так и тащился на бешеной скорости за Стеффи. И только когда последовал гулкий удар, и Сяо Бай врезался в дерево, сломав четыре ребра, Стеффи наконец остановилась. Сяо Бай провалялся в больнице три месяца. После выписки на ипподром он уже не вернулся, а стал работать у Янь Гэ водителем.

Лао Вэню в этом году исполнялось сорок восемь. Он был родом из провинции Хубэй. Когда-то давно он служил в воинских частях, но потом сменил профессию и остался в Пекине. Его отличала преданность людям и равнодушие к деньгам. Однако имелся у него такой изъян, как слабость к женскому полу, и это несмотря на возраст. Изъян этот появился у него еще в молодые годы. Работая на заводе, он спутался там с одной бухгалтершей, из-за чего был побит ее мужем. И даже сейчас, работая водителем в доме у Янь Гэ, он втихомолку лапал горничную из Аньхоя. Прошлой весной та украла у Цюй Ли украшения: кольца, серьги, ожерелья и прочее. Украла все это она не за один день, воровство продолжалось примерно в течение месяца. И воровала она не простые безделушки: на кольце красовался сапфир, ожерелье сверкало изумрудами, в сережках блестели бриллианты. Стоимость драгоценностей исчислялась в сотню с лишним тысяч юаней. Поскольку украденное добро горничной, живущей в доме Янь Гэ, положить было некуда, она отдала его на хранение Лао Вэню. Тот, понятное дело, пытался воспротивиться, боясь, как бы все не раскрылось, но женщина настаивала на своем, объясняя, что Цюй Ли счета не знает своим украшениям, а значит никакой пропажи не заметит. И Лао Вэню пришлось покориться. Принеся драгоценности домой, он спрятал их за экран батареи. Спустя месяц Цюй Ли вдруг обнаружила пропажу и заподозрила, что украшения могли приглянуться одной из служанок, проблема состояла лишь в том, что их работало сразу трое, и выяснить, какая из них провинилась, было сложно. Цюй Ли обыскала комнату каждой, но безрезультатно. Постепенно это дело забылось. В тот же год накануне праздника в честь образования КНР жена Лао Вэня проводила дома генеральную уборку и вдруг нащупала эти драгоценности за решеткой батареи. Казалось бы, такая находка должна была ее обрадовать, но она не осознавала их ценности, полагая, что это обычные безделушки, купленные на развалах. С другой стороны, стоимость ее совершенно не интересовала. Завидя предмет женского туалета, жена Лао Вэня тотчас поняла, что ее муж снова завел шашни на стороне. Как она поняла, эти украшения, видимо, предназначались для какой-то шлюхи. Подозрения относительно связей Лао Вэня на стороне были совершенно обоснованными, жена Лао Вэня ошиблась лишь в некоторых деталях. Дождавшись, когда муж вернется домой, она устроила ему грандиозный скандал. Тот, загнанный в угол, во всем признался. Жена Лао Вэня пришла в такую ярость, что не только передавила драгоценности, но еще и разбила телевизор. Как раз накануне праздника к ним, так сказать, на поклон к шефу заявился Сяо Бай. Такая традиция у них завелась еще со времен работы на станкостроительном заводе. Сяо Бай пришел с целым ящиком напитков и корзиной фруктов как раз тогда, когда супруги выясняли отношения. Увидав разбросанные украшения, Сяо Бай тотчас смекнул, что случилось, однако виду не подал; попытавшись помирить супругов и потерпев неудачу, откланялся. На следующий день, везя Янь Гэ, Сяо Бай по секрету рассказал ему о случившемся. Сяо Бай не то чтобы хотел выстрелить Лао Вэню в спину, тем более, что он был его шефом, однако, выбирая между шефом и директором Янем, Сяо Бай проявил расчетливость. К тому же была вероятность, что жена Лао Вэня поднимет шумиху и донесет о случившемся Цюй Ли и Янь Гэ. Тогда ему тоже достанется, ведь как-никак он был протеже Лао Вэня. Так что пока новость не выплеснулась наружу, Сяо Бай решил проявить инициативу. Сяо Бай предполагал, что Янь Гэ, узнав об этом, рассердится и выставит Лао Вэня за порог, но тот попросил Сяо Бая молчать, словно ничего не случилось. Сначала Сяо Бай расценил такой поступок как проявление великодушия со стороны Янь Гэ. Все-таки Лао Вэнь работал у него уже много лет, поэтому Янь Гэ, видимо, вместо ссоры решил дать тому шанс исправиться. Но великодушие здесь было ни при чем. Поступив так, Янь Гэ задумал использовать Сяо Бая в роли шантажиста, чтобы тот, пользуясь своим знанием, подкупил Лао Вэня и тем самым его контролировал. Таким образом, работая водителем Цюй Ли, Лао Вэнь превратился в своего рода шпиона. И теперь каждый шаг Цюй Ли передавался от Лао Вэня Сяо Баю и дальше к Янь Гэ, так что тот располагал самой достоверной информацией. Изначально Янь Гэ планировал, что слежка за Цюй Ли даст ему свободу личных передвижений, тогда он не думал о том, что может использовать такие сведения гораздо шире. Довольный, он как-то обмолвился: «Верно говорили наши предки: «Как аукнется, так и откликнется». Как тут не вспомнить Мэн Чанцзюня[21], который сбежал из тюрьмы, пока его слуги отвлекали стражу».

