Остальные друзья отдалились, и Уайлды виделись с ними все реже, поэтому, раз Тони не мог пригласить Берти, он пригласил Айлу. Когда-то он восхищался Айлой, которая во все предыдущие школьные каникулы, пока дети еще не повзрослели, бывала редким, но желанным гостем как в Туикенеме, так и в Боски. Их с Алтеей отец был художником, чрезвычайно харизматичным, но очень темпераментным, и, возможно, именно из-за него она не слишком восторгалась театральной богемой. Было время, когда Айла даже поддразнивала Тони на этот счет, а тот искренне смеялся. Было время. В какой же момент все изменилось?

Теперь Тони не особенно пытался очаровать Айлу, равно как и кого-либо еще. На сцене появился новый персонаж, не актриса и не учительница пения. Впрочем, впервые в жизни Алтее стало все равно, с кем именно у Тони роман. Достаточно было знать, что таинственная незнакомка юна, гибка и обольстительна – полная противоположность ей самой в ее нынешнем состоянии.

В детстве Айла любила играть в куклы и строить игрушечные домики из всего, что подворачивалось под руку в мастерской отца или в большом, загроможденном вещами доме. С точки зрения Алтеи, эти куклы жили в чрезвычайно суровых и скучных условиях: вовремя ложились спать, питались скучно и правильно и постоянно принимали ванну, где в качестве мочалок использовались обрезки кухонных тряпок. Айлу никогда не интересовали ни ловля крабов на пристани с другими детьми, ни игра в прятки в длинном саду, спускавшемся к реке, ни выдумывание всякой ерунды.

– Иди сюда, давай представлять, что на иве сидят феи!

– Нет. Флосси скоро захочет чаю.

Она стала хорошей теткой и дружелюбным, располагающим к себе человеком. Фигурой она напоминала сдобную булочку, ум ее был острым и ясным, а зеленые глаза – в точности такие же, как у сестры. Она работала директрисой школы для девочек, жила одна и отличалась абсолютной невозмутимостью. Ее общество одновременно притягивало и отталкивало Алтею. Айла хорошо знала младшую сестру – своими глазами-бусинками она буквально видела ее насквозь. Она никогда не называла ее Дороти (настоящее имя Алтеи, которое та сменила, поступив в театральное училище) – разве что по случайности, но каждый раз, когда Айла произносила «Алтея», последней слышалась нотка удивления в ее голосе. В отличие от Тони, Айла рано вставала, любила крепкие напитки и находила разговоры о театре утомительными. Алтея знала, что лучше всего ее сестра чувствует себя на кухне, помогая миссис Гейдж.

Тони тяжело давался средний возраст. Манеры его ухудшились, он все больше пил и все сильнее уставал от людей. Но самым серьезным шоком для Алтеи стал случай, когда несколько месяцев назад Тони застыл на сцене. Они играли злободневную пьесу Королевского национального театра, посвященную политике Маргарет Тэтчер, и Тони ее ненавидел. Но все же такого раньше с ним никогда не случалось. Мало того – он всегда сам потешался над теми, кого сковывал страх сцены.

Увы, отныне все изменилось. Мюзикл «Парни и куколки»[111], до сих пор самая успешная постановка в Национальном, теперь шел в соседнем театре «Оливье». Овации и свист публики были отлично слышны в антракте «Молока матери», а недавно за попыткой пробраться за кулисы, чтобы посмотреть «Парни и куколки», поймали бригаду монтировщиков. Вынырнув через бетонный вестибюль в ночной Саут-Банк[112], было несложно отличить тех, кто побывал на знаменитом жизнеутверждающем мюзикле, билеты на который разлетались как горячие пирожки, от тех, кто вышел со злой, затянутой пьесы о гибнущем моногороде, стареющей паре и их недееспособных детях. Раньше Тони все это не волновало: он бы порадовался за актеров из «Парней и куколок» ну или хотя бы притворился, что радуется. Однако сейчас он ненавидел мюзикл всей душой: скрипел зубами, если о нем заходил разговор, кисло улыбался, когда друзья интересовались, смотрел ли он его, и один раз даже вышел со званого ужина в честь уходящего на пенсию режиссера, когда кто-то внезапно запел «Старейшее учреждение»[113]. Тони вернулся спустя десять минут, источая запах виски и сигарет, извинился и объяснил, что ему понадобилось проветриться – слишком уж часто он слышал эту песню. Но процесс уже был запущен – дошло до того, что люди начали расспрашивать Алтею, все ли в порядке с Тони и нормально ли он себя чувствует – словно речь шла о банальной простуде.

На выходные Тони снова стал уезжать в Боски. Каждый раз дело касалось интрижки – Алтея была не настолько глупой, чтобы обманываться на этот счет. Вскоре его отлучки стали для нее привычным делом – за несколько недель до конца показа пьесы он появлялся перед ней в гостиной или в саду и будничным тоном спрашивал:

– Не возражаешь, если я съезжу в Боски на несколько дней, моя девочка? Было бы неплохо прочистить голову.

– О, отнюдь, – отвечала она, даже не поднимая головы от журнала, который читала, или от розового куста, который поливала. – Бедный мой Тони, как же тяжко тебе трудиться без отдыха!

Он не замечал язвительности в ее словах, но ей почему-то становилось легче. Интересно, кто на этот раз? – думала она. – Та темненькая, что играет Долль Тершит[114]? Похожая на мальчика, без бедер и груди, но с большими глазами? Или блондинка-монтировщица с кольцом в носу и выбритыми висками?

В этом году Тони побывал в Боски уже трижды – два раза с шумной компанией прилипал из театра, о которых он, как ни странно, предупредил ее. В остальное время Тони ездил за город один, чему Алтея ни на йоту не верила. Ей исполнилось уже сорок два, и она прекрасно понимала, насколько это для него много.

Много лет назад, когда Тони впервые отвез Алтею в Боски, он усадил ее на кровать и рассказал ей всю правду обо всем, после чего она отдала ему всю себя – отдала прямо там. В те выходные они принесли свои клятвы – те, которые что-то для нее значили, а не те, что были даны во время свадьбы несколько месяцев спустя. В тот день она сказала ему, что никогда не будет удерживать его силой и что он волен делать то, что хочет. То же самое касалось и ее. Потом началась их совместная жизнь, и, несмотря ни на что, они в конце концов всегда оказывались вместе. Но не пришло ли время для сомнений? Не утратило ли давнее соглашение силу?



Через неделю после их прибытия разразился страшный шторм, с молниями, рассекающими ночное небо, и беспощадным дождем, хлеставшим прутьями струй старый деревянный дом. На следующее утро, когда небо покрылось пушистыми белыми облаками, несущимися над проливом на крыльях пронизывающего ветра, Алтея подняла глаза на мужа во время завтрака и обнаружила, что он внимательно разглядывает свое отражение в блестящем ноже, слегка постукивая себя по начинающему расти второму подбородку. Он вертел головой в разные стороны, даже не подозревая, что за ним наблюдают, и в выражении его лица не проявлялось ни следа веселья – ничего, кроме слепой сосредоточенности на себе. Алтея смотрела, как Тони проводит пальцем по брови, как раздувает ноздри, строит недовольные гримасы – и это было бы почти забавно, если бы не получалось настолько страшно.

