Чарльз отвернулся к окну и очень вовремя, поскольку, судя по взгляду поверенного, тот был с ним не до конца откровенным. Да, он запретил клерку задавать вопросы, но себе-то он не запретил допрашивать клерка.

– Ты думаешь с ней встретиться?

– Дорогой Гарри, если я пересек Атлантику… – Чарльз извинительной улыбкой загладил резкий тон. – Я знаю, о чем ты хочешь спросить. У меня нет ответа. Это слишком личное, уж прости. Сказать по правде, я и сам сейчас плохо разбираюсь в своих чувствах. Мне кажется, я что-то пойму, только когда ее снова увижу. Пока могу сказать одно… наваждение продолжается. Я должен с ней поговорить… ты меня понимаешь.

– Задать вопросы Сфинксу.

– Можно сказать и так.

– Главное, не забывай, что случилось с теми, кто не смог решить его загадку.

Чарльз отреагировал кислой гримасой.

– Если альтернативой является смерть или полное молчание, то можешь приготовить похоронную речь.

– Я все-таки подозреваю, что она не понадобится.

И оба улыбнулись.

Но сейчас, подходя к дому Сфинкса, Чарльз не улыбался. Он совсем не знал этот квартал – возможно, это такой ухудшенный вариант Гринвича, место, где вышедшие на пенсию морские офицеры заканчивают свои дни. Викторианская Темза была погрязнее, чем сегодня, и каждая волна выбрасывала на берег кучу мусора. Однажды запах стал до того непереносимым, что члены Палаты лордов покинули зал заседаний. Во всем обвиняли холеру. Так что дом на реке вовсе не являлся признаком социального статуса, как в наш дезодорированный век. При этом Чарльз про себя отметил, что дома довольно красивые. Если их жителей еще можно было обвинить в извращенном вкусе в плане выбора среды обитания, то, по крайней мере, их сюда привела не бедность.

Наконец, с внутренней дрожью, бледным лицом и ощущением собственной униженности, – его новое американское «я» отступило перед грозным закоренелым прошлым, и он смущенно осознал себя джентльменом, пришедшим к служанке, стоящей выше него, – он подошел к роковым воротам из ковкого чугуна. От них дорожка вела к высокому кирпичному дому, который почти целиком, до самой крыши, спрятался под роскошным покровом глицинии, как раз начавшей открывать первые бледно-голубые цветочные гроздья.

Он взялся за медное кольцо и стукнул два раза. Секунд двадцать подождал и стукнул дополнительно. На этот раз дверь открылась. Перед ним стояла служанка. За ее спиной он увидел широкий зал с таким количеством картин, что это больше смахивало на художественную галерею.

– Я бы хотел поговорить с миссис… Рафвуд. Она здесь живет, если не ошибаюсь.

Перед ним стояло стройное юное существо с большими глазищами и без привычного кружевного чепца на голове. Если бы не передник, он бы вообще не знал, как к ней обращаться.

– Простите, как вас зовут?

Он отметил, что она не добавила «сэр». Может, она и не служанка, слишком уж хороший у нее акцент. Он вручил ей свою визитную карточку.

– Пожалуйста, скажите ей, что я проделал немалый путь, чтобы ее увидеть.

Она, нисколько не смущаясь, прочла визитку. Все-таки не служанка. Похоже, она заколебалась. И тут из темноты послышались шаги. Появился мужчина лет на шесть-семь постарше Чарльза. Девушка повернулась к нему с благодарностью.

– Этот джентльмен желает видеть Сару.

– Вот как?

Он держал в руке гусиное перо. Чарльз, стоя на пороге, снял шляпу.

– Если вы не возражаете… личные мотивы… Я знал ее задолго до ее переезда в Лондон.

В придирчивом, хотя и беглом взгляде мужчины промелькнуло что-то неприятное… показная демонстрация своей небрежной лощености с еврейским налетом… такой молодой Дизраэли. Мужчина перевел взгляд на девушку.

– Она сейчас…

– Кажется, они просто разговаривают.

«Они»… очевидно, «с детьми», ее подопечными.

– Тогда проводи гостя наверх, дорогая. Сэр…

Мужчина слегка кивнул Чарльзу и исчез так же неожиданно, как появился. Девушка сделала знак следовать за ней, предоставив ему самому закрыть за собой дверь. Пока она поднималась по лестнице, он успел разглядеть отдельные картины и рисунки, а их здесь было предостаточно. Будучи знаком с современным изобразительным искусством, Чарльз узнал школу, к которой принадлежали многие работы, и знаменитого автора, чья монограмма стояла на отдельных полотнах. Фурор, вызванный его творчеством лет двадцать назад, изрядно поутих, а то, что тогда требовали сжечь, сейчас стоило немалых денег. Стало быть, мужчина с гусиным пером – коллекционер провокационного искусства и уж точно человек с достатком.

Перед Чарльзом маячила стройная женская спина, а стены встречали его новыми картинами провокационных художников. Но теперь он был слишком озабочен другими мыслями, чтобы обращать на них внимание. Они прошли еще один пролет, и тут он рискнул задать вопрос:

– Миссис Рафвуд служит гувернанткой?

Девушка остановилась и с удивлением, словно он ее позабавил, на него посмотрела, прежде чем опустить глаза.

– Она уже не гувернантка.

И, бросив на него быстрый взгляд, продолжила путь наверх.

Вот и вторая лестничная площадка. Его гид, юная Сивилла, подошла к двери.

– Пожалуйста, подождите здесь.

Она ушла, оставив дверь нараспашку. Чарльз разглядел открытое окно и кружевную занавеску, слегка колышущуюся от летнего ветерка, а за шелестящей листвой где-то там угадывалась река. Доносились приглушенные голоса. Он переместился для лучшего обзора. Теперь он увидел двух джентльменов. Они стояли перед картиной на мольберте, поставленном так, чтобы свет падал из окна. Высокий мужчина нагнулся, дабы получше рассмотреть какую-то деталь, и стоящий за ним встретился взглядом с Чарльзом. Мужчина сделал едва заметное движение, а затем перевел взор на кого-то в другом конце комнаты.

Чарльз оторопел.

Это лицо было ему знакомо. Когда-то он добрый час выслушивал его разглагольствования, сидя рядом с Эрнестиной. Невероятно, но… и этот мужчина, встретивший его внизу! Эти картины и рисунки! Он спешно отвел глаза в сторону высокого окна в конце лестничной площадки с видом на зеленый сад позади дома. Он чувствовал себя так, словно провалился в забытый ночной кошмар. Он не видел ничего, кроме абсурда собственной убежденности, что падшие женщины должны и дальше падать. Разве не за этим он сюда пришел – чтобы совладать с законом земного тяготения? Потрясение, которое он испытал, было сравнимо с потрясением человека, узревшего мир, стоящий на голове.

Какой-то шорох.

Он повернул голову. Перед ним стояла она. Рука лежит на медном набалдашнике – закрыла за собой дверь, резко перекрыв солнечный свет, и черты лица не сразу удается толком разглядеть.

Но платье! Настолько неожиданное, что он даже засомневался, она ли это. Мысленно он всегда представлял ее в старых обносках… затравленное лицо в черном вдовьем обличье. А тут вдруг Новая Женщина, дерзко отвергающая все формальные ограничения современной моды! Юбка цвета индиго, перехваченная малиновым пояском с золотой пряжкой в виде звезды, шелковая блузка в бело-розовую полоску, вся разлетающаяся, с длинными рукавами, с изящным воротничком из белого кружева, к которому пришпилена маленькая камея. Волосы, подвязанные красной лентой, свободно раскинулись по спине.

Это наэлектризованное богемное видение вызвало у Чарльза две немедленные реакции: первая – что она выглядит не старше на два года, а на два года моложе, и вторая – что в каком-то непостижимом смысле он не в Англию вернулся, а, сделав разворот, снова оказался в Америке. Именно так одеваются там передовые молодые женщины. После всех этих кошмарных турнюров, корсетов и кринолинов они выбирают простоту и привлекательность. Американский стиль с его подковырками и парадоксально кокетливыми намеками на эмансипацию Чарльз находил весьма привлекательным. И вот сейчас, когда вспыхнули новые подозрения, его щеки приобрели оттенок, не слишком отличающийся от гвоздичного цвета полосок на блузке Сары.

Но вместе с шоком – вот она теперь какая! – он испытал облегчение. Глаза, губы, подспудный вызов… все это никуда не исчезло. Она была все тем же удивительным созданием из его счастливых воспоминаний – только черная куколка расцвела, реализовалась, окрылилась.

Долгих десять секунд оба не проронили ни слова. Но вот она сомкнула руки поверх золотой пряжки на груди и опустила глаза.

– Как вы здесь оказались, мистер Смитсон?

Она не присылала ему своего адреса. И не испытывала благодарности по поводу его прихода. Он не вспомнил, что она в точности повторила его вопрос двухлетней давности, когда неожиданно на него наткнулась на береговой отмели, зато почувствовал, что их позиции странным образом перевернулись. Теперь он проситель, а она его неохотно выслушивает.

– Моему поверенному сообщили, что вы живете здесь. Кто сообщил, не знаю.

– Вашему поверенному?

– Вы знали, что я разорвал помолвку с мисс Фриман?

Теперь уже она испытала шок. Вперила в него взгляд, а затем опустила глаза. Для нее это было открытие. Он шагнул к ней и, понизив голос, сказал:

– Я обшарил весь этот город. Каждый месяц я давал объявления в надежде…

Теперь они оба глядели себе под ноги на красивый турецкий ковер, покрывавший всю лестничную площадку. Он постарался взять контроль над собственным голосом.

– Я вижу, вы… – дальше слов не нашлось, а имел он в виду ее новый статус.

– Жизнь была ко мне благосклонна.

– Джентльмен в комнате… это ваш?..

Она кивнула, и ее молчаливый ответ относился к неназванному имени в его изумленных глазах.

– И этот дом принадлежит…

Тон его голоса был таким осуждающим, что ей пришлось набрать в легкие воздуха. Он вспомнил досужие сплетни. Нет, не о мужчине в комнате, а о том, кто вышел к нему в прихожей. Неожиданно Сара шагнула на лестницу, которая вела еще выше. Чарльз не шелохнулся. Она неуверенно глянула на него сверху.

– Прошу вас.

Он поднялся следом за ней и вошел в комнату, выходящую окнами на север, с видом на большой сад. Это была студия художника. На столе разбросаны рисунки; мольберт с начатым портретом – набросок молодой женщины с печально опущенным взглядом, а за ее спиной намек на листву; повернутые к стене картины; висящие на крючках платья, шарфы и шали всевозможных цветов; большой керамический кувшин; стол с атрибутами – тюбики, кисти, баночки с красками. Барельеф, скульптурки, напольная ваза с камышами. Кажется, ни одного пустующего квадратного метра.

Сара стояла у окна, к нему спиной.

– Я его личный секретарь. Помощница.

– А также модель?

– Иногда.

– Я вижу.

Но он ничего не видел… ну разве что краем глаза разглядел одну из зарисовок на столе: обнаженная… обнаженная выше пояса, с амфорой у бедра. Лицо как будто не ее, хотя под этим углом не очень-то хорошо видно.

– Вы здесь поселились после переезда из Эксетера?

– Я здесь живу последний год.

Подмывает спросить: как они встретились? что их связывает? Поколебавшись, он положил на стул шляпу, трость и перчатки. Теперь ее волосы, доходившие почти до талии, предстали перед ним во всем своем великолепии. Она казалась миниатюрнее, чем ему помнилось, и стройнее. На подоконник перед ней хлопотливо уселся голубь, испугался и тут же улетел. Где-то внизу открылась и захлопнулась дверь. Донеслись смутные мужские голоса. Чарльза и Сару разделяла комната. Их все разделяло. Молчание становилось невыносимым.

Он явился в доспехах, с копьем наперевес, чтобы убить дракона и вытащить ее из нужды, спасти от никчемной работы в никчемном доме… а дама все испортила. Ни цепей, ни рыданий, ни протянутых в мольбе рук. Он выглядел, как мужчина, который пришел на светский раут, полагая, что это будет бал-маскарад.

– Он знает, что вы незамужняя?

– Я считаюсь вдовой.

Следующий вопрос вышел совсем уж неуместным, но он потерял всякое чувство такта.

– Кажется, его жена умерла?

– Да. Но не в его сердце.

– И он больше не женился?

– Он здесь живет вместе со своим братом.

И тут она назвала имя еще одного обитателя этого дома, тем самым как бы давая понять Чарльзу, что его почти не скрываемые подозрения ни на чем не основаны. Вот только при одном упоминании этого имени уважающие себя викторианцы вздрагивали. Ужас, вызываемый его поэзией, публично выразил Джон Морли[142], один из тех важных особ, которые словно родились златоустами (то есть пустозвонами) той эпохи. Чарльз вспомнил самую изюминку из его гневной филиппики: «похотливый лауреат шайки сатиров». А хозяин дома! Ведь поговаривают, что он принимает опиум. И вот уже в голове Чарльза возникла оргиастическая картина – ménage à quatre… или даже à cinc[143], если считать девушку, впустившую его в дом. Правда, в облике Сары не проглядывало ничего оргиастического. Скорее упоминание имени поэта говорило о ее невинности. И вообще, что мог разглядеть через закрытую дверь знаменитый лектор и критик, склонный к преувеличениям, хотя и широко уважаемый, даже вызывающий восхищение? А тем более мог ли он побывать в этом притоне порока?

Я слишком выделяю худшую, а-ля Морли, половину сознания Чарльза; лучшая же его половина, та, которая разглядела в Саре ее истинную природу, несмотря на все злословие Лайма, отчаянно сопротивлялась этим гнусным подозрениям.

Он начал ей тихо рассказывать, а другой, потаенный голос отчитывал его за формальный подход, за внутренний барьер, не позволяющий поведать о бесконечной череде одиноких дней и ночей, когда ее дух был с ним рядом, витал над ним и перед ним… о слезах, невыразимых словами. Он рассказал о том, что произошло в Эксетере в ту ночь. О своем решении. О страшном предательстве Сэма.

Он все ждал, что она обернется. Но она продолжала смотреть в окно на зелень, на играющих детей. Он замолчал и подошел к ней поближе.

– То, что я говорю, для вас ничего не значит?

– Для меня это значит так много, что я…

– Прошу вас, продолжайте, – тихо попросил он.

– Я не могу подыскать слова.

Она отошла на несколько шагов, как будто не могла глядеть ему прямо в глаза. И посмотрела, только оказавшись возле мольберта. Прошептала:

– Я не знаю, что сказать.

Но это было сказано без эмоций, без растущей благодарности, которой он так отчаянно жаждал. С простотой и некоторым замешательством, если уж называть вещи своими именами.

– Когда-то вы признались, что любите меня. Вы дали мне самое важное для женщины подтверждение, что… чувства, которые нами овладели, не были просто симпатией и взаимным притяжением.

– Я это и не отрицаю.

В его глазах промелькнула обида. А она опустила глаза. На этот раз он отвернулся к окну. В комнате повисло молчание.

– Но вы нашли новые и более сильные интересы.

– Я не думала, что когда-нибудь снова вас увижу.

– Это не ответ.

– Я себе запретила сожалеть о несбыточном.

– Это тоже не…

– Мистер Смитсон, я не являюсь его любовницей. Если бы вы его знали, знали трагедию его личной жизни… вы бы не… – она не договорила. Он слишком далеко зашел и теперь стоял с побелевшими костяшками сжатых пальцев и горящими щеками. Она продолжила, уже спокойно: – Да, я нашла новые интересы. Но никак не связанные с тем, на что намекаете вы.

– Тогда я не понимаю, как интерпретировать ваше очевидное смущение.

Ответа он не получил.

– Я легко могу себе представить, что у вас появились… друзья… куда более интересные и забавные, в отличие от меня. – Он поспешил добавить: – Вы меня вынуждаете выражаться так, что мне самому противно. – Она продолжала молчать. Он горько усмехнулся. – Теперь я понимаю. Я стал мизантропом.

Признание сработало. Смерив его озабоченным взглядом, она поколебалась и наконец приняла решение.

– Это не входило в мои планы. Я хотела как лучше. Я злоупотребила вашим доверием, вашим великодушием, я… да, я отдалась вам, навязала себя, прекрасно понимая, что у вас есть другие обязательства. Мною овладело безумие. Только в Эксетере я отдала себе в этом отчет. Худшее, что вы тогда обо мне подумали… все правда. – Она замолчала, он ждал. – С тех пор я видела не раз, как художники уничтожали свои работы, которые любителю показались бы отменными. Однажды я запротестовала. На это мне сказали, что если художник не является сам себе суровым судьей, то он недостоин звания художника. Я с этим согласна. Я поступила правильно, уничтожив то, что было между нами. За этим скрывалась ложь…

– В том не было моей вины.

– Я вас и не виню. – Помедлив, она продолжила, уже мягче: – Мистер Смитсон, недавно я для себя отметила одну фразу у мистера Раскина. Он написал о непостоянстве концепций. К естественному подмешивается искусственное, к чистому – нечистое. Именно это, мне кажется, и случилось два года назад. И мне ли не знать, какую роль я во всем сыграла, – произнесла она совсем тихо.

В нем снова проснулось странное ощущение ее интеллектуального равенства. А также их всегдашнего диссонанса, связанного с языком: формализованным в его случае, что особенно наглядно проявилось в любовном послании, которое она так и не получила; и безо всяких околичностей – у нее. Два разных языка. В одном сквозят пустота и глупые потуги – о чем, собственно, она и сказала: «искусственные концепции», – а в другом есть субстанция и чистота мысли и суждений; разница между незатейливыми выходными данными в конце книги и какой-нибудь страницей, разрисованной Ноэлем Хамфризом[144], – замысловатые завитки, тщательная проработка, рококошный ужас пустоты. Тут они полностью не совпадали, хотя по доброте душевной – или из желания от него избавиться – она старалась этого не показывать.

– Могу ли я продолжить метафору? Нельзя ли еще вернуться к тому, что вы называете концепцией, в которой изначально были естественность и чистота?

– Боюсь, что нет, – сказала она, избегая встречаться с ним взглядом.

– Я находился отсюда в четырех тысячах миль, когда до меня дошло известие, что вас нашли. Это было месяц назад. С тех пор не было часа, чтобы я не думал о нашем разговоре. Вы… вы не можете мне отвечать исключительно наблюдениями об искусстве, пусть даже идущими вразрез с моими.

– Они имеют прямое отношение к жизни.

– То есть вы хотите сказать, что вы никогда меня не любили.

– Я этого не говорила.

Она отвернулась. Он снова к ней приблизился.

– Так скажите! Скажите: «Я была ведьмой, я видела в нем только полезный инструмент для расправы. И сейчас мне нет дела до того, что он меня по-прежнему любит, что за все время своих скитаний он не встретил женщины, которая могла бы сравниться со мной, что он всего лишь призрак, тень, получеловек, лишь бы держался от меня подальше». – Она опустила голову. Он понизил голос. – Скажите: «Мне нет дела до того, что все его преступление состояло в нерешительности, которая продлилась несколько часов, что в искупление этого греха он пожертвовал своим добрым именем, своей…». Хотя это все неважно, я бы принес жертву в сто раз бо́льшую, если понадобится… Дорогая моя Сара, я…

Он уже был на грани слез. Он осторожно протянул руку и коснулся ее плеча, но она тотчас напряглась, и рука упала.

– Да, есть другой.

Он бросил бешеный взгляд в сторону отвернутого лица и, сделав глубокий вдох, направился к выходу.

– Постойте. Я должна вам еще кое-что сказать.

– Самое главное вы уже сказали.

– «Другой» – это не то, о чем вы подумали!

В ее тоне прозвучало что-то новое и такое напряженное, что рука, потянувшаяся к шляпе, остановилась на полпути. Он обернулся и увидел раздвоенную личность: прежнюю Сару-обвинителя и Сару, умоляющую ее выслушать. При этом она глядела в пол.

– Есть другой… в вашем понимании. Он… художник. Мы познакомились здесь, и он зовет меня замуж. Я его уважаю, я им восхищаюсь как мужчиной и как художником, но я никогда за него не выйду. Если бы сейчас меня поставили перед выбором: мистер… он или вы… вы бы не покинули этот дом отвергнутым. Можете мне поверить. – Она сделала шажок навстречу, глядя ему прямо в глаза, и он ей поверил и смущенно отвел взгляд. – Соперник у вас с ним один… я. Я не хочу выходить замуж. Не хочу… во-первых, из-за моего прошлого, приучившего меня к одиночеству. Раньше я его ненавидела. А сейчас я живу в мире, где его так легко избежать. И я научилась его ценить. Я не хочу делить мою жизнь с кем-то. Я желаю быть такой, какая я есть, а не какой меня пожелает видеть муж, даже самый снисходительный.

– А вторая причина?

– Вторая причина связана с моим настоящим. Я не думала, что когда-либо буду счастлива. И вот я счастлива, здесь и сейчас. У меня разнообразная и приятная работа, настолько приятная, что я даже не считаю это работой. Я ежедневно общаюсь с гением. И у них есть свои изъяны. Свои пороки. Но совсем не те, какие рисует мир. Люди, с которыми я здесь столкнулась, открыли мне круг, где существуют достойное поведение и благородные помыслы, о чем я ранее и не подозревала. – Она отвернулась к мольберту. – Мистер Смитсон, я счастлива, что наконец нашла себя… по крайней мере, мне так кажется. Говорю об этом со всей скромностью. Сама я не гений, я лишь обладаю скромными и ограниченными способностями помогать гению. Вы, наверное, сейчас думаете, какая мне выпала удача. Я это понимаю лучше других. И, полагаю, теперь долг за мной. Я не должна искать удачу на стороне. Я считаю ее случайной и не могу себе позволить ее потерять. – После паузы она посмотрела ему в глаза. – Вы вправе обо мне думать что угодно, но я не желаю себе иной жизни, кроме этой. Даже когда меня добивается мужчина, которого я уважаю, который трогает мое сердце сильнее, чем я даю понять, тем более его преданной и благородной любви я не заслужила. – Она опустила глаза. – И я прошу меня понять.

Несколько раз Чарльза так и подмывало прервать этот символ веры. Утверждения Сары казались ему ересью, но в глубине души только росло его восхищение еретичкой. Она была ни с кем не сравнима – сейчас особенно. Лондон и новый образ жизни незаметно изменили ее, отшлифовали словарь и акцент, обострили интуицию, придали еще большую ясность ви́дению, укоренили, чего не было раньше, концепцию жизни и ее роли в ней. Яркий наряд поначалу сбил его с толку. Сейчас же он осознал, что это лишь еще один фактор ее нового самосознания и самообладания. Униформа ей больше ни к чему. Он все это видел… и не видел. Он сместился ближе к центру комнаты.

– Но вы не можете отвергать то, для чего женщина была сотворена. А что взамен? Я не имею ничего против мистера… – он махнул рукой в сторону картины на мольберте, – …и его круга. Но вы не можете ставить свою службу им выше законов природы. – Он продолжал давить. – Я ведь тоже изменился. Я многое про себя понял… свою прежнюю фальшь. Я не ставлю никаких условий. Нынешняя мисс Сара Вудраф может оставаться такой же и в роли миссис Смитсон. Я вас не лишу вашего нового мира и удовольствия, которое вы от него получаете. Я всего лишь предлагаю раздвинуть границы вашего счастья.

Она отошла к окну, а он приблизился к мольберту, не спуская с нее глаз. Она полуобернулась.

– Вы не понимаете. Дело не в вас. Вы очень добры. А меня трудно понять.

– Я это уже слышал. Мне кажется, в вас говорит гордость.

– Речь о том, что я сама себя не всегда понимаю. И мне кажется, уж не знаю почему, но мое счастье зависит от этого непонимания.

Чарльз невольно улыбнулся.

– Какой абсурд. Вы мне отказываете, поскольку я могу помочь вам понять себя.

– Я вам отказываю, как отказала другому джентльмену, поскольку вы не понимаете, что для меня это не абсурд.

Она снова повернулась к нему спиной. У него забрезжила надежда – в том, как она сняла что-то с белой фрамуги, сквозило характерное смущение своенравного ребенка.

– Пустая увертка. Вы бы сохранили все свои тайны. Я бы считал это святым делом.

– Я не вас боюсь, а вашей любви. Мне ли не знать, что от этого «святого дела» ничего не остается.

Он ощущал себя человеком, которому отказали в получении огромного состояния из-за какой-то пустячной фразы в завещании, жертвой победы иррационального закона над разумным целеполаганием. Вот только она не намерена внимать разуму; может, перед чувством она окажется более отзывчивой? Поколебавшись, он решил поддавить.

– Вы меня часто вспоминали?

Она смерила его суховатым взглядом, словно предвидела направление новой атаки и в каком-то смысле даже этого желала. Но уже через миг она отвернулась к окну, устремив взор на соседние крыши.

– Да, поначалу я вас часто вспоминала. И потом, через полгода, когда впервые прочитала объявление в газете…

– Так вы были в курсе!

Но она твердо продолжала:

– Это и вынудило меня сменить место жительства и фамилию. Я навела справки и узнала, что вы не женились на мисс Фриман.

Он застыл в изумлении на долгих пять секунд, а она глянула на него исподтишка. В этом взгляде он как будто уловил торжество: она держала в запасе свою козырную карту и, еще хуже, выложив ее, теперь ждала, какой расклад у него на руках. Она тихо отступала, и в этой тишине было больше угрозы и откровенного безразличия, чем в самом перемещении. Он следил за ее движениями. И, кажется, наконец стал проникать в ее загадку. У него на глазах чудовищно извращалась сексуальная установка человеческого рода: идет битва не за любовь, а за владение территорией, и в этой битве он всего лишь пехотинец, просто пешка. Копаем глубже: дело не в том, что она ненавидит мужчин или презирает его больше других, ее маневры – это тоже оружие, еще один инструмент для достижения цели. Копаем еще глубже: ее так называемое обретенное счастье – не более чем ложь. В душе она продолжает страдать по-прежнему… вот ее сокровенная тайна, и она так боится, что он ее разгадает.

После затяжного молчания он произнес:

– Тогда вы не просто разрушили мою жизнь. Вы получили от этого удовольствие.

– Я понимала, что очередная наша встреча не принесет ничего, кроме несчастья.

– Лжете. Вы предвкушали мои страдания. Я думаю, вы и прислали моему поверенному это письмо. – Ее гневное отрицание во взгляде он встретил холодной гримасой. – Вы забываете, я отлично знаю… и заплатил за это высокую цену… какой вы умеете быть великолепной актрисой, когда вам надо. Могу догадаться, почему вы вызвали меня сюда – чтобы нанести coup de grace[145]. Очередная жертва. Я в последний раз утолил вашу ненасытную неженскую ненависть к мужскому полу… и теперь меня можно отпустить на все четыре стороны.

– Вы несправедливы.

Она произнесла это спокойным тоном, словно подтверждая его обвинения и, может быть, в глубине души, даже издевательски их смакуя. Он горько покачал головой.

– Нет. Все так, как я говорю. Вы не просто вонзили кинжал в мою грудь, вы еще с удовольствием его провернули. – Она на него таращилась, как загипнотизированная, словно против воли, такой дерзкий преступник в ожидании приговора. И он его произнес: – Наступит день, когда вас призовут к ответу за то, что вы со мной проделали. И если существует справедливость на небесах, то ваше наказание не ограничится даже вечностью.

Слова мелодраматичные, но иногда важны не сами слова, а вложенные в них чувства. Чарльз вложил все свое отчаяние, поэтому в них звучала трагедия. Она продолжала на него таращиться, и в ее глазах отражался выплеск его ярости. А потом вдруг поникла.

Его колебания продлились последнее мгновение. Его лицо напоминало дамбу, готовую обрушиться от грома вселенской анафемы. Но стоило ей повинно склонить голову, как челюсти его сомкнулись, он развернулся и зашагал прочь.

Она подхватила юбки одной рукой и бросилась следом. Он развернулся на звуки за спиной. Она в растерянности приостановилась, но уже в следующую секунду загородила ему выход.

– Я не могу вас отпустить с такими мыслями.

Ее грудь вздымалась, словно от нехватки дыхания, а взглядом она пыталась пригвоздить его к полу. Он сделал недовольный жест рукой, и тут она заговорила.

– В этом доме есть женщина, которая знает меня и понимает лучше всех на свете. Она хочет вас увидеть. Прошу вас, не отказывайте ей. Она вам объяснит мою природу… гораздо лучше меня. И вы поймете, что мое поведение по отношению к вам совсем не такое недостойное, как вы себе это представляете.

Он испепелял ее взглядом. Дамба вот-вот рухнет. Он предпринял нелегкую попытку взять себя в руки, загасить пламя, вернуть голосу ледяной оттенок… и ему это удалось.

– Я не верю своим ушам. Вы полагаете, что какая-то незнакомка оправдает ваше поведение в моих глазах. Так вот…

– Она ждет. Она знает, что вы здесь.

– Да будь она хоть сама королева! Я не желаю ее видеть.

– Я оставлю вас вдвоем.

Ее щеки пылали, почти как у него. В первый и последний раз в жизни у Чарльза появилось искушение применить физическую силу к слабому полу.

– Позвольте мне пройти!

Но она помотала головой. Слова уже не нужны, все решает воля. Сара стояла в напряженной, почти трагической позе, зато в ее глазах читалось нечто странное… между ними как будто повеяло ветерком из другого мира. Похоже, она поняла, что загнала его в тупик – напуган, не знает, что делать дальше, но при этом пропала враждебность. Словно за внешним фасадом теперь скрывалось любопытство: чем закончится эксперимент? Чарльз сдал назад. И опустил глаза. Вспышка ярости не отменяла убежденности, что он ее все еще любит, а если потеряет, то себе этого не простит. Он обратился к ее золотой броши.

– И как мне все это понимать?

– Джентльмен попроще уже давно бы догадался.

Он попытался что-то прочесть в ее глазах. Нет ли там озорного огонька? Вряд ли. Точно нет. Она выдержала его взгляд, а затем подошла к камину, где висел шнурок с колокольчиком. Путь свободен, но он не двигался с места, наблюдая за ней. «Джентльмен попроще…» И что теперь ему грозит? Другая женщина, знающая ее лучше, чем она сама… ненависть к мужчинам… обитатели этого дома… страшно даже подумать. Она дернула за шнурок колокольчика и снова подошла к нему.

– Сейчас придет. – Сара открыла дверь и бросила мимолетный взгляд. – Пожалуйста, выслушайте ее… и проявите уважение к ее возрасту и положению.

С тем и ушла. Но ее последние слова содержали важный ключ. Он сразу догадался, с кем ему предстоит увидеться. С сестрой хозяина, поэтессой (не стану больше скрывать ее имени), мисс Кристиной Россетти. Ну конечно! Разве не находил он в ее стихах, когда они изредка попадали ему в руки, загадочный мистицизм? Страстную недоговоренность, проявления закрытого и запутанного женского сознания, до абсурда запутавшегося в границах человеческой и божественной любви?

Он приоткрыл дверь. Сара стояла перед дверью в конце лестничной площадки, вот-вот войдет. Она обернулась в его сторону, и он уже открыл рот, чтобы что-то сказать. Но тут послышались шаги, кто-то поднимался по лестнице. Сара приложила палец к губам и скрылась за дверью.

После секундного колебания Чарльз вернулся в студию и подошел к окну. Теперь понятно, кто скрывается за ее философией жизни. Та, которую «Панч» назвал плачущей аббатисой, истеричной старой девой «Прерафаэлитского братства». Господи, какая нелегкая его сюда привела! Нет бы навести еще справки, прежде чем впутываться в эту дурацкую ситуацию! Но раз уж он здесь, то хотя бы можно с мрачным наслаждением подумать о том, как не дать этой поэтессе добиться своего. Ведь он для нее не более чем песчинка на пляже или скучный сорняк в этом экзотическом саду…

Послышались какие-то звуки. Чарльз обернулся с каменным лицом. Но это была не мисс Россетти. На пороге стояла девушка, встретившая его внизу. С крохой на руках. Видимо, она просто заглянула по дороге в детскую, так как дверь была открыта настежь. Она явно удивилась, увидев его одного.

– Миссис Рафвуд вышла?

– Она дала мне понять, что одна леди… хочет поговорить со мной наедине. Она как раз пошла за ней.

Девушка кивнула.

– Понятно.

Но вместо того чтобы уйти, как предполагал Чарльз, она вошла в комнату и усадила дитя на ковер возле мольберта. Достала из кармана передника тряпичную куклу и вручила малышке. Ненадолго опустилась на колени, желая убедиться, что та всем довольна. Потом встала и легкой походкой направилась к выходу. Чарльз, судя по выражению лица, был одновременно оскорблен и озадачен.

– Я полагаю, что леди скоро появится?

Девушка обернулась. На ее губах появилась улыбка. Она выразительно посмотрела на дитя, сидящее на полу.

– Уже появилась.

Секунд десять, после того как дверь за ней закрылась, Чарльз таращился на дитя. Это была девочка с темными волосиками и пухленькими ручками. Уже не младенец, но еще не ребенок. Девочка, вдруг осознав, что Чарльз живое существо, протянула ему куклу с ничего не выражающим звуком. В ее серьезных глазах с серыми радужницами сквозило робкое сомнение… это кто еще такой?.. и вот уже он опустился рядом на ковер и попытался ей помочь встать на нетвердые ножки, при этом изучая маленькое личико, как археолог, только что откопавший первый образчик утраченного древнего свитка. Девочка была явно недовольна таким пристрастным разглядыванием. А может, он чересчур сильно сжал хрупкие ручки. Он поспешил достать карманные часы, как он это уже делал однажды в схожих обстоятельствах. Эффект получился столь же удачным, и вскоре он уже сумел поднять девочку без всякого протеста и отнести к окну. Там он сел на стул и усадил ее к себе на колени. Пока она не отрывалась от серебряной игрушки, он штудировал ее лицо, ручки, каждую мелочь.

А также все, что было сказано в этой комнате. Язык – он как переливчатый шелк: многое зависит от угла зрения.

Он слышал, как тихо открылась дверь. Но не обернулся. Через несколько мгновений на заспинный поручень деревянного стула легла женская рука. Он молчал, как молчала обладательница руки. Молчало и дитя, увлеченное часами. В отдаленном доме какая-то ученица с тикающим метрономом, только не в пальцах – исполнение было так себе, и спасало лишь большое расстояние – заиграла на пианино мазурку Шопена, пробивавшуюся через стены, листву и солнечный свет. Только неуклюжие музыкальные рывки говорили о некоем движении вперед. Если бы не они, можно было бы подумать, что История остановилась, превратилась в фотографию.

Наконец девочке надоели часики, и она потянулась к матери. Ее взяли на руки, приласкали и отнесли на несколько шагов. Чарльз еще довольно долго смотрел в окно. Затем встал и повернулся к Саре с ее грузом. Хотя глаза ее были по-прежнему серьезны, в них угадывалась легкая улыбка. А Чарльза разрывало. Но он бы преодолел не четыре тысячи, а четыре миллиона миль ради таких терзаний.

Между тем девочка потянулась к лежащей на полу кукле. Сара нагнулась, взяла куклу и отдала дочери. Последив за тем, как та увлеченно играет, сидя у нее на локте, она перевела взгляд на ноги Чарльза. Посмотреть ему в глаза она не решалась.

– Как ее зовут?

– Лалаге. – Так, с дактилическим ударением и твердым «г», она произнесла имя Лалаж, по-прежнему не поднимая головы. – Мистер Россетти однажды подошел ко мне на улице. Он давно наблюдал за мной, хотя я этого не знала. Он попросил разрешения меня нарисовать. Я тогда была беременна. Он проявил необыкновенную доброту, когда узнал о моих обстоятельствах. Это он предложил так ее назвать. Он ее крестный отец. Я понимаю, звучит странно. – Последние слова она произнесла почти шепотом.

Странными, уж точно, были ощущения Чарльза, а самым странным было ее желание узнать его мнение о такой мелочи, с учетом всех экстраординарных обстоятельств. Это как если бы его корабль наскочил на риф, и кто-то поинтересовался его мнением, правильный ли выбрали материал для обивки кают. Он онемел, но нашел в себе силы сказать:

– Это греческое имя. От lalageo… пузырящийся.

Сара молча кивнула, словно благодаря его за этимологическую справку. А он глядел на нее, слыша, как трещат мачты и кричат тонущие моряки. Нет, он ей этого не простит.

– Вам оно не нравится? – прошептала она.

– Я… – Он сглотнул. – Да, красивое имя.

Она еще раз кивнула. Он был не в силах пошевелиться, оторвать глаза, пока идет этот допрос. Так человек глядит на рухнувшую стену, которая его похоронила бы, пройди он мимо мгновением раньше. По случайности именно это свойство, которое наше сознание обычно отправляет в чулан как пустую мифологию, помогло стоящей перед ним раздвоенной фигуре обрести плоть. Ее глаза, оттененные черными ресницами, были опущены. Однако он увидел – или угадал – наворачивающиеся слезы. Он невольно сделал два или три шага навстречу. И остановился. Он не мог, не мог… но слова, пусть даже едва слышные, сами вырвались изо рта.

– Но почему? Почему? А если бы я не…

Она еще ниже опустила голову. Ее ответ он с трудом расслышал.

– Так было нужно.

Ну что тут не понять: все в руках Божьих, в том числе прощение за наши грехи. Он вглядывался в ее почти невидимое лицо.

– А эти жестокие слова, которые вы произносили… и вынуждали меня отвечать тем же?

– Без них нельзя.

Наконец она подняла глаза, в них стояли слезы. Все нараспашку. Такое случается в жизни раз или два, когда кто-то готов это воспринять и с нами разделить, – и тогда тают целые миры, прошлое растворяется, в такие моменты мы понимаем (здесь сокрыты наши глубинные потребности), что скала времени есть не что иное, как любовь, здесь и сейчас, в этих сомкнутых руках, в этом слепом молчании, когда голова приникает к груди, – и это молчание, после спрессованной вечности, Чарльз прервал вопросом не столько высказанным, сколько выдохнутым:

– Смогу ли я когда-нибудь постичь твои притчи?

Голова, лежащая у него на груди, молча вздрагивает. Тишина. Губы, прижатые к рыжей копне волос. В далеком доме бесталанная ученица в порыве раскаяния (или под нажимом истерзанного призрака Шопена) перестает играть. А Лалаж, словно получив возможность задуматься о музыкальной эстетике благодаря этой милосердной передышке, всерьез задумалась и несколько раз стукнула тряпичной куклой по склоненной щеке, как бы напоминая отцу, – самое время, – что тысячи скрипок уже вовсю пиликают, не касаясь струн смычками.

61

Эволюция – это просто процесс, когда случай (произвольные мутации в спирали нуклеиновой кислоты, вызванные природным излучением) взаимодействует с естественным законом для создания живой материи, все более приспособленной к выживанию. Мартин Гарднер. Двуручная вселенная (1967)
А благочестье сводится к деянью,Без коего никак нельзя прожить.Мэтью Арнольд. Из записных книжек (1868)
Старое правило романиста – в конце книги не вводить нового персонажа, разве что третьестепенного. Я надеюсь, Лалаж мы простим. А вот некто весьма представительный, наблюдающий последнюю сцену с парапета набережной напротив дома № 16, где проживает Данте Габриэль Россетти (который, кстати, умер от приема внутрь хлорала, а не опиума), на первый взгляд, грубо нарушает это правило. Вообще-то я не собирался его представлять, но поскольку он из тех, кто привык красоваться в лучах прожекторов и путешествовать исключительно первым классом, да и не знает он других порядковых числительных, кроме «первого», а я из тех людей, кто привык не вмешиваться в законы природы (даже самые худшие), так уж получилось, что этот персонаж вышел на сцену или, как он сам бы уточнил, вышел на сцену в собственном обличье. Я бы не стал из этого делать вывод, что раньше он выходил на сцену в чужом обличье, и, следовательно, не является по-настоящему новым персонажем. Но смею вас заверить: несмотря на свою внешность, он достаточно мелкая фигура… я бы даже сказал, минималистская, что-то вроде гамма-частицы.

В собственном обличье… и тот еще фрукт. Некогда патриархальная борода, продемонстрированная в вагоне первого класса, нынче подстрижена, как у хлыща-французика. Одежда, включая изысканно расшитую летнюю жилетку, три кольца на пальцах, длинная тонкая сигара в янтарном мундштуке, трость с малахитовым набалдашником… во всем намек на показуху. Вид как у человека, ранее читавшего в церкви проповеди, а затем ушедшего в оперу, где у него гораздо лучше получается. Одним словом, этакий успешный импресарио.

Небрежно опершись на парапет, он прихватывает кончик носа костяшками закольцованного большого и среднего пальца. Складывается впечатление, что происходящее в доме мистера Россетти его крайне забавляет, и он с трудом сдерживает эмоции. Он смотрит на сцену с видом финансового туза, купившего театр и уверенного в том, что зрительный зал будет заполнен. И в этом смысле он не изменился, по-прежнему считает мир своей собственностью, которой можно управлять по своему усмотрению.

Но вот он распрямляется во весь рост. Это flanerie[146] в районе Челси, конечно, вещь приятная, но есть дела поважнее. Он достает брегет и, выбрав маленький ключик из многих, висящих на золотой цепочке, переводит стрелки часов. Похоже, они ушли вперед на целых пятнадцать минут… очень странно, если учесть, что он их покупал у лучшего часовщика. Странно вдвойне, так как рядом нет других часов, с которыми он мог бы сверить время и обнаружить ошибку. Но о причине нетрудно догадаться. Он самым бесстыдным образом заранее готовит отмазку своему опозданию на деловое свидание. Его высокий патрон не терпит безалаберности даже в мелочах.

Он живо подает знак тростью открытому ландо, ожидающему его в ста ярдах поодаль, и оно тотчас подкатывает. Лакей спрыгивает с козел и открывает ему дверцу. Наш импресарио забирается внутрь и, вольготно откинувшись на алую кожаную спинку, отмахивается от коврика для ног (с именной монограммой), который ему предложил лакей. Последний запирает дверцу на щеколду и, поклонившись хозяину, снова забирается на козлы. Получив указание, кучер исполнительно трогает рукояткой хлыста свою шляпу с кокардой.

И экипаж быстро набирает ход.



– Нет. Все так, как я говорю. Вы не просто вонзили кинжал в мою грудь, вы еще с удовольствием его провернули. – Она на него таращилась, как загипнотизированная, словно против воли, дерзкий преступник в ожидании приговора. И он его произнес: – Наступит день, когда вас призовут к ответу за то, что вы со мной проделали. И если существует справедливость на небесах, то ваше наказание не ограничится даже вечностью!

Его колебания продлились последнее мгновение. Его лицо напоминало дамбу, готовую обрушиться от грома вселенской анафемы. Но стоило ей повинно склонить голову, как челюсти его сомкнулись, он развернулся и зашагал прочь.

– Мистер Смитсон!

Он сделал еще пару шагов, остановился, оглянулся через плечо и с отчаянием – никогда не прощу! – уставился в пол. Послышалось легкое шуршание платья. И вот уже она стоит за его спиной.

– Разве это не доказывает правоту моих слов? Что нам лучше никогда больше не видеть друг друга.

– Вы исходите из логики, что я знал вашу истинную природу. А я ее не знал.

– Вы в этом уверены?

– Я считал вашу хозяйку в Лайме эгоисткой и лицемеркой. Теперь я понимаю, что она святая в сравнении со своей бывшей компаньонкой.

– А если бы, зная, что не смогу любить вас, как положено жене, я сказала, что вы можете жениться на мне, то я не была бы эгоисткой?

Чарльз смерил ее ледяным взглядом.

– Было время, когда вы говорили обо мне как о вашей последней защите. Как о вашей единственной надежде в жизни. Все перевернулось на 180 градусов. У вас для меня нет времени. Очень хорошо. Но не пытайтесь защищаться. Вы только добавляете соли в открытую рану.

Он давно держал это в голове: свой самый сильный и одновременно самый жалкий аргумент. И, приведя его, уже не мог скрыть дрожь от собственной ярости – человек на пределе. Бросив в ее сторону последний затравленный взгляд, он решительно шагнул к выходу и уже хотел открыть дверь.

– Мистер Смитсон!

Опять. Он почувствовал прикосновение ее руки. И во второй раз застыл, ненавидя эту руку и себя за то, что его так легко можно парализовать. Она словно пыталась ему что-то сказать, но не словами. Может, просто жест сожаления или молчаливого извинения. Хотя если бы это было так, то она сию же минуту убрала бы руку. А она его удерживала – не только психологически, но и физически. Он ме-е-е-дленно обернулся – и, к изумлению своему, увидел… даже не на губах, а в глазах… подобие той улыбки, которую он впервые увидел, когда Сэм и Мэри наткнулись на них в амбаре. Что это, ирония? Не принимай жизнь всерьез? Или прощальное злорадство по поводу его терзаний? Но пока он отвечал ей страдальческим, лишенным всякого юмора взглядом, она, опять же, должна была бы отнять руку. А он ощущал ее давление. Она как будто говорила: ну же, неужели ты не видишь, что решение существует?

А потом до него стало что-то доходить. Он поглядел на женскую руку, на женское лицо. В ответ ее щеки порозовели, из глаз исчезла улыбка. Рука бессильно повисла. Они словно лишились одежды и стояли друг перед другом нагие, но для него это была не столько сексуальная, сколько клиническая нагота, когда скрытая до поры раковая опухоль предстает во всей своей отталкивающей реальности. Он искал в ее глазах свидетельство истинных намерений, а находил исключительно дух, готовый пожертвовать всем, но не собой – правдой, чувствами, может, даже благопристойностью, лишь бы только сохранить собственную неподкупность. И эта возможная жертва на мгновение ввергла его в искушение. За осознанием того, что она сделала ложный жест, скрывался страх, и принять ее предложение платонической – а там, как знать, может быть, и физической, но не освященной узами брака – дружбы значило бы нанести ей смертельное оскорбление.

И еще он себе живо представил реальность таких отношений – он станет для этого места разврата мишенью тайных нападок, чопорным soupirant[147], домашним осликом. Он вдруг увидел, в чем его превосходство над ней: не в знатном рождении или образовании, не в интеллекте или половой принадлежности, а в способности отдавать и неспособности к компромиссам. Она могла дать с одной лишь целью – завладеть таким, как он… то ли ради самого факта обладания, а это постоянно требует новых жертв, победы как таковой мало, то ли… но он не знал и никогда не узнает: просто обладания им ей было недостаточно.

И еще понял: она знала, что он откажется. С первого дня она им манипулировала. И продолжала бы это делать до конца.

Он бросил на нее горящий взгляд, означавший бесповоротное «нет», и вышел вон. На этот раз она не пыталась его остановить. Он шел, глядя прямо перед собой, и картины на стенах были молчаливыми зрителями. Последний настоящий мужчина, идущий на эшафот. Его распирали слезы… нет, никаких слез в этом доме. Когда он оказался в прихожей, из комнаты вышла все та же девушка, с ребенком на руках. Она хотела что-то сказать, но диковатый холодный взгляд гостя заставил ее закрыть рот. Чарльз покинул дом.

Выйдя из ворот, где будущее стало настоящим, он понял, что не знает, куда дальше. Он словно заново родился – со всеми способностями и памятью взрослого человека, но с беспомощностью младенца. Все надо начинать с начала, всему учиться с чистого листа! Он пересек улицу по диагонали, точно слепой, не оборачиваясь назад, пока не дошел до набережной. Ни одной живой души, только удаляющееся ландо, которое вскоре скрылось из глаз.

Сам не зная почему, он уставился на серую реку, поднявшуюся из-за прилива. Итак, надо возвращаться в Америку; итак, тридцать четыре года в борьбе за саморазвитие потрачены впустую, впустую, впустую, впустую; итак, подобно ей, отныне он обречен на целибат, можно не сомневаться… Все эти «итак», как завтрашние, так и прошлые, обрушились на него, подобно черной лавине. Наконец он обернулся к дому, недавно им покинутому. Кажется, в эту секунду открытое окно на верхнем этаже прикрыла белая тюлевая занавеска.

На самом деле просто показалось; ее всколыхнул майский ветерок. А Сара в это время находилась в студии и смотрела вниз на ребенка и, вероятно, молодую мать, сидевшую на траве и сплетавшую венок из маргариток. Глаза Сары влажны от слез? С такого расстояния мне не разглядеть, да она уже не более чем тень перед оконным стеклом, в котором отражается летнее небо.

Конечно, вы можете считать, что, не приняв скрытое предложение, на что намекала удерживавшая его рука, Чарльз совершил фатальную глупость и что этим жестом Сара дала некоторую слабину. Вы можете считать, что она доказала свою правоту: ее битва за территорию была законным бунтом захваченной против вечного захватчика. Главное, не считайте это не самой убедительной концовкой их истории.

Потому что я, хитрован, вернулся к своему изначальному принципу: за тем, что мы видим, – смотри первый эпиграф этой главы, – не ищите руки бога. Есть наша жизнь в пределах тех или иных способностей, и мы сами творим эту жизнь, определяемую Марксом как действия мужчин (и женщин), преследующих свои цели. Фундаментальный принцип, который должен направлять эти действия и который, смею думать, руководил действиями Сары, я заложил во втором эпиграфе. Современный экзистенциалист наверняка заменил бы «благочестье» на «человечность» или «аутентичность», но целеполагание Арнольда он в любом случае оценит.

Река жизни с ее таинственными законами и таким же таинственным выбором течет мимо безлюдной набережной, по которой сейчас идет Чарльз вслед за невидимым ландо, увозящим его собственный труп. Он идет навстречу имманентной, самопровозглашенной гибели? Я так не думаю. Ведь он наконец обрел крупицу веры в себя, в свою уникальность, есть на чем строить. Собственно, до него уже стало доходить, – хотя он с горечью стал бы это отрицать, вот, видите, глаза на мокром месте, – что жизнь, как бы выгодно Сара ни смотрелась в роли Сфинкса, это не символ и не загадка, когда, не ответив, ты рискуешь головой, это не единственное лицо, которое ты должен носить и с которым тебе придется расстаться, проиграв партию в кости, – она вписывается, пусть неадекватно, пустовато и безнадежно, в железное сердце города. А потом он ее снова выплюнет в безмерное просоленное отчужденное море.