Сяо Бай не совсем понял, на что намекает Янь Гэ, однако это его особо не волновало. Главное, чтобы начальник был им доволен, тогда и ему будет житься вольготнее. Сбежав в этот раз из дома, Цюй Ли пребывала в полной уверенности, что никто, кроме нее и ее водителя, не в курсе о ее передвижениях за прошедшие три дня. Разумеется, она наказала Лао Вэню, чтобы тот никому ничего не говорил. Она не могла знать, что о каждом ее шаге тот моментально докладывал Сяо Баю, а тот – Янь Гэ. Последний продолжал поиски исключительно для видимости. Поступая так, Янь Гэ преследовал две цели: во-первых, он хотел выяснить, насколько далеко зайдет Цюй Ли, ну а кроме того, он хотел потянуть время. Хотя на этот раз время ему требовалось не для любовных похождений, а для улаживания дел с начальником Цзя и Лао Линем. Из сведений, поступавших от Лао Вэня к Сяо Баю, а потом к Янь Гэ, стало известно, что за последние три дня Цюй Ли успела побывать в восьми местах. Она совершала свои вылазки как днем, так и вечером; среди мест ее посещений значились рестораны, квартиры знакомых, пригородные адреса и СПА-центр. На вопрос Янь Гэ, с кем именно она встречалась, Сяо Бай ответил: «Она всегда просила подождать Лао Вэня на улице, поэтому тот не видел, с кем именно она пересекалась».

Янь Гэ показалось это странным. Его не то чтобы удивляли ее активные передвижения, просто их цель совершенно не вязалась с проверкой любовных похождений Янь Гэ. Как ему казалось, Цюй Ли ушла, чтобы провести свое расследование, а тут выходило, что никаким расследованием она не занималась, следовательно, у нее имелись другие намерения, а это уже заставляло Янь Гэ нервничать. Он никак не мог понять, какие планы она вынашивала.