Ее сестра, поглощенная чтением газеты, не поднимала глаз, пока Алтея наблюдала за мужем, чувствуя, как на нее накатывает холодная волна ужаса. Куда исчез тот жизнерадостный, обворожительный, безумно красивый человек-ураган, в которого она влюбилась и в котором растворилась без остатка? Замечал ли он свою жену? Замечал ли детей, один из которых совершенно отстранился от них, а другой свел все свои интересы к пению? А как же она сама? Разве Тони интересовался съемками «Хартман-Холл» – ее мечтами, ее планами на будущее? Ему, казалось, наплевать, в то время как она постоянно думала о нем и его потребностях. Он был мелочным и хотел все время быть правым, хотя почти никогда не был… Другие актеры его возраста и с примерно таким же опытом основывали свои театральные компании, маршировали за мир, писали проникновенные письма протеста, вступали в конфронтации с правительством. Тони волновал только его второй подбородок.

От порыва свежего ветра, влетевшего в открытое окно, по рукам Алтеи пробежали мурашки, и она вздрогнула, все еще не отрывая глаз от мужа. Она поняла, что у нее уже довольно давно болит голова.

– Что ты читаешь, Алтея? – спросила Айла, показывая на сценарий, который сестра держала в руке. Алтея подняла на нее взгляд, стараясь не выглядеть раздраженной.

– Просто сценарий. Прислали вчера. Это для новой постановки. Переработка… одной вещи.

– Это для тебя, милая? – спросил Тони, подняв взгляд. – Пьеса?

– Сериал или пьеса. Они еще не уверены… – Она собиралась продолжить, но передумала и пожала плечами.

– Как интересно. Дай-ка мне посмотреть. – Он зажал во рту кусок тоста и, не спросив, вырвал у нее из рук стопку листов.

– Тони! Что ты делаешь?! – воскликнула Алтея, забирая у него сценарий. Корд внизу занималась вокалом, и до них доносились звуки восходящей гаммы.

– Прости, дорогая. – Тони виновато поднял руки. – Прости.

– Не знала, что ты подумываешь снова вернуться на сцену, Алтея, – сказала Айла, бросив на тост кусок мармелада размером со сливу и аккуратно размазывая его. – Ты собираешься уйти из «Хартман-Холл»?

– Ну, – сказал Тони. – «Хартман-Холл» прекрасно подходит Алтее, но его же не будут снимать вечно.

Алтея услышала собственный голос:

– Какая жалость, не правда ли? Медленно катиться по наклонной – сначала к посредственности, а потом и к полному забвению. О, тебя бы это вполне устроило! – Алтея встала, не обращая внимания на Айлу, чопорно поджавшую губы, и взяла сценарий в скованные напряжением руки. – Допью кофе на террасе.



На улице было прохладно, солнце все еще пряталось за домом, и дул сильный ветер. Алтея накинула на колени плед и некоторое время сидела, глядя вдаль на бурлящее море. Ей было тошно.

На прошлой неделе ей стало известно, что из «Хартман-Холл» ее героиню скоро уберут. Больше никто об этом не знал – новость хранилась в строжайшей тайне. Планировалось шокировать зрителей в предпоследнем эпизоде сериала, чтобы поднять рейтинги перед финалом – леди Изабеллу должен был убить ее новый брутальный муж-американец, при загадочных обстоятельствах избежавший ареста прямо перед отправкой в Лондон на сенсационное судебное заседание.

– Прекрасно, что ты уходишь в зените, дорогая, – прокомментировал ситуацию Тобиас, ее новый агент. – Пришло время перемен. Это отличные новости.

Но она не считала, что новости отличные. Не станут же они убивать главного героя, если все идет хорошо? Обычно убивают кого-то случайного, а убийство вешают на главного героя. Но она знала, почему ее выкинули – им был нужен кто-то помоложе. Новая главная героиня, вокруг которой можно построить новую историю, чтобы вдохнуть жизнь в надоевший всем сериал, словно в старого скакуна, несколько лет назад утратившего прыть.

Со времен выхода «Хартман-Холл» появились исторические драмы, причем намного лучшего качества – например, «Джейн Эйр», где роль мистера Рочестера играл Тони, и Алтея улавливала в этом особую для себя иронию. Чтобы выдержать конкуренцию, сценаристы «Хартман-Холл» стали хвататься за любой избитый сюжет и наблюдать, понравится ли он зрителю. Алтея раздумывала, в какой момент сериал окончательно потерял свою правдоподобность. Возможно, это произошло, когда леди Изабелла начала видеть призраков или же когда в течение четырех серий промышляла контрабандой, что выглядело просто смехотворно.

Алтея так долго «отдыхала» до того, как начать играть в «Хартман-Холл», что практически не обладала опытом, на который могла полагаться. Ее репертуар определял ее, и без него она была ничем. В сорок два года ей предстояло начать все с начала, но, как оказалось, многое изменилось за то время, что она была телезвездой. За прошлую неделю ей отказали уже дважды, похоронив ее мечты о главной роли в драме, идущей по воскресным вечерам в театре «Гранада», и о роли жены в новом ситкоме. Первое «нет» не удивило ее, да и Тобиас говорил максимально откровенно: «Ты слишком стара, дорогая. Им нужны свежие лица, знаешь ли. Кто-то более… из восьмидесятых». Однако второй отказ стал для Алтеи настоящим ударом. Речь шла о роли жены и матери двоих подростков, живущей в зеленом пригороде Лондона и после пятнадцатилетнего перерыва возвращающейся на работу… в тот же офис, что и муж. Алтея действительно была матерью двоих подростков, и действительно жила в зеленом пригороде Лондона, пусть и в доме постройки восемнадцатого века… И все же ей опять сказали, что она не подходит для роли, а Тобиас снова заверил ее, что все дело в возрасте.

– Вообще-то я завела детей довольно рано, – возразила она. – Большинство матерей подростков еще старше меня, если ты можешь себе такое представить, дорогой.

Но Тобиас лишь нервно рассмеялся.

Алтея скучала по Берти, по его прямоте, честности и отсутствию лицемерия, по тому, как они всегда находили общий язык. Ей пришлось избавиться от него, чтобы успокоить Тони. Она уже отчаялась найти себе роль, гадая, не скатится ли снова в безвестность и не останется ли ее единственной ролью роль леди Уайлд, в которой она будет встречать гостей и глуповато улыбаться, держа Тони под руку. Эта мысль приводила Алтею в ужас. А потом она получила текст «На краю».

Она все еще сжимала сценарий в руке, понимая, что тот или окончательно закрепит ее репутацию, или разрушит ее карьеру. Дерзкий, двусмысленный, смелый сценарий не походил ни на что, что она видела по телевидению раньше.

Алтея должна была играть Джейни, разведенную женщину, ищущую себе любовника гораздо моложе ее. В первой сцене она выбирала себе бюстгальтер – кроме того, намечалась постельная сцена после секса. Диалоги в сценарии были настоящими – без вздора, как в «Династии»[115], где на мужчин накладывали столько же макияжа, сколько и на женщин, и все герои непременно возлежали на простынях синего шелка. Но главное – все происходящее в сериале было невыносимо смешным, что ей особенно нравилось. Джейни получилась настоящей, ведь сценарий писала женщина, и Алтея предвидела, что сериал понравится всем ее друзьям, а это, судя по ее скудному опыту, предрекало большой успех. Но как велики были риски…

Прислать сценарий – дерзкая идея Саймона. Он скорее всего сделал это лишь затем, чтобы позлить Тони… Но как же он умен… И как же ужасно будет, если она провалится. Алтея снова почувствовала тошноту. Ей требовалось решить, браться за роль или нет.

«О, горе! О, горе!»

Приглушенный голос Корд доносился сквозь открытое окно, она репетировала арию из «Дидоны и Энея»[116] для прослушивания в Королевскую академию музыки в следующем месяце. Корд занималась минимум два часа в день, включая записи на плеере, подаренном ей дядей Берти столько лет назад – том самом, над которым они с Беном когда-то, склонившись, слушали кассеты.

Алтея потрясла головой, прогоняя слезы – каждый раз, когда она думала о Бене, ее глаза заволакивало влагой, – достала маленькое зеркальце, которое хранила в ящике стола на крыльце, и начала пристально себя рассматривать. Молочно-белая кожа с синими венами, похожими на карандашные штрихи. Глаза, еле заметно выражающие неодобрение. Она всегда выглядела так… разочарованно?

«Когда-то мужчины останавливались посреди улицы, чтобы посмотреть на меня. Не то чтобы я по этому скучаю», — печально сказала она себе, и, внезапно почувствовав холод, подняла колени к подбородку и плотнее укуталась в плед. – «Конечно нет, нисколько. Для женщины погоня за юностью выглядит жалко. Моя молодость была прекрасной, но она уже закончилась».

За обедом она встретилась с Рэем Харрингтоном, австралийским актером, игравшим ее мужа. Его персонажа убили в конце второго сезона. Он ей никогда не нравился: беспокойные руки, вызывающее поведение после выпивки и полное отсутствие актерского таланта. Рэя взяли только из-за внешности. Съев полпорции мусса из лосося, он, с повисшей на подбородке слюной, наклонился к Алтее и сказал мягким, ядовитым тоном:

– Тебе будет очень тяжело стареть – тяжелее, чем остальным. Для такой богини, как ты, это настоящий крах.

Он явно испытывал наслаждение, говоря это. Ей хотелось влепить ему пощечину прямо там, посреди ресторана «Ланганз». Он, с его брюшком и носом с разбухшими венами, бахвалится тем, какие роли ему предлагают, роли настоящих героев, полные содержания, не то что все эти вышедшие в тираж актриски, у которых есть только их внешность… С того обеда Алтея стала одержима идеей молодости. Она стала замечать, что десятки известных актрис просто пропали после определенного возраста, который определялся для каждой уровнем ее известности. Мужчин это не касалось, мужчина мог быть востребован на экране и в шестьдесят, и даже в семьдесят. Это нечестно, черт возьми… Алтея подпрыгнула от неожиданности, когда одно из французских окон с грохотом распахнулось, и на крыльце появился Тони.

– Послушай, дорогая, прости, что я так дурно с тобой обошелся. Наверное, я вчера слишком много выпил. Паршиво чувствую себя с утра. – Тони поцеловал ее в макушку. – Я совершенно отвратителен. Давай не будем ругаться сразу же за завтраком.

Она продолжала смотреть вдаль, еще не чувствуя готовности его простить.

– Что это за новый сценарий? Пьеса? Хочешь, я прочитаю? – Он присел и взял ее за руку. – Алтея? Что стряслось?

Она очень хотела рассказать ему, но не могла. Она хотела, чтобы они оставались командой, как Гай и Оливия: они всегда знали, что будет лучше для другого, они хотели успеха и счастья для другого больше, чем для себя. На глазах Алтеи выступили слезы.

– Ты грустишь из-за Бена, дорогая?

– Нет, – сказала она, но прозвучало это неубедительно.

– Он вернется. Я обещаю.

– Я… – Алтея покачала головой и разжала кулаки.

Тони взял ее за подбородок и очень нежно развернул лицом к себе. Он хорошо загорел, и его лицо выглядело здоровее, чем обычно. Он встретился взглядом с Алтеей, и в его глазах вспыхнул огонек.

– Алтея, – тихо заговорил он. – Дорогая, ты так же прекрасна, как и раньше. Даже еще прекраснее.

Она смотрела на него сквозь полузакрытые веки. Ей было трудно дышать.

– Не надо врать, Тони.

Но в его взгляде читалась абсолютная искренность, словно он смог прочитать ее мысли и знал, что у нее на сердце. Этим трюком он пользовался всю жизнь, черт бы его побрал.

– Это правда, дорогая. У тебя теперь есть то, чего не было тогда.

– Что, морщины? Тони, ради всего святого, ведь речь не только о внешности. Я не манекен в универмаге, а актриса, и чертовски хорошая актриса.

Он рассмеялся и поцеловал ее, положив руку ей на затылок.

– Моя прекрасная девочка, ты лучшая из всех, кого я знаю, – сказал он. – Мне жаль, что ты так расстроена. Могу я чем-нибудь помочь?

Алтея прочистила горло.

– Это все из-за «Хартман-Холл», – сказала она правду. – Меня выгоняют.

– О, – кивнул Тони. Он не стал имитировать сочувствие, вместо этого с минуту стоял и размышлял, прищурившись. – Думаю, это к лучшему. Да, бесспорно. Ты обязательно найдешь что-нибудь другое. – Он осекся. – Господи, я так виноват! Я был таким мерзавцем, пока ты проходила через это.

Она утомленно пожала плечами.

– А ведь когда-то мне было не все равно, – холодно сказала она. – Я так терзала себя, когда мы только начали встречаться… Когда я думала: я могу ему помочь, после всех этих обещаний, что мы дали друг другу…

– Алтея, дорогая, не говори так. – Его словно пронзило молнией. – Мне так жаль.

Она слышала, как Айла гремит тарелками в доме, как утренний прибой омывает песчаный берег. Совершенно обычные звуки. Они успокаивали ее.

– Все это больше не имеет значения, – туманно сказала она. Она думала про «На краю». Он возненавидит эту пьесу. Тони смотрел на нее, обнимая руками за талию. – Мне не грустно, и я не злюсь. Я в порядке.

– Не грусти из-за меня. Я люблю… – Он прочистил горло. – Черт возьми, Алтея, я люблю тебя, и ты это знаешь. Всегда любил.

– Господи, опять буря и натиск[117] сразу после завтрака, – сказала она мягко, и он улыбнулся.

– Не грусти из-за «Хартман-Холл». Они тебя не достойны.

Алтея посмотрела на него и сказала:

– Вообще-то это не так. Я буду сниматься в ситкоме – мне предложили роль. И довольно непристойную роль. Много людей расстроится, Тони… – Она пошарила вокруг себя. – Вот, почитай сценарий…

Она повернулась, чтобы дать ему сценарий, но обнаружила, что он уже не слушает. Тони смотрел на море, о чем-то задумавшись, затем вынул из кармана большой платок и вытер им лицо. Сначала она почувствовала запах духов, а затем увидела помаду на бледно-голубой ткани. Просто небольшое пятно, которое могло быть от чего угодно: джем, чернила, его сценический грим, но она знала, что это не так. Это всегда было не так.

– Сейчас все немного сложно, – сказал он без выражения. – Мне жаль. Становится еще хуже.

– Прости, дорогой, ты о чем? – медленно сказала Алтея.

– Кошмары. Продолжаю их видеть. Ужасно утомительно.

– Она возвращается?

– Каждый раз.

Ее сердце заполнило привычное сочувствие, но спустя мгновение горячая волна жалости схлынула. Первый раз в жизни Алтея увидела будущее, в котором не было ни Тони, ни грязных платков, ни бросания телефонной трубки при ее появлении в комнате, ни чеков из ресторанов, где с ним обедала не она. А главное – в этом новом мире не было той неопределенной, но абсолютной непоколебимой уверенности: в ее спальне побывала другая женщина, которая прихорашивалась у ее зеркала и лежала на том же самом месте, где спала она.

Алтея подняла на Тони взгляд и взяла его за руку. Тихо и устало она сказала:

– Ты прекрасный актер, лучший в своем поколении. У тебя было ужасное детство. Невообразимо ужасное. Тебе будет больно всегда, но помни, дорогой, именно это сделало тебя тем, кто ты есть.

– Ты правда так думаешь?

Она так же утомленно кивнула, вымученно изобразив добрую улыбку. Тони поцеловал ее в лоб, радуясь, словно ребенок, из-за того, что ему удалось все уладить.

– Мне нужно на станцию, встретить Хэмиша. Вернусь к обеду.

– Кого?

– Хэмиша Лоутера, ты помнишь его, дорогая. Принц Хэл. Я приглашал его на неделю, и ты одобрила эту идею. – Лицо Тони приобрело упрямое выражение, которое раньше забавляло ее. – Насколько я помню, ты сама предложила позвать его.

Алтея выпрямилась.

– Да, но я не думала, что ты пригласишь его, ничего не сказав мне. Что нам теперь делать с ним целую неделю?

Он нетерпеливо вскочил на ноги.

– Дорогая, это ты набросилась на него в «Орсо» и настояла, чтобы он принял приглашение. Мне пришлось просить его. В любом случае его только что бросила невеста, и он в ужасном расположении духа. Нужно его подбодрить. Он приятный малый, и к тому же он может… понравиться Корд, и… – Тони осекся, вспомнив про отсутствие Бена и Мадлен. – …Он может составить ей компанию.

Внезапно Алтея увидела иронию в том, что в их доме окажется именно этот красивый молодой человек, с которым она, без сомнения, слишком много флиртовала в ту ночь – отчасти потому, что Тони, очевидно, трахал подружку Хэмиша, классную молодую блондинку по имени Эмма, игравшую Екатерину Валуа, а отчасти просто оттого, что Хэмиш действительно привлекал ее. Он был забавным и неторопливым, с крупными серыми глазами, темно-русыми волосами и мягким пограничным[118] акцентом, напоминавшим ей о доме и о тех милых и добрых мальчиках, которые хотели поцеловать ее, когда она была девочкой, и о теплых ночах, аромате соснового леса и криках рыбаков, выгружающих свой улов на берег реки Ди по утрам. Ветер всколыхнул страницы закрытого сценария и нежно пошевелил ее волосы, словно целуя.

– Что ж, он довольно милый, – сказала Алтея, впервые за долгое время искренне улыбнувшись мужу – будто признавая несовершенства их обоих. – И ты прав, он может составить компанию Корд.

Глава 14

Хэмиш оказался столь же красивым, сколь и застенчивым – точь-в-точь таким, каким она его запомнила. В противоположность Тони, который каждый раз забирал с собой со сцены частицу актерской харизмы, Хэмиш абсолютно не походил на актера.

– Удивительно неприметный паренек, – отметила Айла на второй день пребывания Хэмиша в Боски, глядя на него с одобрением и немалой толикой восхищения. – Кажется, он буквально сливается с пейзажем.

Алтея не могла не замечать румянца, выступавшего на щеках Хэмиша всякий раз, когда она с ним заговаривала. Он брался за все обдуманно и спокойно, будь то столовые приборы, заклинившая дверь или потерявшийся ребенок, в слезах бродящий вокруг дома. Однажды вечером они пошли в паб, и она изумленно наблюдала, как он нес к столику в саду четыре кружки разом, по две в каждой гигантской руке. Он неизменно был вежлив, сдержан и добр и лишь иногда, когда она глядела на него и видела, что он смотрит на нее в ответ, она чувствовала, что и сама краснеет.

И все же никто не мог предположить, что Корд влюбится в Хэмиша и ее чувства будут так болезненно очевидны. В свои семнадцать она еще ни разу не проявляла интереса к мальчикам – за исключением обычной девчачьей болтовни про Джона Траволту. Молодой мужчина подействовал на Корд, словно удар молнии, но, как бы страстно Алтея ни желала обсудить с ней эту тему, видя, как щеки дочери при виде Хэмиша наливаются болезненно-красным румянцем, она была бессильна. Они с Корд никогда не принадлежали к той категории матерей и дочерей, что, дружески шепчась, выбирают в торговом центре косметику, и начинать было уже поздно.

В отличие от них, Хэмиш, казалось, был абсолютно спокоен и наслаждался отпуском. Алтея думала, что он, вероятно, поставлен в тупик ее холодностью по отношению к нему, но не собиралась запутывать ситуацию еще сильнее, чтобы сохранять над Тони моральное превосходство. Она заметила, что Хэмиш делает небольшие паузы перед тем, как что-то сказать, а через несколько дней Тони объяснил ей, что подростком тот заикался и актерская работа помогла ему преодолеть недуг. Теперь Хэмиш тщательно обдумывал все, что собирался сказать, в отличие от Уайлдов, без перерыва галдящих, словно стая ворон.

С тех пор как Хэмиша бросила невеста, прошла всего пара месяцев. Эмма ушла от него к своему режиссеру во время национального турне «Норманнских завоеваний»[119], и, по словам Тони, он до сих пор ужасно страдал из-за этого.

И все же было неплохо, что объектом первой влюбленности Корд стал милый, вежливый мужчина, который не зевал от скуки, слушая, как та громогласно и возбужденно излагает ему свои взгляды на современную музыку и рассуждает, кого из певцов она любит и почему… Алтея в таких ситуациях смотрела на дочь остекленевшими глазами, тогда как Хэмиш, неожиданно демонстрируя гораздо более выдающиеся, чем у нее, актерские способности, олицетворял собой неподдельное внимание. Да, Алтея была, несомненно, рада, что Тони пригласил Хэмиша.

– Я, конечно, не говорю, что вся современная музыка никуда не годится, но от большей ее части у меня болят уши! – распалялась Корд, размахивая в воздухе ломтиком чипсов.

– Думаю, в этом и суть, – улыбаясь, ответил Хэмиш. – Нужно произвести как можно больше шума. Хаос звука – вот за что я ее люблю.

– Ну а я нет! Взять хотя бы эту чепуху, где кто-то включает одновременно три радиоприемника и просто оставляет их играть на пять минут. Или ту, где четыре с половиной минуты все просто сидят и молчат. Это же просто лениво! Музыка должна нести смысл – ну или хотя бы красоту!

Хэмиш захохотал.

– Как буржуазно, Корд. Ждал от тебя большего.

– Он прав. Новизна необходима. Когда-то и Моцарта считали ужасной безвкусицей, – смеясь, поддержал его Тони.

– Может быть! Но не сегодня. Сегодня мы должны сохранять классическую музыку! – не сдавалась Корд. Ее лицо пылало. – Вы не представляете, насколько это нужно! Другой музыки становится все больше, и я думаю… она… Она… Не важно.

Растерявшись, она замолчала, уставившись себе под ноги и по-юношески неловко закусив губу. Сердце Алтеи заныло.

Хэмиш с улыбкой кивнул.

– Классно, что ты так увлечена музыкой. Мне нравится. Здорово интересоваться чем-нибудь по-настоящему.

– Спасибо, – ответила Корд официозным тоном и взяла со стола миску. – Хочешь еще арахиса с изюмом, Хэмиш?

– Да, спасибо, Корд.

– Гм… Не за что… Ерунда. – Она бросила на него смущенный взгляд. – Ну так вот… Как я уже, говорила, колоратура – это ужасно интересно! Потому что… Потому что… – Она осеклась. – Ох. Я забыла.

– Еще мартини, Хэмиш?

– Я бы с радостью, Тони, но нет. Ты делаешь их слишком крепкими.

– Крепкими? Разве? Школьникам наливают больше.

– Отстань от Хэмиша, папа! – Корд, снова покраснев, слегка стукнула отца по руке. – Он не хочет больше пить!

Хэмиш улыбнулся, и его взгляд встретился со взглядом Алтеи.

– Поберегу силы на будущее, – медленно выговорил он, и Алтея почувствовала, как тело пронзает горячий импульс влечения. Подобного не случалось с ней уже множество лет, и она засомневалась: вдруг все происходящее – просто плод ее воображения?

– Хорошая идея, Хэмиш, – сказала Алтея и подарила ему мягкую кошачью улыбку. Хэмиш покраснел, и его взгляд снова вернулся к Корд.

Этого не может быть. Неужели кто-то молодой снова нашел ее привлекательной? Алтея ощутила укол ревности, но совсем небольшой – она уже решила, что не станет ничего предпринимать и что ей приятно будет увидеть, как дочь впервые влюбляется. Она заметила, что Айла смотрит на нее, и пожалела, что спустя все эти годы сестра все еще знает ее так хорошо.

– Пойду проверю, как там пирог, – сказала Айла, поднимаясь. – Не хочу наедаться на ночь – завтра рано вставать.

– Ох, тетя Ай, – вздохнула Корд. – Лучше бы вы не ехали.

– Ну… да, – согласилась Айла, скрываясь на кухне.

Чувствуя себя виноватой, Алтея встала и последовала за ней. Обычно миссис Гейдж отлично знала, когда придет время вынимать пирог, но в последние месяцы глаза подводили ее, и она путалась со сроками готовки и количеством ингредиентов, а на прошлой неделе так густо обмазала коронационного цыпленка карри, что тот стал несъедобным. Размышляя обо всем этом, Алтея вгляделась в глубь духовки.

– Даже не знаю, Айла. Что ты думаешь? Готов или нет? – Она потерла допотопную облупившуюся дверцу из стекла и эмали.

– Более чем, – ответила Айла. Она потянулась к перчаткам для духовки. – Позволь мне.

– Спасибо. – Алтея достала из буфета кетчуп. Повисла короткая пауза. Если бы только она могла придумать, что сказать сестре, но время, казалось, только углубило пропасть отчуждения между ними. – Ты не передумала ехать утром? Может быть, останешься на обед?

– Нет. – Айла открыла дверцу духовки, и они услышали шипение горячего воздуха. – Я отправлюсь после завтрака. Мне нужны пустые дороги, чтобы добраться до Ланкастера к чаю. Сделаю где-нибудь привал, устрою хороший пикник с сэндвичами… – Глаза Алтеи потемнели, и она стала рассеянно оглядываться, думая, что еще сделать. – Вдоль шоссе M5 много интересных мест, есть территории Национального фонда[120], которые я хотела бы… Алтея, с Тони все в порядке? Я волнуюсь за него.

Алтея сначала ее не услышала, а потом рассмеялась.

– Тони? Конечно, с ним все в порядке. Все как обычно. Что-то случилось?

– Ничего. – Сестра улыбнулась хорошо знакомой ободряющей улыбкой, держа в руках пирог. – За тебя я тоже волнуюсь. Я твоя сестра, а он сильно изменился. В нем появилось что-то, чего не было раньше.

Алтея хохотнула.

– Брось, Айла, ну что за странные вещи ты спрашиваешь.

– Странные? Знаешь, Дотти, иногда мне кажется, что ты живешь на другой планете. Есть Корд, которая так старается хоть как-то дистанцироваться от вас обоих – она уже почти женщина, а вы по-прежнему обращаетесь с ней так, будто ей девять и она спит с плюшевым мишкой. Есть Мадс, которая исчезла, будто ее здесь и не было…

– Она не исчезла, а решила работать летом, и это ее выбор, – перебила Алтея. – Мы ее не выгоняли, Айла, она сказала, что хочет остаться в Бристоле этим летом, и прошлым тоже…

– Вполне возможно. Но она нуждалась в тебе. Есть Бен, который почти не разговаривает, будто он уже умер. А еще есть ты, бродящая по дому, как сомнамбула, в ожидании, что кто-нибудь позовет тебя на съемки… – С внезапной яростью она схватила сестру за руку.

Алтея вырвалась.

– Я… со мной все будет хорошо.

– О, конечно, дорогая, с тобой всегда все хорошо. С чего бы мне беспокоиться о тебе? Ты сильная, – раздраженно заметила Айла.

– Говоришь так, будто я кукушка. – Алтея покачала головой. – Айла, не стоит. Я – мама Корд, и я знаю ее лучше всего. И я скучаю по Бену, н-н-но… он вернется. Что касается Мадс-она никогда не была одной из нас, и мы не можем заставить ее прийти сюда… Дети выросли, вот и все, что произошло.

– Пойду принесу все, что нужно, – сухо ответила Айла. Она обернулась и оставила Алтею одну на кухне.

Как и предполагалось, пирог получился пересушенным, рыхлым и недосоленным, а курица – полусырой. Алтея решила поговорить с миссис Гейдж о ее готовке и о положении дел в целом, но еще не знала, как подойти к этому вопросу. Все ели в тишине, и она исподтишка посматривала на Хэмиша: на сильные челюсти, пережевывающие пищу, на большие деликатные руки, на длинные ресницы.

Она гадала, насколько выглядело бы дурно с ее стороны, если бы она поцеловала его. Она этого очень хотела, но ей было противно от мысли, что она может вот так предать сама себя и собственную дочь.

Тони говорил с Хэмишем о новой постановке «Отелло» в театре «Олд Вик», в которой Отелло играл белый актер, а остальные актеры – чернокожие.

– Я думаю, это очень смело, но я отнюдь не уверен, что это сработает. Кроме того…

– А мне понравилось, – перебил его Хэмиш. – По-моему, это просто замечательно-не только сама идея, но и актерский состав. Шанс увидеть целую плеяду настоящих черных актеров на сцене, а не только одного или двух приглашенных шутов. Довольно захватывающе, верно? И, насколько я знаю, критики думают так же… – Он оборвал себя, видя, как Тони пробормотал что-то пренебрежительное и осушил свой стакан. Хэмиш поймал восхищенный взгляд Корд и улыбнулся ей.

– Критики! – Тони закатил глаза. – Чем дольше я живу, дорогой Хэмиш, тем больше убеждаюсь, что большинство отзывов уже давно не являются упражнением в критическом мышлении и предназначены для провинциальных идиотов, не имеющих ни малейшего представления о культуре, и для старых дев, только и ждущих, чтобы кто-то сказал им, что думать.

– Не будь таким напыщенным, – сказала Алтея, отодвигаясь на стуле и закуривая.

Корд засмеялась, стряхивая волосы с лица, и ее серые глаза сверкнули.

– Ага. Ну и чушь, пап! Ты не говоришь ничего подобного, когда тебя называют величайшим актером соседи по купе или продавцы в магазине.

Тони улыбнулся дочери.

– Когда-нибудь ты поймешь, о чем я говорю, Корди. Ты поймешь, что обзор какого-то идиота-журналиста и гроша ломаного не стоит. Разве он может понять, какой это восторг – перевоплощаться, на износ работать над ролью? Какой это восторг – становиться ролью…

– Что ты имеешь в виду? – тихо спросил Хэмиш.

Тони подался вперед.

– Видишь ли, ты бежишь от всего, когда вступаешь на сцену. И вечер за вечером проводишь там сам по себе, делая то, что делает твой персонаж, веря во все то, во что верит он, становясь с ним одним целым, одним сознанием. – Он несколько секунд внимательно смотрел на Хэмиша, потом перевел взгляд на Корд. – Ты – тот, кто контролирует их всех, кто крепко сжимает их всех в своей ладони. Макбет – не более чем отмороженный бандит, жалкий убийца. И ты, только ты, можешь заставить их поверить в то, что на самом деле он поэт, мученик, гений. Если ты не умеешь привлечь их внимание и давать каждой аудитории день за днем, спектакль за спектаклем то, что хочет именно она, ты не артист. Единственный путь им стать – искренне верить в то, что ты – и есть тот, кого ты играешь.

– Но ты не сможешь поверить в это полностью, Тони, как бы ни хотел, – возразила Алтея, отодвинув от себя стакан, чтобы его снова наполнили, и старательно избегая внимательного взгляда Айлы с другого конца стола. – Ты сойдешь с ума, если будешь серьезно думать, что каждый вечер становишься Макбетом.

– В каком-то смысле да. – Он подлил вина сначала ей, потом себе. – Здесь есть уровни, понимаешь? И на одном из этих уровней тебе действительно придется сойти с ума. – Он взглянул на нее, и его некогда красивое лицо, зловеще отсвечивающее фиолетово-черным в лунном свете и напоминавшее теперь дешевую маску из репертуара Гран-Гиньоль[121], напугало ее. – Поэтому тебе нужно научиться прятать оставшуюся часть своей души, чтобы не исчез шанс остаться в своем уме. – Он усмехнулся. – Наверное, это тоже звучит напыщенно. Но это правда.



После ужина Айла вымыла посуду и быстро ушла спать. Корд, с которой они делили комнату, тоже удалилась, чтобы помочь тете собрать вещи, а потом помогла ей отнести в машину самую большую сумку – приятельски болтая, они стащили ее по лестнице. Тони тоже рано лег, заявив, что очень устал, и со злорадным торжеством признав, что выпил слишком много. Алтея осталась убирать со стола в одиночестве. Она видела, что Хэмиш бродит вокруг, курит на крыльце и разглядывает полную луну. Он предложил помочь, она отказалась, но он все равно оставался поблизости – его длинная худая фигура подсвечивалась луной, уже залившей всю бухту Уорт фосфоресцирующим серебром.

Алтея тихонько напевала и порхала по кухне, убивая время, прежде чем сделать следующий шаг. Она наконец-то ощутила, что волнение отпускает ее. Через пять или десять минут после того, как на первом этаже все стихло, она выключила свет в кухне и направилась к двери, задержавшись на мгновение, чтобы снова взглянуть на Хэмиша. Обещание молодости. Обещание ошибок, порока, отверженности, но вместе с тем шанс снова, спустя все эти годы, почувствовать что-то по-настоящему. Разве плохожелать всего этого? Приоткрытый рот и сердце, бьющееся где-то в горле, – такой Алтея бесшумно распахнула дверь.

Хэмиш исчез.

Она застыла, потом увидела движение и поняла, что он шагнул в заросли диких цветов и побрел в темноте по песочной дорожке, ведущей к пляжным домикам, в серебряную, сверкающую ночь.

Алтея последовала за ним. Сделав несколько шагов, она наступила на расколотую сосновую шишку, и зазубренные края врезались в тонкую кожу на своде ее ступни, вызвав приступ жгучей боли. Ей пришлось остановиться на секунду или две, прикусив руку, прислонившись к пляжному домику, стоявшему в двух домах от их собственного. Она чуть было не позвала его, но все же что-то остановило ее – вдруг за ними наблюдают?

И она пошла, а точнее похромала дальше, преодолевая последние десять метров и стараясь не улыбаться, потому что чувствовала себя нелепо и чудесно одновременно. Раз или два ей казалось, что Хэмиш знает, что она идет за ним. Дойдя до пляжного домика Уайлдов, он остановился. Замерла на месте и она.

– Эй? – Ей показалось, что она услышала в его голосе озорной смешок. – Это ты?

С сердцем, выпрыгивающим из груди, Алтея мягко прошептала:

– Да…

Но он не услышал ее и стал подниматься по ступенькам.

– Я здесь, – сказал он. – Долго ждала?

Алтея уже хотела ответить и почти уже опозорила себя, но тут ей на ум пришли слова Айлы.

Ты живешь на другой планете.

Она остановилась, спрятавшись за соседним пляжным домиком, и выглянула из-за угла, чтобы увидеть, как он поднимается по лестнице. Наверху, ожидая его, застыла фигура – силуэт в черных тонах с лицом, подсвеченным с одной стороны луной.

– Тебя не было целую вечность, – сказала фигура с коротким нежным смешком.

Нет. Алтея ухватилась за стену домика, застыв, словно налетел арктический ветер и обратил ее в ледяную статую. Ее глаза защипало, а живот скрутило.

– Ждал, пока твоя мама уйдет. Целую вечность. О, Корделия… – Ступеньки заскрипели, низкий голос Хэмиша звучал требовательно. – Я хотел тебя весь вечер.

– Я тоже, но тебе все равно не следовало прикасаться ко мне так за ужином. Уверена, мама что-то подозревает.

– Вряд ли. По-моему, она решила, что я влюбился в нее.

– О нет. – Веселый смешок. – Бедная мама. Но если начистоту, раньше многие в нее влюблялись.

Силуэт Корд повернулся к Хэмишу, тот поймал его в объятия, обнял за талию, стал целовать волосы, шею, руки. Алтея отступила назад – так далеко, как могла.

– Я не хочу говорить о твоей матери.

– Не ври! Уверена, что хочешь. Мои родители-актеры, так что я прекрасно изучила вашу братию.

– Ты только посмотри на нее? Зачем мне она, если есть ты? Нет, мой ангел, не хочу. Совсем. И ты мне тоже не нравишься.

Было так тихо, что Алтея услышала, как едва заметно дрогнул голос дочери:

– О боже!

– Я не говорю тебе, что ты мне нравишься, потому что это для тех, кто играет в игры. Я тебя люблю. Я влюблен. И ты это знаешь.

– Дорогой Хэмиш… – Она услышала, как скрипнула, открываясь, дверь пляжного домика. – Хватит нести чепуху. Пойдем внутрь. Здесь холодно.

– Я не в силах пережить день. Я с-с-схожу с ума. Так хочу снова быть с тобой…

Его голос звучал хрипло, он изо всех сил пытался побороть заикание. «Он и правда влюблен в нее, – подумала Алтея, совершенно ошеломленная. Она смотрела на силуэт своей стройной дочери, счастливой, расслабленной и взрослой. – А ведь я совсем ее не знаю».

– Я думала, они уже никогда не уйдут, но потом Айла придумала, что мне нужно вынести ее сумки и проникнуть в пляжный домик с парадного входа…

– Она была скалой! Я напишу и поблагодарю ее, когда все раскроется. Когда ты скажешь родителям?

– Никогда.

– Не шути так, Корделия…

Ее голос не выдавал напряжения.

– Хэмиш, мы с тобой говорили об этом еще в самом начале. Ты, конечно, можешь рассказать им о том, как меня любишь, и все в таком духе, но это не сделает вещи проще.

– Не понимаю, как ты можешь так говорить.

– Понимаешь, тебе двадцать пять, а мне семнадцать, Хэмиш. – Чистый голос Корд звенел в ночи. – Я начинаю учебу в Академии в сентябре, и это для меня все.

Хэмиш спросил ее о чем-то нежно, но решительно.

– Хэмиш, неужели ты правда не понимаешь? Мама и папа! Да, они чудесные, но родители из них… так себе. Поверь, это так. Отец воспримет это все как оскорбление его возрасту и внешности, выставит тебя из дома, а мама как-нибудь саботирует эту ситуацию. Они оба – дети, вот в чем беда, они ведут себя совсем как дети. Бен понял это уже давно, а вот у меня ушло куда больше времени. – Ее голос звучал сухо и рассудительно. – Мы уже взрослые. Я взрослая, и я отправляюсь в лучшее место на земле для вокалистов, и все, чего я хочу, – это петь. Я совершенно точно не собираюсь вести себя как мама и папа – смешивать сцену и реальную жизнь, чтобы потом совсем запутаться во всем.

«Нужно идти, – подумала Алтея, – идти, пока я не услышала еще больше…»

Но она по-прежнему не могла пошевелиться, хотя ее щеки пылали от стыда.

– Д-д-да черт возьми, перестань уже, Корд. Неужели мы даже не увидимся в Лондоне?

Алтее хотелось кричать: «Ну скажи же „да“, не будь идиоткой!»

Она не смогла расслышать ответа Корд, а потом повисла пауза, и Хэмиш сказал:

– Неужели ты не хочешь?

– Я просто хочу быть с тобой.

– Это не то, что я имел в виду.

– Не надо, – сказала она; затем послышалось какое-то бормотание и смех. – Я… О, Хэмиш, я просто не верю, не верю, что все по-настоящему, что мы здесь, ты и я…

Голос дочери растворился в тишине ночи. После минутного молчания Алтея поклялась себе, что никогда-никогда не расскажет никому о том, что слышала здесь. С этого момента она станет притворяться, что все как обычно. Она сыграет роль в фильме «На краю», даже если ей будет страшно играть отчаявшуюся стареющую актрису – ту, что рассматривает себя в зеркале в нижнем белье, ту, что напивается и целует молодого человека, ту, которой на все попытки получить роль отвечают отказом. Они должны увидеть, что она умеет смеяться над собой. Она смело сыграет роль гламурной, веселой, озорной щебетуньи, от которой отвернулась удача… И для этого она выжмет из себя все до последней капли, чего бы ей это ни стоило. Тони неправ – нет, ты не просто примеряешь роль, как костюм, ты растворяешься в ней, исчезаешь в ней без остатка, дабы не быть собою хотя бы еще немного, еще пару часов. Она растворится в роли Джейн, и этот вечер полностью исчезнет из ее головы. Теперь оцарапанная нога пульсировала, и боль затмила все чувства. Задрожав, Алтея обвила себя руками. Она никогда не должна никому рассказывать, какую ошибку чуть не совершила, и как это было больно, намного больнее почти всего, что случалось с ней.

Алтея спустилась к заливу, туда, где море набегало на пляж. Здесь ей стало совсем невыносимо, и ее стошнило жидким месивом из остатков курицы и вина прямо на песок, и она еще долго стояла согнувшись, а нити слюны свисали из уголков ее рта, как у старой собаки. Потом она вернулась в дом, все еще тонувший в темноте. Она ударилась пальцем ноги о дверную раму и выругалась, сначала тихо, потом громче – какое ей теперь дело, услышат ее или нет?

Поднявшись наверх, она включила свет и снова долго смотрела на свое лицо в зеркало, ища признаки подкравшейся старости. Она увидела изгиб бровей, яблочки щек, бездонные, обескураживающие зеленые глаза, – все эти маленькие детали, создающие ее красоту. Каждый день, час, секунду она старела, меняясь, превращалась в гниющую развалину на собственных же глазах… Она все еще чувствовала легкий запах рвоты в своем дыхании. Продолжая разглядывать себя в зеркале, Алтея медленно провела ногтем по щеке. Выступила кровь, а на белой коже осталась почти идеально прямая ярко-красная линия.

В доме царили тишина и мрак, лишь тонкая золотая полоска света мерцала под дверью в их с Тони спальни. Она напомнила себе, что скоро все закончится – лето уже подходило к своему неизбежному финалу, и она была этому рада. Что-то изменилось в ее жизни навсегда, но она никак не могла понять, что именно.

Глава 15

Восемь месяцев спустя

Весна 1984 года

Большую часть дней Бен проводил, гуляя по Бристолю, чтобы отогнать чувство одиночества. Он вырос высоким, как и его мать, но, хотя и слыл общительным молодым человеком, готовым завести новых друзей, командным спортом не увлекался. Его соседи по студенческому общежитию напоминали ему ужасных бывших одноклассников из пансионата: они соревновались, кто выпьет больше пива на регбийных матчах, или спорили о том, кто лучше всех играет в крокет. Большинство из них не взяли в Оксбридж[122], и они притворялись, будто псевдоготическое викторианское общежитие на самом деле и есть Оксфорд. Они устраивали балы и званые ужины, на которых девушки с волосами цвета «блонд» надевали пышные платья ярких цветов из тафты, а парни – точно такие же бабочки, призванные изобразить их веселыми безумцами, готовыми на все.

Бен рано просыпался из-за тоски по дому. Он скучал по старому особняку у Темзы, по тому, как пела Корд, собираясь в школу, по запаху плетеных ковров и маминому аромату. Его сердце саднило в комнате общежития – этой крошечной тюремной камере с каменными стенами, и, чтобы избавиться от неприятного чувства, он вставал и шел куда глаза глядят.

На рассвете он выдвигался на прогулку через холмы, смущенно обнаруживая пятна грязи на брюках – по какой-то причине вещи не желали становиться чистыми, если приходилось стирать их самому. Добравшись до широкой площади на вершине города, он направлялся к спиральному спуску, ведущему в Клифтон мимо ущелья Эйвон, апокалиптической пропасти, вступавшей в великолепное визуальное противоречие с георгианскими террасами кремового и сахарно-розового цвета, которые, словно намазанные клеем, лепились к склонам скалы. Бену нравилась эта бристольская драма, городские контрасты, сохранившиеся до сегодняшних дней. Он бродил по городу, ожидая открытия кафе для строителей, где подавали полноценный английский завтрак с шести утра, и где он мог засесть с тетрадью и чашкой сладкого чая и начать писать. Но он никогда не начинал.

Одно из заданий в первый год курса «Театр и кинематография» заключалось в написании сценария. Бен задумал изложить историю мальчика, который сбежал из дома и на три дня был заперт в сарае, пока его семья не находила себе места от беспокойства. Бен собирался чередовать сцены изоляции мальчика и паники дома и понимал, что идея вполне добротна. Однако, сколько он ни старался, ничего путного не выходило – мешал его личный опыт, с точки зрения которого все написанное не волновало и не пугало Бена. На лекциях ему постоянно твердили о том, как важно помещать героев в опасные ситуации, но сцена побега получалась совсем не рискованной, и казалось, что бóльшую опасность для героя представляет как раз семья, от которой он сбегает. Персонажи Бена не слушались, он не мог заставить их вести себя так, как ему хотелось, и вдобавок говорили голосами его отца, Мадс и миссис Гейдж.

Оказавшись вдали от Ривер-Уок и Боски и освободившись от школьных оков, Бен надеялся начать все с чистого листа, стать, наконец, самим собой, выйти из тени своих известных родителей и честолюбивой сестры. Но теперь он не мог думать ни о ком, кроме них, и о том, что он никогда не был частью семьи – не был и не будет.

Он очень хотел полюбить Бристоль, чтобы получить полноценный опыт, но с недавних пор с опаской ощущал, что начинает его ненавидеть.

Но тут случилось чудо.

* * *

В очередное проходящее без пользы утро, сидя в кафе, Бен наблюдал, как под порывами резкого ветра стучится о стекло подвешенная за окном корзина. Он увидел, как мимо пронеслась закутанная в плащ женщина, обутая в красные туфли, с развевающимися за спиной волнистыми волосами цвета жженого сахара.

Не смотри он тогда в окно, увидел бы он ее снова? Столкнулись бы ли они где-то в другом месте? Если верить в судьбу, то ответ определенно «да», но Бен тем не менее сомневался. Став старше, он попытается написать об этом, написать о ней, и так и не сможет в полной мере уловить ее образ. Она всегда оставалась для него недостижимой, и всю последующую жизнь ему казалось чудом, что он увидел ее в тот день.

– Мадс! – Он оттолкнул столик, опрокинув белую чашку из китайского фарфора вместе с блюдцем, и бросился к двери. – Эй, Мадс!

Он преследовал ее по головокружительно закрученному переулку, проходящему через самое сердце Клифтона, мимо скрытых аллей и высоких фасадов, покрытых белой штукатуркой и окруженных черными оградами. Она периодически исчезала из его поля зрения, темно-синий плащ колыхался вокруг нее, словно колокол, ее туфли сверкали красным далеко впереди среди зелени аллей. Он не переставал звать ее, но она так и не повернулась; очевидно, не хотела его больше видеть. Он даже начал сочинять письмо Корд:

Черт тебя возьми, Корди. Мадс даже не захотела со мной поздороваться. Ты что, возомнила себя Господом Богом? Какое тебе дело до того, что мы с ней несколько раз целовались? Мы не делали ничего плохого, но ты все равно ее прогнала, словно преступницу. Она ведь даже мухи не обидела.

– Мадс! – выкрикнул он в последний раз.

И это случилось. Она остановилась на краю дороги, сняла наушники, аккуратно обмотала провод вокруг красного, как и ее туфли, кассетного плеера, повернулась и посмотрела на него, сидевшего на тротуаре. Серебристые волосы, о которых он мечтал, словно порхали вокруг ее маленького нахмуренного лица. Она оглядывалась, пытаясь понять, кто же ее окликнул, и наконец увидела Бена.

– Ой! – вскрикнула она и вскинула руки, отчего ее плащ покрылся мелкой рябью. – Бен? О боже мой, Бен, это действительно ты!

Он беспомощно смотрел, как она бежит к нему по крутому подъему, смотрел в ее сине-голубые глаза, напоминающие расплавленное серебро или море в бухте после шторма, на ее залитые румянцем щеки, маленькие руки с обкусанными ногтями, крошечными искусными пальцами, которыми она могла осторожно поднять жука за лапку или снять со щеки ресницу. Он не знал, что сказать. Сейчас он ощущал только пульсирующую боль в обрубках пальцев, а нахлынувшие на него чувства буквально парализовали его.

Жизнь научила его быть прагматичным, но он не переставал думать о Мадс все полтора года, прошедшие с их расставания. Теперь же она стояла прямо перед ним, и он не мог вымолвить ни слова.

– Что слушаешь, Мадди? – спросил он, когда она перешла на его сторону дороги, кивнув на красный плеер.

– Кейт Буш, – сказала она, пытаясь отдышаться.

– «Никогда навсегда»? – спросил он.

– «Удар внутри». Подарила себе кассету на день рождения. Я забыла, насколько это удивительный альбом. Особенно «Мужчина с детскими глазами».

– Я перестал ее слушать и очень скучаю по ней.

– О, Бен, неужели? Это правда? Я просто помешана на ней сейчас. Думаю, она настоящий гений.

Он кивнул.

– Я тоже так думаю. Но «Никогда навсегда» лучше, чем «Удар внутри».

– Ничего подобного, – сказала она с улыбкой, и он улыбнулся в ответ. Они стояли друг перед другом совсем взрослые, хотя не виделись не так уж и много времени. – Бен, ты знал, что она записывает новый альбом? Так сказали по радио на прошлой неделе… – Она замолчала, опершись на стоявшую поблизости ограду, и посмотрела на него. – Хватит об этом. Почему ты в Бристоле? Ты же здесь не живешь.

– Учусь в университете, «Театр и кинематография».

– Серьезно? Я тоже. «Инженерный дизайн».

– Но ты же из Бристоля!

– Ну что я могу ответить. – Она пожала плечами. – Я домосед. Немного страшно ехать куда-то, и к тому же я могу жить в старой квартире тети Джулс.

– А как же твой папа?

Она покачала головой.

– Он умер. Ты этого не знал?

– О нет. Не знал. Мои… мои соболезнования.

Мои соболезнования? Он моргнул. Ему хотелось быть взрослым мужчиной, который может выходить из сложных ситуаций вроде этой. Он потер обрубки пальцев.

– Мне, э-мм… Мне правда очень жаль. Что произошло?

– Сердечный приступ, – сказала Мадс, покачав головой. – Он возвращался из Филтона на машине и въехал в кювет. Его нашли спустя два дня. Мертвым. Мне пришлось ходить на опознание. Пришлось все организовывать, и, ты знаешь, хотя мы и не были близки… – Она снова качнула головой и посмотрела на него с полуулыбкой. – Он был не очень-то милым, ты знаешь. То же самое сказал мне кто-то на похоронах. Его старый коллега. Тетя Джулс даже не приехала. Было всего семь человек: я, священник, двое его коллег с завода в Филтоне, его двоюродный брат из Данди, старик, чьего имени я не знаю, и соседка с нашей улицы.

Она склонила голову.

– Он был не очень милым, и похороны получились жалкими. Тетя Джулс говорила, что это не совсем его вина, что их травмировал отец. То, что его так подкосила мамина смерть. Но я все еще… я не могу простить его.

Она закашлялась и надела на спину свой холщовый рюкзак, украшенный символами химических соединений и пацификами. Бен обнаружил, что держит ее за руку.

– Мне так жаль. Я знал, что все было плохо, но не думаю, что мы с Корд когда-нибудь по-настоящему это понимали. Нас слишком оберегали от этого.

– Вам и не надо было знать. Никто не должен был знать. Твои родители пытались оберегать и меня, и за это я их любила. – Она кивнула с серьезным видом. – Но даже они не понимали, насколько все плохо. Знаешь, однажды он морил меня жаждой – запер меня в своей комнате в самый жаркий день года из-за того, что я помешала ему, когда он работал… – Она улыбнулась, увидев выражение на лице Бена. – Да, именно так. Я просила его принести воды, но он не принес. Мне было пять лет, Бен. Я провела там целый день, не пошла в школу, ничего не ела и писала на ковер, потому что мое горло пересохло, как наждачка. Я могла думать только о воде. В конце концов я потеряла сознание.

– Мадс… – Бен покачал головой, его сердце заныло. Он сжал кулаки. – И никто ничего не сказал? В школе тебя не искали?

– Я и сама не понимаю, как так получалось. Они будто не замечали, когда я прогуливала школу или приходила с фингалом после того, как он побил меня или спустил с лестницы. – Она заговорила быстрее. – Однажды он и правда так сделал, но мои волосы настолько перепутались, что зацепились за стойку перил внизу лестницы. Это остановило мое падение, но выдрало клок волос. До этого я не знала, что такое стойка перил. Мне объяснили в больнице. А потом отправили домой к нему. Знаешь…

Она устала потерла глаза.

– Он просто не рассчитал. Он не садист. У него просто не было эмоционального запаса, он не умел успокаиваться. Если его что-то бесило, он сразу выходил из себя. Однажды он ударил меня в мой день рождения. Он сказал, что я плохая, и поэтому он ничего мне не подарит. И он ударил меня, Бен. Прямо в лицо. Кулаком. Мне было семь, и он выбил мне зуб. – Она оттянула губу и показала дыру в ряду зубов. – Это был коренной зуб, и я очень им гордилась. Потом я спустилась вниз, а он плакал. Очень тихо всхлипывал, издавал этот свистящий звук, а глаза закрывал руками. Он был очень несчастным человеком. Мне кажется, именно тогда он позвал тетю Джулс. Они заключили соглашение на десять лет. Она вернулась из Австралии, чтобы присмотреть за мной, а потом меня отправили в пансион. Думаю, он понимал, что рано или поздно убьет меня. И…

Ее лицо побелело, она крепко сцепила руки.