Планы самого Янь Гэ, которые, с одной стороны, касались Цюй Ли, а с другой – начальника Цзя и Лао Линя, находились на грани срыва. После встречи с Лао Линем, когда Янь Гэ представил флешку и тем самым раскрыл свои карты, со стороны начальника Цзя не последовало никакой реакции. А ведь Янь Гэ знал, что Лао Линь тотчас должен был отчитаться перед ним. И хотя в ресторане Лао Линь с явным безразличием бросил флешку в котелок с едой, Янь Гэ прекрасно понимал, что это не более чем блеф. Фотография Янь Гэ с певицей и то неприятно удивила начальника Цзя, теперь же, узнав о флешке, он наверняка занервничает по-настоящему. Однако вопреки всему начальник Цзя хранил молчание. А уж Янь Гэ-то знал, что молчание или несет грозу, или знаменует конец. В то же время Янь Гэ понимал, что не все так просто. Флешка в его руках и фото в газете имели разную степень воздействия. Фото всего лишь неприятно задело начальника Цзя, и, как выразился Лао Линь, попало в разряд обычных сплетен. Никакой губительной силой оно не обладало. Другое дело флешка, которая сразу ставила на кон жизнь начальника. При сложившихся обстоятельствах начальник Цзя не мог сидеть и бездействовать, пуская все на самотек. Помнится, до всех этих неурядиц Янь Гэ часто приглашал начальника Цзя поиграть с ним в гольф. Однажды во время игры тому понадобилось облегчиться. Янь Гэ хотел было подбросить его на электрокаре до туалета, но тот, не церемонясь, просто отошел на пару шагов в сторонку, отвернулся, расстегнул ширинку, вытащил свое хозяйство и стал мочиться прямо на траву. Янь Гэ ничего не оставалось, как последовать его примеру и встать рядом. Тогда Янь Гэ впервые мочился вместе с начальником Цзя. И этот опыт его насторожил. Видимо, начальник Цзя долго терпел, потому как струя у него оказалась настолько сильной, что примяла под собой траву. Вонючая и мутная, она сразу выдавала возраст хозяина, одновременно говоря о неординарности его личности. Мощь и беспощадность его струи заставила Янь Гэ осознать, что под видимой мягкостью начальника Цзя скрывается не только дух истребления, но еще какая-то незримая сила. Так что, справив малую нужду вместе с начальником, Янь Гэ ощутил, что бессилен ему противостоять. Однако, отправив «подачу» начальнику Цзя, Янь Гэ теперь ничего не оставалось, как дожидаться ответного удара, никаких других действий он предпринять не мог. Он не собирался идти на крайние меры и губить всех, включая себя. Предполагалось, что фото в газете и история с флешкой должны были лишь вернуть их прежние отношения. Неопределенность с начальником Цзя напрягала Янь Гэ гораздо сильнее, чем неопределенность с Цюй Ли. Когда Янь Гэ что-то тревожило, он начинал налегать на шпинат, таким же образом поступала и Цюй Ли, когда заедала свои тревоги гамбургерами. Только насытившись они успокаивались и могли посмотреть на проблему другими глазами. Разница состояла лишь в том, что от фастфуда полнеют, а от шпината – нет. В тот день Янь Гэ съел уже полтарелки шпината, но облегчения не чувствовал. Тут ему позвонил Сяо Бай и передал сообщение от водителя Цюй Ли о том, что она приехала в банк. Янь Гэ резко вскочил с дивана. Поход Цюй Ли в банк по важности значительно превосходил все остальные ее перемещения, ведь банк напрямую касался финансов. Наконец-то Янь Гэ прозрел относительно ее планов. Он уже не мог и дальше притворяться, что ему ничего не известно о местонахождении своей жены, поэтому он попросил срочно Сяо Бая доставить его к банку. Там, у самого входа, он ее и выловил. За три минувших дня Цюй Ли как-то преобразилась. Раньше она могла устроить скандал из-за прически, а теперь казалась на удивление притихшей. Свалившееся на ее голову несчастье отнюдь ее не ожесточило, напротив, теперь она казалась ласковой и даже благовоспитанной. Похоже, что за эти дни она даже похудела. Последнее удивило Янь Гэ сильнее, чем перемены в ее поведении. Столкнувшись с Янь Гэ, Цюй Ли не удивилась и не разозлилась. На его предложение поговорить она ничего не ответила, лишь изящно указала пальчиком на ближайшее кафе. Присев за столик, Янь Гэ решил все обсудить иначе, чем он делал всегда, то есть без всякой пустопорожней лжи – правдиво и по существу. Он потер руки и выложил начистоту всю историю своих отношений с певицей, а в конце подытожил:

– Она понадобилась мне для дела. Признаюсь, я с ней спал, но я ее не люблю. – Чуть помолчав, он добавил: – Это так, забавы ради, встретились и разошлись, все кончено, мы переспали всего лишь раз.

Янь Гэ рассчитывал, что Цюй Ли тотчас вспылит, чего он, собственно, и добивался. В таком случае этот скандал из-за певицы, как это случалось раньше, можно было бы считать исчерпанным. Однако Цюй Ли не попалась на эту уловку. Мало того, что она не заводилась, так она еще и вела себя совершенно отчужденно, словно ее все это абсолютно не касалось. Похоже, она уже отдалилась от него. Возможно, если бы это дело затрагивало только любовные похождения Янь Гэ, то ситуацию еще можно было спасти, но кто бы мог подумать, что Цюй Ли раскусит все его махинации. Помешивая ложечкой кофе, она, опустив голову, сказала:

– Янь Гэ, больше никогда не ссылайся на свои любовные похождения. Наши с тобой проблемы куда серьезнее.

В глазах Цюй Ли блеснули слезы. Она сделала паузу и тяжело вздохнула, словно освобождаясь от груза. Вот, собственно, и все – таз с водой опрокинулся. Когда люди показывают свою истинную личину и раскрывают козыри, дела принимают необратимый ход. Когда Цюй Ли продемонстрировала свою осведомленность, Янь Гэ ничего не оставалось, как тоже открыть свои карты, как он поступил с Лао Линем и начальником Цзя. Поэтому, показывая в сторону банка за окном, он спросил:

– Итак, ты решила укрепить свои тылы, верно?

Цюй Ли тоже посмотрела в сторону банка и ответила:

– «Сначала муж с женой, что птахи из одной и той же рощи, но в миг угрозы разлететься им, чем вместе жить, бывает проще»[22].

Янь Гэ озадачился. Он засомневался в депрессии Цюй Ли, от которой та якобы страдала много лет.

Глава 13. Лю Юэцзинь

Лю Юэцзиню разбили голову, и теперь на его голове под бейсболкой красовалась повязка – прямо как у Хань Шэнли, когда тот несколько дней назад приходил на стройплощадку выколачивать долг. Пострадай Лю Юэцзинь в обычной потасовке или от руки кого-нибудь другого, он бы не спустил это дело на тормозах. Но его избили люди брата Цао. Впрочем, и это не важно, главное, что Лю Юэцзиню срочно требовалось найти сумку, а потому он плевать хотел на свою голову, и не было у него времени, чтобы выяснять отношения с обидчиками.

Итак, когда Хань Шэнли вместе с Лю Юэцзинем сходили в утиную лавку, где попросили брата Цао найти сумку, они условились, что вернутся туда за новостями вечером следующего дня. На следующий день после обеда Лю Юэцзиня вдруг озарила мысль, что дальше он может обойтись без Хань Шэнли, поэтому он пошел в лавку один. Проникшись харизмой брата Цао, Лю Юэцзинь утвердился в мысли, что его сумку найдут. Хань Шэнли был всего лишь посредником между Лю Юэцзинем и братом Цао, поэтому сейчас, когда их знакомство уже завязалось, необходимость в Хань Шэнли отпала. Кроме того, страдающий катарактой брат Цао напоминал Лю Юэцзиню родного дядю. Хань Шэнли в прошлый раз вел себя не очень деликатно, вызвав недовольство брата Цао. А вот за него, Лю Юэцзиня, брат Цао заступился, когда тому не хватило денег на задаток. Если сумку найдут, а Хань Шэнли при этом окажется рядом, то по договору Лю Юэцзинь должен будет сразу с ним рассчитаться по долгу, а кроме того, дополнительно выложить ему проценты от шестидесяти тысяч. Но эти деньги пригодились бы ему самому. Лю Юэцзиню снова звонил сын и напомнил, что срок в три дня истек, и поскольку он не внес плату за обучение, его исключили из школы. Понять, правда это или нет, было нельзя, но нетерпеливый тон сына говорил о том, что тянуть дальше никак нельзя. А ведь Лю Юэцзиню следовало еще уплатить тысячу юаней – задаток, который потребовал за поиск сумки лысый Цуй. В прошлый раз брат Цао его приструнил, но кто знает, вдруг лысый Цуй пристанет снова, когда деньги найдутся. Когда у Лю Юэйцзиня только-только украли сумку, ему казалось справедливым заплатить Хань Шэнли за помощь. Однако если сумку все-таки найдут, ему будет досадно расстаться с деньгами. Лю Юэцзинь не то чтобы не собирался возвращать эти деньги, просто хотел взять очередную отсрочку. Именно поэтому, не дожидаясь вечера, он пошел в утиную лавку один.

На этот раз никто в лавке уток не разделывал, там собралось несколько человек, пришедших к брату Цао поиграть в мацзян. Крепыш Хунлян, который в прошлый раз расправлялся с утками, сейчас ходил вокруг игроков с чайничком и угодливо подливал чай. Брат Цао ко всему подходил основательно, в том числе и к мацзяну, поэтому и компания за столом подобралась соответствующая. Нащупывая костяшку, брат Цао приближал ее к глазам, потом медленно выкладывал свой вариант; остальные поддерживали его темп. Такая неспешность означала серьезный подход к делу. За игральным столом никто не разговаривал, там и сям на нем в беспорядке валялись деньги. Лю Юэцзинь, заметив, что народ поглощен игрой, тоже проникся серьезной атмосферой, а потому, не смея вмешиваться, остался ждать у порога. И только когда очередная партия закончилась и послышался звонкий стук костей, которые тасовали для следующей игры, Лю Юэцзинь, держась за косяк, наконец выкрикнул:

– Брат Цао!

Тот приподнял голову и посмотрел в сторону двери. Не в силах разглядеть гостя и не узнав его голос, он спросил:

– Кто это?

– Я приходил вчера вместе с Шэнли, я еще сумку потерял, – отозвался Лю Юэцзинь, медленно переступая порог.

Брат Цао тут же встрепенулся:

– Ах, вон оно что. Придется, братец, тебя огорчить, не нашли мы того человека.

Лю Юэцзинь, пребывавший в полной уверенности, что его сумку найдут, такого поворота никак не ожидал. Хорошо еще, что он держался за косяк, а то тут же бы и рухнул. Для брата Цао и его молодцев такой исход, разумеется, ничего не значил, а вот для Лю Юэцзиня такая новость стала громом среди ясного неба, у него застучало в висках. Тем не менее он силился найти хоть какой-то выход из положения. Но он совершенно забыл, с кем имеет дело, а потому начал рассуждать со своей колокольни:

– Но ведь он из вашей банды, как же вы его не нашли?

Брату Цао такой напор Лю Юэцзиня не понравился.

Точно так же он отреагировал и вчера, когда на него стал наседать Хань Шэнли. Тем не менее брат Цао сдержался и только нахмурил брови. Лысый Цуй, заметив реакцию брата Цао, крикнул в сторону Лю Юэцзиня: