На несколько мгновений они застыли: женщина – запертая дверь и мужчина без ключа. Потом она опустила глаза, и улыбка ушла. Последовало долгое молчание. Чарльз ясно осознал: он одной ногой в пропасти. Он уже готов был в нее прыгнуть. Он понимал, что если протянет руку, то не встретит сопротивления… ответом будет взаимная страсть. Щеки у него уже горели. Наконец он прошептал:

– Мы больше никогда не должны встречаться вдвоем.

Не поднимая головы, она согласно кивнула, а затем чуть не с вызовом отвернулась, чтобы он не видел ее лица. Он снова перевел взгляд на склон. Голова и плечи Сэма закрывали тело Мэри. Тянулись секунды, а Чарльз все смотрел, и его мысли вертелись вокруг пропасти, он даже не отдавал себе отчета в том, что шпионит, и с каждой секундой все больше пропитывался тем самым ядом, которого всячески пытался избежать.

Его спасла Мэри. Она вдруг оттолкнула Сэма и, хохоча, побежала вниз по склону к главной тропе. Один раз притормозив, она обратила к нему проказливое личико, а затем подхватила юбки и помчалась дальше; среди фиалок и пролесок многолетних только мелькала красная полоска нижней юбки из-под зеленой материи. Сэм бросился вдогонку. Их фигуры мелькали между серыми стволами, то ныряли, то пропадали, проблески зеленого, проблески голубого, смех, вскрик – и тишина.

Прошло минут пять, стоящая в укрытии пара хранила молчание. Чарльз неотрывно разглядывал склон, как будто его здесь поставили наблюдателем. На самом деле он, конечно, избегал встречаться взглядом с Сарой. Наконец он прервал молчание.

– Вы можете идти. – Кивок в ответ. – А я еще полчасика подожду.

Она еще раз кивнула и прошла мимо него. Они так и не посмотрели друг на друга.

Уже оказавшись среди деревьев, она на секунду обернулась, чувствуя, что он глядит ей вслед. Его лица она не разглядела, зато он снова ощутил этот пронзающий взгляд. Легкой походкой она спустилась с холма.

22

Я жил под гнетом мощных скал,Вконец раздавленный, размятый;Я больше женщин не желал,Разбитый той одной утратой.Мечтал о воле – вот копье,О силе, что сильней видений;Искал спасение моеТам, где ни страха, ни сомнений.И понял, что искали предки,И ты поймешь, не прекословь:Да, сила с волей хоть и редки,Но все ж не реже, чем любовь.Мэтью Арнольд. Прощание
Все мысли Чарльза по пути назад в Лайм можно считать вариациями на популярную и старую как мир мужскую тему: «Ты, парень, играл с огнем». И тональность его мыслей полностью совпадала с вербальным утверждением. Он вел себя чрезвычайно глупо, но эта глупость его не покарала. Он подверг себя абсурдному риску – и спасся, цел и невредим. И когда далеко внизу показалась огромная каменная лапа Кобба, он по-настоящему воспрянул духом.

Можем ли мы ему предъявлять серьезные обвинения? Его мотивы были чистыми с самого начала, он излечил ее от безумия, и если даже в какой-то момент в его мозг закралась нечистая мыслишка, это всего лишь мятный соус к великолепному ягненку. Вот если бы он сейчас не ушел от огня, причем навсегда, тогда другое дело. Но уж за этим он проследит. На то он и человек с высоким интеллектом, один из сильнейших в своем виде, наделенный абсолютной свободой воли, а не мотылек, одержимый горящей свечой. Если бы он не был уверен в этом спасательном круге, разве бы он рискнул войти в столь опасные воды? Я путаюсь в метафорах, но именно так рассуждал Чарльз.

Так, опираясь на свободу воли, а не только на ясеневую трость, он спустился с холма в город. Отныне с ее помощью он будет жестоко подавлять всякое физическое влечение к девушке. А также сурово отвергать любые просьбы о приватном свидании. Все свои полномочия он передает тетушке Трантер, на то его свобода воли. А также и дальше держать Эрнестину в неведении – его право и даже обязанность. К гостинице «Белый лев» он подошел, доведя себя с помощью свободы воли до состояния, когда можно себя поздравить… а также посмотреть на Сару как на объект из прошлой жизни.

Удивительная женщина, удивительная. И загадочная. Он решил, что тем она его и привлекает… точнее, привлекала… своей непредсказуемостью. То, что она обладает двумя качествами, присущими многим англичанам (в его случае к условностям примешивалась ирония), как-то не приходило ему в голову. Я имею в виду страсть и воображение. И если о первом он смутно догадывался, то второе даже не просматривалось. Эти два качества применительно к женщине той эпохи общество отрицало: страсть воспринималась как чувственность, а воображение – как пустые фантазии. Такое пренебрежительное отношение Чарльза к этому двойному уравнению можно считать его серьезным изъяном… но тут он был продуктом своего времени.



Ему еще предстоял обман во плоти – Эрнестина. Но в гостинице Чарльз обнаружил, что семья пришла ему на помощь.

Его ждала телеграмма из Уинсайетта от дяди. Требовалось его немедленное присутствие «по крайне важному поводу». Прочитав ее, Чарльз расплылся в улыбке и чуть не поцеловал оранжевый конверт. Это избавляло его от неловких объяснений и утаивания правды. Удобнее не бывает. Он навел справки. Завтра есть утренний поезд из Эксетера, ближайшей станции; отличный предлог уехать прямо сейчас и там переночевать. Он распорядился найти ему самую быструю рессорную двуколку. Он сам будет ею управлять. Его подмывало уехать как можно скорее, оставив записку тетушке Трантер. Но это было бы слишком малодушно. И тогда, с телеграммой в руке, он отправился пешком, благо рукой подать.

Добрая дама высказала серьезную озабоченность – телеграммы означали для нее плохие новости. Менее суеверная Эрнестина не скрывала раздражения. Она с неодобрением отнеслась к тому, что дядя Роберт ведет себя как великий визирь. Наверняка какой-то пустяк, прихоть, стариковский каприз или, того хуже, взыграла мужская ревность.

Само собой, она уже успела побывать в Уинсайетте вместе с родителями, и сэр Роберт не вызвал у нее восторгов. Возможно, ей казалось, что ее слишком пристально разглядывают; возможно, дядя, эсквайр в энном поколении, по стандартам лондонского среднего класса, отличался плохими манерами… хотя более благосклонный критик назвал бы их забавно эксцентричными; возможно, в ее глазах этот дом скорее походил на старый амбар, кошмарно старомодный, если иметь в виду меблировку, портьеры и картинки на стенах. Упомянутый дядя так пекся о племяннике, а тот в ответ так ему подыгрывал, что Эрнестина не на шутку взревновала, не говоря уже о том, что перепугалась.

Пришлось звать местных дам, дабы они составили ей компанию. Сделать это было нетрудно, так как ее отец мог купить их всех скопом вместе с их отцами и мужьями. Эрнестине показалось, что на нее смотрят свысока (хотя ей просто завидовали) и изощренно подкалывают. Перспектива переезда в Уинсайетт ее не очень вдохновляла, хотя можно было по крайней мере помечтать о том, как с толком потратить часть своего огромного приданого – окончательно избавиться от всех этих нелепых деревянных стульев с завитками (бесценные, эпохи Реставрации), мрачных комодов (эпоха Тюдора), изъеденных молью гобеленов (мануфактура Гобеленов) и скучных картин (включая Клода Лоррена, 2 шт., и Тинторетто, 1 шт.), изначально не вызывавших ее одобрения.

Признаться Чарльзу в своей неприязни к дяде она не решилась, а о других досадных мелочах говорила вскользь и скорее с юмором, чем с сарказмом. Я думаю, винить ее не в чем. Подобно многим дочерям богатых родителей, как в прошлом, так и в будущем, она обладала единственным талантом – условно хорошим вкусом… то есть знала, как потратить немалые деньги на портних, модисток и краснодеревщиков. Это был ее круг интересов, причем единственный, и ей не нравилось, когда на него посягали.

Спешащий Чарльз с терпением отнесся к ее молчаливому неодобрению и прелестно надутым губкам и пообещал прилететь обратно на крыльях, как он сейчас улетает. Вообще-то он догадывался, зачем так срочно понадобился дяде. Этой темы они коснулись, когда он там был вместе с Тиной и ее родителями… но очень вскользь по причине дядиной деликатности. Речь шла о том, чтобы Чарльз с невестой разделили с ним особняк и даже «отделали» восточное крыло. Имелись в виду не просто временные посещения, а то, что Чарльз там прочно обоснуется и вникнет в дела управления большим поместьем. Такая перспектива привлекала его не больше, чем Эрнестину, о чем он пока не знал. Он понимал, что это выйдет ему боком: дядя будет метаться между слепой любовью и осуждением… а Эрнестину уинсайеттская наука лишь отвлечет от раннего брака. Но в приватной беседе дядя ему еще кое на что намекнул: поместье слишком огромное для старого одинокого человека, и, пожалуй, в имении поменьше ему было бы куда уютнее. Таких в округе было предостаточно, а недвижимость в Уинсайетте росла в цене. В самой деревне стоял чудный елизаветинский особнячок, который дядя практически мог разглядеть из своих окон.

Чарльз догадывался, что в старике заговорил эгоизм и он вызвал племянника, чтобы ему предложить либо хозяйский дом, либо особнячок по соседству. Любой вариант сгодится. Разницы особой нет, лишь бы дядя держался подальше. Старый холостяк почти наверняка тоже готов на то и на другое, сейчас он вроде нервного ездока, оказавшегося перед препятствием и желающего, чтобы ему помогли это препятствие преодолеть.

Под конец беседы втроем на Брод-стрит Чарльз попросил тетушку оставить их с Эрнестиной наедине, и как только та вышла, он сообщил о своих подозрениях.

– Но почему он не обсудил это с нами тогда?

– Дорогая, в этом весь дядя Боб. И что мне ему ответить?

– А ты что предпочитаешь?

– Выбор за тобой. Или ни то ни другое. Хотя ему будет больно…

Эрнестина чертыхнулась в адрес богатых дядюшек. Впрочем, она легко видела себя, леди Смитсон, в господском доме, эта мысль уже приходила ей в голову… не потому ли, что отданная ей задняя гостиная в доме тетушки была маловата? В конце концов, титул требует соответствующего антуража. Если ужасного старика не будет с ними под одной крышей… и годков ему уже немало. Надо же и о дорогом Чарльзе подумать. И о родителях, которым она обязана…

– Это не тот дом в деревне, что мы проезжали в экипаже?

– Он самый, с живописным старинным фронтоном…

– Это всего лишь фасад.

– Конечно, над ним придется поработать.

– Как ты его окрестил?

– В деревне его называют «Маленьким домом». Но все относительно. Я там был много лет назад, и внутри он производит куда более сильное впечатление.

– Знаю я эти старые особнячки. Десяток невзрачных комнатушек. Мне кажется, все елизаветинцы были карликами.

Он улыбнулся (хотя мог бы поправить ее забавную интерпретацию архитектуры эпохи Тюдоров) и приобнял за плечи.

– Значит, господский дом?

Она стрельнула в него глазами из-под изогнутых бровей.

– Ты этого хочешь?

– Ты же знаешь, что он для меня значит.

– Я смогу сделать в нем перестановки?

– Да просто снесешь и построишь на его месте новый Хрустальный дворец[82].

– Чарльз! Ты можешь хоть раз побыть серьезным?!

Она отпрянула. Но вскоре он получил поцелуй всепрощения и с легким сердцем отправился в дорогу. А Эрнестина поднялась к себе наверх и достала из тумбочки весь свой арсенал каталогов.

23

Вот тис. А эта ветка —Подруга моего, представьте, предка…Томас Харди. Трансформации
Рессорная двуколка с откинутым верхом, дабы Чарльз мог наслаждаться весенним солнцем, миновала ворота, которые для него открыл молодой Хокинс, а пожилая миссис Хокинс застенчиво улыбалась гостю, стоя на пороге коттеджа. Чарльз попросил помощника конюха, который сменил его в Чиппенхэме и сейчас сидел на козлах рядом с Сэмом, на минутку остановиться. Между Чарльзом и этой тетушкой существовали особые отношения. Оставшись без матери в годовалом возрасте, он попадал в разные женские руки, а во время побывок в Уинсайетте привязался к этой самой миссис Хокинс. В те дни, в сущности, она была главной прачкой, но в служебном отношении и по степени популярности уступала разве только суровой домоправительнице. Пожалуй, привязанность Чарльза к тетушке Трантер была эхом его детского влечения к простой женщине, которая идеально подходила на роль Бавкиды[83] и уже ковыляла ему навстречу.

Ему пришлось отвечать на ее жадные вопросы по поводу предстоящей женитьбы, а он, в свою очередь, расспрашивал про ее детей. Сегодня она была как-то особенно заботлива, и в ее глазах проглядывал оттенок жалости, с какой добросердечная беднота порой относится к приятным ей богатым людям. Этот оттенок был ему знаком с детства – так невинная и рассудительная селянка смотрела на несчастного, оставшегося без матери мальчика под опекой испорченного отца. Нехорошие слухи о разгульной столичной жизни батюшки доходили до Уинсайетта. Это немое сострадание в нынешних обстоятельствах казалось совершенно неуместным, но Чарльза оно забавляло, и потому он терпеливо ему попустительствовал. Оно шло от любви к нему – вместе с этим садиком за сторожкой у ворот, и парком чуть подальше, и группками старых деревьев, где каждая имела свое родное имя: «Привал Карсона»[84], «Холм с десятью сосенками», «Рамийи»[85] (посадка в честь известной битвы), «Дубы и вязы», «Роща муз» и еще десяток других, так же хорошо знакомых Чарльзу, как названия частей собственного тела, и великолепная липовая аллея, и кованая ограда, – все это в тот день, казалось, дышало к нему любовью. Наконец он с улыбкой остановил разглагольствования прачки.

– Мне пора. Меня ждет дядя.

У миссис Хокинс сделалось такое лицо, словно она так легко не позволит от себя избавиться, но уже через секунду служанка в ней победила приемную мать. Она удовлетворила себя тем, что накрыла его руку, лежавшую на дверце экипажа.

– Да, мистер Чарльз. Он вас ждет.

Кучер ударил кнутом по заду головную лошадь, и двуколка покатилась вверх по небольшому уклону под пятнистыми тенями все еще голых лип. Вскоре дорожка сделалась горизонтальной, кнут еще раз лениво прошелся по конскому заду, и обе лошадки, вспомнив про ждущие их ясли, бодро затрусили. Веселый перестук железных колес, поскрипывание плохо смазанных осей, детские нежности, ожившие благодаря миссис Хокинс, его уверенность в том, что скоро он станет здесь полновластным хозяином, – все это пробудило в нем невыразимые чувства счастливой судьбы и правильного миропорядка, несколько поколебленные за время его пребывания в Лайме. Этот английский пейзаж принадлежал Чарльзу, а он ему; эта часть Англии становилась зоной его ответственности, и теперь ее престиж, ее многовековой уклад зависели от него.

Они миновали компанию дядиных рабочих: кузнец Эбенезер рядом с переносной жаровней, кувалдой распрямляющий погнувшийся кованый поручень. За ним двое отдыхающих лесорубов. И глубокий старик в толстовке своей молодости и старомодном котелке… Бен, отец кузнеца, один из дюжины пенсионеров с правом проживания в имении, не менее свободный в своих перемещениях, чем сам хозяин, эдакое ходячее свидетельство уинсайеттской истории последних восьмидесяти лет, к которому нередко обращались за советом.

Все четверо при появлении двуколки помахали кто рукой, а кто котелком. Чарльз, как важный сеньор, помахал в ответ. Он знал все про их жизнь, как и они про его. Ему даже было известно, из-за чего погнулся поручень… красавец Иона, любимый дядин бык, протаранил ландо миссис Томкинс. «Сама чертовка виновата, – написал дядя в письме. – Не надо было красить губы в алый цвет». Чарльз с улыбкой вспомнил свою подколку в ответном письме, почему привлекательная вдова приезжает в Уинсайетт одна, без сопровождения…

Как же здорово было снова оказаться в этом незыблемом сельском раю! Километры весеннего газона, холмистый Уилтшир вдалеке, вырастающий перед глазами господский кремово-серый дом с огромными кедрами и прославленными темно-пунцовыми буками (они всегда славились) вокруг западного крыла, почти неразличимая конюшня позади и деревянная башенка с часами – такой белый указательный знак среди переплетающихся ветвей. Эти часы над конюшней были по-своему символичны, хотя ничто в Уинсайетте, если не считать телеграммы, срочным не считалось: зеленое сегодня плавно перетекало в зеленое завтра, реальным временем были солнечные часы, и при том что работы всегда было меньше, чем рабочих рук, за исключением периода сенокоса и жатвы, ощущение порядка давно стало основательным и почти механическим, каждый чувствовал, что это незыблемо и пребудет таким вечно: Божьей милостью. Видит небо – и наша Милли, – существовали в провинции острова ужасной бедности и несправедливости вроде Шеффилда или Манчестера, но только не в больших английских имениях – возможно, просто потому, что их владельцам ухоженные крестьяне были так же важны, как ухоженные поля и домашний скот. Эта сравнительная доброта к целому штату прислуги, возможно, была всего лишь побочным продуктом в стремлении хозяев создать для себя радужные перспективы, но мелкие сошки от этого только выигрывали. Мотивы нынешнего «умного» планирования отличаются, надо думать, не бо́льшим альтруизмом. Одни добрые эксплуататоры озабочены Радужными Перспективами, а другие – Высокой Продуктивностью.

Когда двуколка выбралась из липовой аллеи на простор ровненьких лужаек с отдельными кустарниками, а дорожка зазмеилась прямо к господскому дому в палладианском стиле, без фанатизма перестроенному Уайеттом-младшим[86], Чарльз по-настоящему ощутил, что въезжает в свои наследные владения. Его предыдущие блуждания, его флирт с религией, наукой, путешествиями – все было ради этого мгновения… интронизации, так сказать. Абсурдное приключение на береговом оползневом уступе благополучно забыто. Впереди его ждет непомерный долг, сохранение этого миропорядка, а когда-то с тем же столкнулись его предки, такие же молодые люди. Долг – вот его настоящая супруга, Эрнестина и Сара вместе взятые, и он выпрыгнул из коляски, чтобы радостно ее приветствовать, как какой-нибудь юнец.

Его приветствовал пустой холл. Он вошел в комнату отдыха, она же гостиная, ожидая увидеть идущего ему навстречу сияющего дядю. Никого. И еще некая странность его поначалу озадачила. Но потом он сообразил и улыбнулся. Новые шторы и новые ковры. Эрнестина не обрадуется – ее лишили права выбора, но, с другой стороны, может ли быть более убедительное доказательство, что старый вдовец вознамерился торжественно передать факел в другие руки?

И еще одну перемену Чарльз не сразу осознал. Исчезла бессмертная дрофа; на месте стеклянного ларца стояла горка.

Однако он так и не догадался.



Как, впрочем, не догадался – да и мог ли, в принципе? – о том, что произошло с Сарой, после того как она его оставила накануне. Она быстро миновала рощу и дошла до места, где обычно выбирала самую верхнюю тропу, исключавшую вероятность того, что кто-то из маслобойни ее увидит. Случайный наблюдатель отметил бы ее минутные колебания, а если бы он обладал таким же острым слухом, как она, то понял бы их причину: со стороны молочной фермы под горой, метрах в ста от нее, доносились голоса. Сара вкрадчиво подошла к большому падубу, чтобы сквозь густую листву увидеть двор маслобойни. Она долго всматривалась, и ее лицо ничего не выражало. Но какие-то перемены заставили ее принять решение… вот только, вместо того чтобы нырнуть обратно в лес, она с вызовом вышла на тропинку, что вела прямиком к гужевой дороге по-над фермой. Так она оказалась полностью на виду у двух женщин возле маслобойни; одна из них, с корзинкой в руке, как раз собиралась возвращаться домой.

Две пары глаз с удивлением уставились на темную фигуру. Не глядя на них, Сара резво шла вперед, пока не скрылась за живой изгородью.

Одной из женщин была жена дояра. Второй – миссис Фэйрли.

24

Однажды я слышал, как кто-то сказал, что типичная викторианская фраза звучит так: «Ты должен помнить, что это твой дядя…» Дж. М. Янг. Викторианские эссе
– Это что-то вопиющее. Вопиющее. Он потерял последние остатки разума.

– Он потерял ощущение пропорций. Это немного разные вещи.

– Но в такой момент!

– Моя дорогая Тина, Купидон известен своим полным пренебрежением к удобствам простых смертных.

– Ты прекрасно понимаешь, что Купидон к этому не имеет никакого отношения.

– Боюсь, что самое прямое. Старые сердца самые беззащитные.

– Это все из-за меня. Я ему не понравилась, я знаю.

– Ну что ты, не говори глупости.

– Никакие не глупости. Для него я дочь простого драпировщика.

– Дитя мое, держи себя в руках.

– Я так сержусь исключительно из-за тебя.

– С твоего позволения, я и сам могу за себя посердиться.

Наступило молчание, что дает мне возможность уточнить: этот разговор происходил в доме миссис Трантер, а точнее, в задней гостиной. Чарльз стоял у окна, спиной к Эрнестине, которая еще недавно плакала, а сейчас с угрожающим видом теребила кружевной платок.

– Я знаю, как ты любишь Уинсайетт.

О том, какой была бы реакция Чарльза, мы можем только догадываться, ибо в этот момент дверь распахнулась, и вошла тетушка Трантер с гостеприимной улыбкой на лице.

– Вы так скоро вернулись!

Еще недавно мы видели, как он подъезжал к дядиному дому, и вот он уже в Лайме, в половине десятого того же дня. Чарльз выдавил из себя улыбку.

– Мы… быстро решили наши дела.

– Случилось нечто ужасное и бесчестное, – вмешалась Эрнестина. Тетушка с тревогой перевела взгляд на племянницу, на лице которой были написаны трагедия и гнев. А та продолжила: – Чарльза лишили наследства.

– Лишили наследства!

– Эрнестина преувеличивает. Просто мой дядя решил жениться. Если ему улыбнется удача и у него родится наследник…

– Удача! – Она бросила на него испепеляющий взгляд. Тетушка в страхе смотрела то на него, то на нее.

– Но… кто она?

– Ее зовут миссис Томкинс, – пояснил Чарльз. – Она вдова.

– И достаточно молода, чтобы родить дюжину наследников.

Чарльз улыбнулся.

– В этом я сомневаюсь. Но вообще еще может родить.

– Вы ее знаете?

Эрнестина опередила Чарльза:

– Вот что самое бесчестное. Всего два месяца назад его дядя высмеивал эту женщину в письме к нему. А сейчас он валяется у нее в ногах.

– Эрнестина, дорогая!

– Я не могу оставаться спокойной. Это уже слишком. После стольких лет…

Чарльз сделал глубокий вдох и обратился к тетушке:

– Насколько я понимаю, у нее прекрасные связи. Ее покойный муж был полковником сороковой гусарской бригады и обеспечил ее всем необходимым. По-моему, нет никаких оснований подозревать ее в том, что она охотится за его деньгами. – Еще один испепеляющий взгляд дал ему понять, что для этого есть все основания. – Говорят, она весьма привлекательная.

– И выезжает на охоту в сопровождении гончих.

Он кисло улыбнулся по поводу намека на полученный миссис Томкинс синяк, о чем ему написал дядя в том жутковатом письме.

– Очень возможно. Но это еще не преступление.

Тетушка Трантер плюхнулась на стул и переводила взгляд с одного юного лица на другое, ища в них, как водится, лучик надежды.

– Но разве он не слишком старый, чтобы иметь детей?

Чарльз удостоил подобную невинность легкой улыбкой.

– Ему, миссис Трантер, шестьдесят семь. Он еще не такой старый.

– При том, что она ему во внучки годится.

– Моя дорогая Тина, в таких обстоятельствах нам остается только сохранять собственное достоинство. Умоляю вас, хотя бы ради меня давайте без этой горечи. Мы должны принять сей факт с великодушием, на какое только способны.

Увидев его посуровевшее нервное лицо, она поняла, что переиграла, и, подбежав к нему, поднесла его пальчики к своим губам. Он поцеловал ее в макушку, но не дал себя обмануть. Тихая мышка и строптивица с виду могут быть похожи, но они разные, и, хотя он затруднялся подобрать точные слова, описывающие реакцию Эрнестины на не самые приятные новости, это было что-то близкое к «неподобающей». Ускользнув из ловушки и явившись из Эксетера прямиком к тетушке Трантер, он ждал симпатии и понимания, а не откровенной ярости, пусть даже это льстиво подавалось как отражение его собственных чувств. Может, в этом все дело: она и помыслить не могла, что джентльмен способен на гневную вспышку, подобную той, какую она себе позволила в его адрес. То-то и оно, за пять минут она показала себя истинной дочерью драпировщика, которого переиграли в сделке, а он не обладает традиционной невозмутимостью аристократа, не позволяющего неурядицам хоть как-то выбить его из привычной колеи.

Он за руку проводил Эрнестину обратно к дивану, откуда она минуту назад бойко спрыгнула. Важный разговор, приведший к этому поспешному визиту, – было время все обдумать за долгий путь, – пожалуй, решил он, следует отложить до завтра. Он искал предлог для того, чтобы продемонстрировать свою корректность, и не придумал ничего лучше, чем непринужденно сменить тему.

– А какие важные события произошли в Лайме в мое отсутствие?

Он словно о чем-то напомнил Эрнестине, и она обратилась к тетушке.

– Вы слышали эту новость? – Прежде чем та успела ответить, Эрнестина уже повернулась к Чарльзу. – Еще какое событие. Миссис Поултни рассчитала мисс Вудраф.

У Чарльза екнуло сердце, но если что-то и отразилось на его лице, то тетушка этого не заметила, поскольку горела желанием обнародовать эту новость в собственном изложении. Ибо не случайно ее не было дома, когда приехал Чарльз. Рассчитали грешницу накануне вечером и позволили ей провести последнюю ночь под крышей «дома Марлборо». Рано утром пришел носильщик за вещами и получил указание доставить их в гостиницу «Белый лев». Тут Чарльз буквально побледнел, но тетушка уже следующей фразой развеяла его опасения.

– В багажное хранилище для экипажей. – Дело в том, что омнибусы из Дорчестера в Эксетер не отваживались спускаться с крутого холма в Лайм и потому принимали пассажиров на перекрестке в четырех милях от главной дороги на запад. – Но миссис Ханникотт расспросила этого носильщика. Он твердо уверен в том, что мисс Вудраф в гостинице не было. Служанка сказала, что она уехала на рассвете и только распорядилась по поводу коробки с вещами.

– А дальше?

– Она исчезла.

– Вы видели викария?

– Нет, но мисс Тримбл заверила меня, что сегодня днем он пришел в «дом Марлборо». Ему сказали, что миссис Поултни нездоровится. Он разговаривал с мисс Фэйрли. Ей было известно лишь то, что до ее хозяйки дошли какие-то ужасающие новости, которые ее сильно расстроили… – Миссис Трантер остановилась на полуслове, видимо, огорченная невежеством гувернантки не меньше, чем исчезновением Сары. Она искала взглядом собеседников. – Что? Что там могло случиться?

– Ей не надо было устраиваться на работу в «дом Марлборо». Это все равно что отдать себя на съедение волчице. – Эрнестина обратилась к Чарльзу за подтверждением своих слов.

Внешне спокойный, он повернулся к тетушке.

– Нет ли опасности…

– Этого мы все и боимся. Викарий послал людей прочесать лес до Чармута. Там она гуляла по скалам.

– И они…

– Ничего не нашли.

– Вы говорили, что когда-то она работала у…

– И туда посылали. Там о ней тоже ничего не слышали.

– А Гроган… его в «дом Марлборо» не вызывали? – Он искусно ввернул это имя и повернулся к Эрнестине. – В тот вечер, когда мы вместе пили грог, он заговорил о ней. Я знаю, что он озабочен ее положением.

– В семь вечера мисс Тримбл видела, как он говорил с викарием. Он был сильно взволнован. «Разгневан» – так она сказала. – Мисс Тримбл держала лавку женских безделушек на Брод-стрит и потому была идеальным источником информации в городе. Всегда радушная миссис Трантер преобразилась до неузнаваемости, сделавшись угрожающе суровой. – Даже если миссис Поултни серьезно заболеет, я к ней не приду.

Эрнестина закрыла лицо руками.

– О, какой ужасный день!

Чарльз посматривал на дам.

– Может, мне заглянуть к Грогану?

– Ах, Чарльз, что ты можешь сделать! Уже столько людей занимаются поисками.

Но он-то имел в виду другое. Он догадывался, что изгнание Сары было как-то связано с ее прогулками по береговому уступу, и больше всего переживал, что их видели вместе. Он стоял в мучительной нерешительности. Необходимо было срочно выяснить, что публично известно о причинах ее увольнения. Он вдруг ощутил клаустрофобию в маленькой гостиной. Надо побыть одному. Надо обдумать план действий. Если Сара еще жива… но кто знает, на что она могла решиться в ночь отчаяния, пока он безмятежно спал в своей гостинице в Эксетере?.. если она еще дышит, то он догадывается, где она сейчас. Он единственный в Лайме, кому известно ее местонахождение… но невозможно сказать об этом вслух … эта мысль его давила, как если бы он был спеленат саваном.

Через несколько минут он уже широко шагал вниз по склону холма к «Белому льву». Было не холодно, но пасмурно. По щекам то и дело пробегались влажные пальцы. Гром был на подходе… и в сердце тоже.

25

Мой лорд, что значат вздохи этиДля той, кому не быть твоей?Альфред Теннисон. Мод
Первым делом он решил послать Сэма с письмом к доктору-ирландцу. Он сочинял текст на ходу: «Миссис Трантер глубоко озабочена…», «Если потребуются средства для поисковой партии…» или лучше так: «Если я могу чем-то помочь финансово или еще как-то…». Эти фразы крутились у него в голове. Подойдя к постоялому двору, он громко крикнул отнюдь не глухому конюху, чтобы тот сходил за Сэмом в пивную и немедленно его прислал. В номере Чарльза ждал третий удар за день.

На круглом столе лежала сложенная записка, скрепленная черным воском. Почерк был ему незнаком: Мистеру Смитсону в «Белом льве». Он вскрыл ее. Ни заголовка, ни подписи.

Умоляю вас встретиться со мной в последний раз. Я буду ждать сегодня после полудня и завтра утром. Если вы не придете, я вас больше никогда не побеспокою.

Чарльз прочел ее дважды, трижды, а потом уставился в темноту за окном. Он пришел в ярость от того, что она с такой беззаботностью поставила под угрозу его репутацию; испытал облегчение от этого свидетельства, что она жива; и снова разъярился уже по поводу скрытой угрозы в последнем предложении. Пришел Сэм, вытирая рот платком – недвусмысленный намек на то, что ему не дали доесть ужин. Поскольку его обед состоял из бутылки имбирного пива и трех прогорклых бисквитов с тмином, он заслуживал прощения. Сэм сразу понял, что господин в таком же скверном настроении, как и все время после их отъезда из Уинсайетта.

– Спустись вниз и выясни, кто мне принес эту записку.

– Да, мистер Чарльз.

Сэм успел спуститься на несколько ступенек, когда на пороге вдруг возник хозяин.

– Пусть тот, кто ее принес, поднимется ко мне.

– Да, мистер Чарльз.

Хозяин вернулся в комнату. В мозгу на мгновение вспыхнул образ древних событий, сохраненный в синем лейасе, а он, Чарльз, принес его Эрнестине: аммониты, оставшиеся в какой-то запруде, микроскопические последствия катастрофы, которая случилась девяносто миллионов лет назад. Сверкнула черная молния, и его словно озарило: в жизни все развивается параллельно; эволюция – не вертикальный тренд, стремящийся к совершенству, а горизонтальный. Время – такой вселенский софизм, бытие лишено истории, все происходит сейчас, прокручивается в этой дьявольской машине. Все эти расписанные ширмы, возведенные человеком, чтобы прикрыть реальность, – история, религия, долг, социальный статус, – не более чем иллюзии, опиумные фантазии.

Он развернулся – в комнату вошел Сэм, а с ним все тот же конюх. Записку в десять утра принес мальчишка. Конюх знал его в лицо, но не по имени. Мальчишка не сказал, кто его послал. Чарльз нетерпеливым жестом отпустил конюха, а потом с таким же нетерпением пожелал узнать, куда уставился его слуга.

– Никуда я не уставился, мистер Чарльз.

– Скажи, чтобы мне подали ужин. Что угодно.

– Да, мистер Чарльз.

– И больше меня не беспокой. Можешь разложить мои вещи.

Сэм удалился в спальню, а Чарльз остался у окна. Глядя вниз, он увидел при свете из трактира, как мальчик пробежал по противоположной стороне улицы, пересек брусчатку прямо под его окном и пропал из виду. Он чуть не выбросил на ринг белое полотенце, готовый прокричать из окна, так как интуиция ему подсказала, что это тот же посыльный. Его лихорадило от смятения. Но пауза затянулась, и он уже решил, что ошибся. Из спальни вышел Сэм и направился к выходу. И тут в дверь постучали. Сэм открыл.

На пороге стоял конюх с идиотской улыбочкой, означавшей, что на этот раз он уж точно не ошибся. В руке он держал записку.

– Эт тот же парнишка, сэр. Я его расспросил. Записку ему дала та же баба. Имя он не знает, но у нас все ее называют…

– Да, да. Давайте сюда.

Сэм забрал у него записку и передал хозяину с этакой молчаливой нагловатостью, как будто ему было известно нечто такое, что он скрывал под маской услужливости. Он показал конюху большой палец и незаметно подмигнул, после чего тот удалился. Сэм хотел отправиться следом, но Чарльз его остановил. Он подыскивал слова поделикатнее и поубедительнее.

– Сэм, я проявил интерес к судьбе несчастной местной женщины. Я желал… и по-прежнему желаю сохранять это втайне от миссис Трантер. Ты меня понимаешь?

– Как не понять, мистер Чарльз.

– Я надеюсь устроить эту персону… как она того заслуживает. И тогда, разумеется, я поставлю в известность миссис Трантер. Это будет маленький сюрприз. Так сказать, награда за ее гостеприимство. Она к ней питает самые теплые чувства.

Сэм стоял в позе, которую Чарльз про себя определил как «лакейскую» – нижайшая готовность выполнить повеления хозяина. Это настолько не соответствовало натуре настоящего Сэма, что Чарльзу пришлось еще помучиться.

– В общем… хотя это не так важно… о нашем разговоре никому.

– К’нешно, мистер Чарльз. – Сэм посмотрел на него в изумлении, как викарий, обвиненный в игре на деньги.

Чарльз отвернулся к окну, и потому этот взгляд прошел незамеченным, как и надутые губы и легкий кивок. А когда слуга закрыл за собой дверь, Чарльз развернул новую записку.

Je vous ai attendu toute la journee. Je vous prie – une femme à genoux vous supplie de l’aider dans son désespoir. Je passerai la nuit en prieres pour votre venue. Je serai des l’aube à la petite grange près de la mer atteinte par le premier sentier a gauche aprés la ferme[87].

За неимением воска записка не была запечатана, отсюда этот гувернерский французский. Написано… нацарапано карандашом, явно впопыхах, на пороге скромного коттеджа или на береговом уступе… где ж ей еще быть? Принес записку какой-нибудь сынишка рыбака из Кобба – туда как раз спускалась тропинка с уступа, просматриваемая со стороны города. Какая безумная затея, какой риск!

Француз! Варгенн!

Чарльз скомкал листок в кулаке. Далекая молния анонсировала приближение грозы; первые тяжелые грозные капли плеснули в окно и потекли по стеклу. Где она сейчас? Представив, как она, насквозь промокшая, бежит под дождем, озаряемая молниями, он на несколько секунд отвлекся от собственных болезненных переживаний. Нет, это уже чересчур! После такого дня!

С восклицательными знаками я, возможно, переборщил. А Чарльз нервно расхаживал туда-сюда, и в голове гневно вскипали мысли, реакции на мысли и реакции на реакции. Потом остановился перед эркером и уставился на улицу. И тут вдруг вспомнил ее слова про терновник… если бы тот прошелся по Брод-стрит, то это было бы оскорблением общества. Он резко отвернулся и сжал виски, а потом поспешил в спальню, чтобы увидеть себя в зеркале.

Хотя он и так знал, что это не сон. Он мысленно повторял: надо что-то делать, надо действовать. Даже осерчал на свою слабость и проникся твердым желанием сделать некий жест, демонстрирующий, что он не какой-то там аммонит в засушливом месте, что он способен противостоять затянувшим небо грозовым тучам. Он должен с кем-то поговорить, обнажить душу.

Чарльз вернулся в гостиную и потянул за цепочку на газовой люстре, отчего бледно-зеленое пламя поменялось на белое каление. Потом подергал веревочку звонка у входной двери. Пришел официант, и Чарльз заказал ему четверть пинты лучшего местного «кобблера», этого бархатистого сочетания шерри и бренди, которое помогло расслабиться не одному викторианцу.

Минут через пять Сэм, поднимавшийся по лестнице с ужином на подносе, был огорошен бодро шагавшим вниз хозяином в шотландском плаще с капюшоном, а щеки у него горели. Приостановившись ступенькой выше, Чарльз на секунду приподнял салфетку, прикрывавшую коричневый виндзорский суп и баранину с вареной картошкой, и, ни слова не говоря, продолжил спускаться.

– Мистер Чарльз?

– Съешь сам.

Хозяин скрылся, а Сэм так и застыл, оттопырив языком левую щеку и уставившись на перила.

26

Устарела статья!Так и знайте, друзья:Все зависит от права манора.Льюис Кэрролл. Охота на Снарка (1876)
Юная служанка так перевернула мозги нашего кокни, что тут было над чем задуматься. Он влюбился не только в Мэри как таковую, что нормально для здорового парня, но еще и в образ, являвшийся ему во сне… причем совсем не тот, какой является его сверстникам в наш прозаический раскрепощенный век. Чаще всего он видел ее красиво притулившейся за прилавком мужского магазина. Видные клиенты со всего Лондона, словно намагниченные, тянулись к этому соблазнительному личику. Улица почернела от цилиндров, по мостовой громыхали коляски и двухколесные экипажи. Этакий волшебный самовар, чей краник контролировала Мэри, выдавал бесконечный поток перчаток, шарфов, шляп, гетр, модных полуботинок на застежке и воротничков – «пикадилли», «шекспировские», «ошейники», «даксбери». Сэм был помешан на этой детали туалета, вот он, фетиш, и Мэри в его снах непременно красовалась перед восхищенными лордами и герцогами в воротничках разного покроя. В сей очаровательной сценке Сэму отводилось место за кассой, где золото само текло ему в руки.

Он, конечно, понимал, что это всего лишь сон. Но Мэри словно подчеркивала его реальность. И даже прорисовывала пугающие черты демона, мешавшего превратиться ему в явь. Имя демона – Пока-не-готов. Уж не его ли, вездесущего врага человечества, высматривал Сэм в хозяйской гостиной, где он уютно устроился (после того как проводил взглядом Чарльза, удалившегося по Брод-стрит, и еще раз загадочным образом надул губы), чтобы побаловать себя вторым ужином: пара ложек супа, лучшие куски баранины… если не считать финансов, у Сэма были все задатки важной персоны. Но вот уже он уставился в пространство, словно забыв о сидящем на вилке вожделенном кусочке баранины в соусе с каперсами.

Слово mal (вот вам еще одна монетка в копилку бесполезных знаний) является древнеанглийским заимствованием из древнего норвежского языка, пришедшим к нам от викингов. Первоначально оно означало «речь», но поскольку к этому не вполне мужскому занятию викинги обращались лишь тогда, когда им надо было что-то потребовать под угрозой топорика, оно затем сменило значение на «дань» или «выплата дани». Часть викингов двинула на юг и основала сицилийскую мафию, а другая (к тому времени слово mal уже превратилось в mail) совершала набеги на границе с Шотландией. Если кто-то положил глаз на урожай соседа или на его девственницу-дочь, он должен был заплатить mail местным вождям. Ну а жертвы со временем стали это называть black mail, то бишь «шантажом».

Сэм вряд ли размышлял об этимологии, но уж точно задумался над смыслом этого слова, так как сразу догадался, о какой «несчастной женщине» шла речь. Увольнение «женщины французского лейтенанта» было слишком горячим событием, чтобы его не обсосали все жители Лайма в течение дня. Один такой разговор Сэм подслушал в пивной во время прерванного ужина. Про Сару он знал от Мэри. А еще он хорошо знал своего хозяина и видел, что тот не в своей тарелке и явно что-то задумал… и пошел явно не к миссис Трантер. Сэм положил вилку с куском баранины и стал постукивать себя пальцем по ноздре – довольно распространенный жест на скачках в Ньюмаркете, когда косолапый мужичок вдруг почует, что под видом рысака выставили «крысу». Но в данном-то случае крысой, боюсь, был как раз Сэм, почуявший, что корабль скоро пойдет ко дну.

Челядь в Уинсайетте отлично понимала суть происходящего: дядя дал племяннику отлуп. Эта провинциальная рабочая косточка с ее врожденным уважением к хорошему браку неодобрительно смотрела на редкие визиты Чарльза к дяде… иными словами, на то, что он не умасливает сэра Роберта, как полагается. В то время хозяева воспринимали слуг почти как мебель, часто забывая, что у них есть уши и сметливость. Отдельные стычки между стариком и наследником не прошли незамеченными и необсужденными. И если молоденькие служанки жалели красавца Чарльза, то люди постарше, умудренные опытом, видели в нем беспечного кузнечика и задаваку. Сами они всю жизнь вкалывали за маленькую зарплату и теперь радовались, что Чарльз наказан за свою леность.

Кроме того, миссис Томкинс, принадлежащая к верхушке среднего класса авантюристка, в чем Эрнестина не ошиблась, расстаралась как могла, чтобы себе обеспечить домоправительницу и дворецкого, и эти два достойных представителя дали свой imprimatur[88] или ducatur in matrimonium[89] по поводу полноватой и экспансивной вдовы, которая, когда ей показали давно не используемые апартаменты в восточном крыле, сказала домоправительнице, как славно будет их использовать в качестве детской. Хотя у миссис Томкинс были сын и две дочери от первого брака, по мнению домоправительницы, которым она щедро поделилась с мистером Бенсоном, дворецким, их будущая хозяйка ждет ребенка.

– Может, все-таки детская для дочерей, миссис Троттер?

– Она свое возьмет. Помяните мое слово, мистер Бенсон. Она свое возьмет.

Дворецкий отхлебнул чаю из блюдца и добавил:

– И на чай дает.

В отличие от того же Чарльза, члена семьи.

Эта информация в общих чертах достигла ушей Сэма, пока он ждал Чарльза в комнате для прислуги. Удовольствия ему, слуге «кузнечика», она не доставила уже потому, что он частично разделял выводы о его хозяине, к тому же все это имело некоторое отношение к, так сказать, запасной тетиве для лука, которую Сэм приберегал: мечте faute de mieux[90] о благородном статусе вроде того, в каком нынче находился мистер Бенсон в Уинсайетте. Он даже как бы невзначай посеял семечко в голове Мэри… и оно наверняка даст всходы, если он того пожелает. Будет обидно, если хрупкий росток, пусть даже не самый желанный, кто-то грубо вырвет с корнем.

Когда они покинули Уинсайетт, Чарльз не обмолвился ни единым словом, так что официально Сэм как бы ничего не знал о его рухнувших надеждах. Но мрачное лицо хозяина было красноречивей всяких слов.

А теперь еще это.

Сэм наконец отправил в рот затвердевшую баранину, пожевал и проглотил; при этом взгляд его был устремлен куда-то в будущее.



Разговор дяди с племянником прошел довольно спокойно, поскольку оба испытывали чувство вины: первый – в связи с тем, что он делает, второй – в связи с тем, чего он не делал в прошлом. Реакция Чарльза на новости, объявленные без экивоков, но с показательно уклончивым взглядом, была (после первого шока, сравнимого с ушатом ледяной воды) сдержанно вежливой.

– Я могу вас только поздравить, сэр, и пожелать вам счастья.

Дядя, явившийся вскоре после того, как мы оставили Чарльза в гостиной, отвернулся к окну, словно ища поддержки у зеленых угодий. Он вкратце поведал историю своей страсти. Поначалу его отвергли, это было три недели назад. Но он не из тех, кто легко сдается. В голосе дамы он уловил колебания. На прошлой неделе он приехал поездом в Лондон, «подлетел рысью» к живой преграде – и взял ее с ходу.

– Сначала, Чарльз, она опять сказала «нет», но по ее рыданиям я понял, что дело в шляпе. – Через пару дней наконец прозвучало «да». – Вот тогда, мой дорогой мальчик, я понял, что должен тебя увидеть. Ты первый, кому я об этом сообщил.

Но тут Чарльз вспомнил сердобольный взгляд миссис Хокинс и понял, что весь Уинсайетт уже в курсе. Дядин прерывистый рассказ о любовной саге дал ему время справиться с потрясением. Он чувствовал себя высеченным и униженным; мир померк в глазах. Но на это у него только одна защита: невозмутимость стоика и спрятанное поглубже возмущение.

– Я оценил вашу щепетильность, дядя.

– Ты вправе считать меня обезумевшим старым ослом. Большинство моих соседей наверняка так посчитают.

– Поздние решения часто бывают наилучшими.

– Она такая живая. Не то что манерные современные дамочки. – На мгновение Чарльзу показалось, уж не выпад ли это в сторону Эрнестины… ну да, хотя и непреднамеренный. А дядя продолжал, думая о своем: – Она что думает, то и говорит. Некоторые считают таких женщин бультерьерами. Но это не про нее. – Парк за окном подсказал ему подходящее сравнение. – Она как хороший вяз.

– Я ни минуты не сомневался.

Дядя смерил его подозрительным взглядом. Если Сэм перед Чарльзом разыгрывал роль скромного лакея, то Чарльз перед стариком частенько изображал из себя этакого почтительного племянника.

– Лучше бы ты рассердился… – Дядя собирался добавить «а то ни рыба ни мясо», но вместо этого подошел и приобнял племянника за плечо. Чтобы оправдать свое решение, он попытался настроить себя против Чарльза, но, будучи хорошим охотником, понимал, что это никуда не годный подход. – Черт… хочешь не хочешь, а сказать придется. Твои виды несколько меняются. Хотя в моем возрасте… – эту «живую изгородь» он брать не стал. – Но если что случится, знай, как бы ни сложился мой брак, без обеспечения ты не останешься. Я не могу тебе отдать «Маленький дом», но от всей души желаю, чтобы ты до последних дней считал его своим. Пусть это будет моим свадебным подарком тебе и Эрнестине… как и его обновление, разумеется.

– С вашей стороны это весьма великодушно. Но, кажется, мы более-менее уже решили поселиться в «Белгравии», когда дом сдадут в аренду.

– Да-да, но у вас должен быть и загородный дом. Чарльз, я не допущу, чтобы это нас разделило. Я завтра же разорву помолвку, если…

Чарльз вымученно улыбнулся.

– Что за абсурд. Вы давно могли жениться.

– Наверное. Но ведь не женился.

Дядя нервно подошел к стене и поправил покосившуюся картинку. Чарльз молчал. Кажется, он даже не так болезненно переживал саму новость, как свои радужные мечты по дороге в Уинсайетт. Мог бы старый черт обо всем известить в письме. Нет, для него это был бы трусливый поступок. Между тем он повернулся к племяннику.

– Чарльз, ты еще молод и полжизни проводишь в путешествиях. Тебе не понять, как чертовски скучно и одиноко бывает одному… Мне часто кажется, что я уже покойник.

– Если бы я знал… – пробормотал Чарльз.

– Нет, нет, я тебя ни в чем не обвиняю. У тебя своя жизнь. – Но втайне, как многие бездетные мужчины, он обвинял Чарльза в неисполнении сыновнего долга и сыновней любви – сентиментальная мечта, как сказал бы ему любой настоящий отец. – Есть вещи, которые исходят только от женщин. Взять хотя бы прежние картины. Ты обращал внимание? Миссис Томкинс как-то назвала их мрачными. Черт, видимо, я слепой, они действительно были мрачные. Вот роль женщины. Она открывает тебе глаза на то, что у тебя перед носом. – Чарльза так и подмывало заметить на это, что очки выполняют те же функции, только гораздо дешевле, но он лишь покивал. А сэр Роберт сопроводил следующие слова умилительным жестом в сторону стены: – А как тебе новенькие?

Чарльз невольно усмехнулся. Дядины эстетические суждения так долго сводились к таким темам, как длина лошадиной холки и превосходство Джо Мэнтона над всеми оружейниками, что с таким же успехом киллер мог поинтересоваться его мнением о детском стишке.

– Совсем другое дело.

– Вот-вот. Все так говорят.

Чарльз прикусил губу.

– И когда вы меня познакомите с дамой?

– Я как раз хотел сказать об этом. Она горит желанием с тобой познакомиться. Но ее очень смущает один момент… м-м-м… как бы это выразить?

– Ограничение моих видов?

– Вот-вот. На прошлой неделе она мне призналась, что ее первый отказ был связан именно с этим. – Смекнув, что прозвучала похвала, Чарльз изобразил вежливое удивление. – Но я ее заверил, что у тебя прекрасная невеста и что ты поймешь и одобришь мой выбор… к которому я шел столько лет.

– Дядя, вы не ответили на мой вопрос.

Сэр Роберт как будто смутился.

– Она сейчас гостит в Йоркшире. Она в родстве с Добени, если ты не знал.

– Вот как.

– Я завтра еду туда к ней.

– Ага.

– Вот и решил перед отъездом поговорить с тобой как мужчина с мужчиной. Нет, она правда жаждет с тобой познакомиться. – Поколебавшись, дядя достал из кармана жилетки медальон. – Она дала мне это неделю назад.

Чарльз воззрился на миниатюру в золотой рамке, зажатую толстыми мужскими пальцами. Миссис Белла Томкинс выглядела обескураживающе молодой. Твердые губы, уверенный взгляд. Даже Чарльзу она показалась привлекательной. Любопытно, что он в ней увидел отдаленное сходство с Сарой, и чувство уничижения и бесправия обрело новый ракурс. Сара, в отличие от этой женщины, не имела никакого светского опыта, но каждая по-своему (и тут дядя прав) не вписывалась в круг современных жеманниц. На миг он почувствовал себя генералом никудышной армии перед диспозицией мощного противника; он ясно себе представил результат конфронтации между Эрнестиной и будущей леди Смитсон. Это будут те еще разборки.

– Вот и очередной повод вас поздравить.

– Прекрасная женщина. Великолепная женщина. Ради такой стоило полжизни ждать, Чарльз. – Тут он ткнул племянника в бок. – Ты еще будешь ревновать. Попомни мои слова. – Он полюбовался миниатюрой, потом с почтительностью закрыл медальон и спрятал в карман. А потом, словно в пику нежному подарку, потащил племянника в конюшню, чтобы показать свое последнее приобретение – племенную кобылу, за которую он заплатил «на сто гиней меньше, чем она стоила», и которая была для него хотя и неосознанной, но четкой лошадиной параллелью другого его приобретения.

Отныне оба джентльмена старательно избегали дальнейшего обсуждения и ограничивались разве что упоминанием предмета, занимавшего столь важное место в их мыслях. Сэр Роберт был слишком увлечен счастливыми перспективами, чтобы оглядываться назад. Однако Чарльз твердо стоял на том, что должен до вечера вернуться в Лайм к невесте, и дядя, которого в прежние времена подобное дезертирство погрузило бы во мрак, на этот раз особенно не возражал. Чарльз пообещал обсудить тему «Маленького дома» с Эрнестиной и при первом удобном случае привезти ее для знакомства с будущей супругой. Теплое прощание и крепкое рукопожатие никого не обманули: старик испытал облегчение, избавившись от племянника.

Гордость помогала Чарльзу держаться на плаву три или четыре часа, пока длился визит, а вот обратная дорога превратилась в тяжелое испытание. Все эти лужайки, пастбища, оградки и озелененные рощицы, казалось, утекают сквозь пальцы, а не просто проносятся мимо. У него пропало всякое желание снова приехать в Уинсайетт. Лазурное утреннее небо затянуло пеленой перистых облаков, предвестников грозы, которую мы уже застали в Лайме, и сам он постепенно погружался в такую же мрачную интроспекцию.

Не в последнюю очередь она была связана с Эрнестиной. Он знал, что дядю не очень-то впечатлили ее столичные ужимки и полное отсутствие интереса к деревенской жизни. На человека, посвятившего свою жизнь чистокровным лошадям, она должна была производить впечатление не лучшей кобылки для скрещивания со смитсоновской породой. Дядю и племянника, помимо всего прочего, связывала холостяцкая жизнь. Может, привалившая Чарльзу удача приоткрыла глаза сэру Роберту, и он подумал: «А почему не я?» А еще, если дяде в Эрнестине что и нравилось, так это ее огромное приданое. Вот почему он с легким сердцем экспроприировал племянника.

Но главное, Чарльз оказался в крайне неприятном положении неравенства с Эрнестиной. Прибыли, которое приносило отцовское имение, ему всегда хватало на личные нужды, но увеличить капитал он не сумел. Как будущий хозяин Уинсайетта он мог себя ставить в денежном отношении на одну доску с невестой, а вот как рантье он становился финансово зависимым. В этом вопросе Чарльз был куда разборчивее многих сверстников его круга. Для них охота за приданым (а примерно в это время доллары сделались приемлемой валютой наравне с фунтами стерлингов) была таким же почетным занятием, как охота на лис или азартные игры. Не здесь ли собака зарыта: он жалел себя и при этом отлично понимал, что мало кто способен разделить его чувства. Его обида только обострилась, а дядина несправедливость в его глазах лишь возросла: дело не в обстоятельствах… ничего б не изменилось, если бы он проводил больше времени в Уинсайетте или вообще не встретил бы Эрнестину…

Но именно она, стремление не вешать носа в ее присутствии помогли ему как-то выкарабкаться из охватившего его в тот день уныния.

27

Назад, к истокам юных лет,Я вновь и вновь гляжу;Пытаюсь там найти ответИ все не нахожу.Искал я тверди под собой,Не бурных волн, но штиль;А брег, куда принес прибой,Вдруг превратился в пыль.Свободой нынче упоен…Но, как ни ярок свет,Тот мир навеки погребен,И связи с ним уж нет.Артур Хью Клаф. Стихотворение (1840)
Дверь открыла домоправительница.

– Доктор в амбулатории, но если вы согласны подождать наверху…

Она приняла у него шляпу и шотландскую накидку, и вот он уже в той самой комнате, где они пили грог и клялись в верности Дарвину. В камельке горел огонь, а на круглом столе в эркере с видом на море стояли остатки одинокого ужина, которые домоправительница поспешила унести. Вскоре он услышал шаги. Гроган вошел в комнату и радушно протянул руку.

– Какой приятный сюрприз, Смитсон. Эта глупая женщина не предложила вам ничего, чтобы согреться после дождя?

– Спасибо… – Он уже собирался отказаться от лафита с бренди, но передумал. Заполучив бокал, он сразу перешел к делу. – Я хочу с вами обсудить кое-что приватно, это очень личное. Мне нужен ваш совет.

В глазах доктора что-то проблеснуло. К нему нередко обращались благовоспитанные молодые мужчины перед свадьбой. По поводу гонореи, реже по поводу сифилиса; бывали страхи, связанные с мастурбацией: широко распространенная теория того времени утверждала, что самоудовлетворение приводит к импотенции. Но обычно все сводилось к невежеству. Год назад к Грогану обратился несчастный бездетный молодой супруг, и доктору пришлось с серьезным видом ему объяснять, что младенцев не зачинают и не рождают на свет через пупок.

– Да? Не уверен, что я не исчерпал запас советов, сегодня я раздал их столько. В основном какие принять меры в отношении старой ханжи из «дома Марлборо». Вы слышали, что она учинила?

– Именно об этом я и хочу с вами поговорить.

Доктор внутренне вздохнул с облегчением, но в очередной раз сделал неправильный вывод.

– Ну конечно. Миссис Трантер обеспокоена? Передайте ей от меня, что делается все необходимое. Ее ищет специальная бригада. Я пообещал пять фунтов тому, кто приведет ее обратно… или найдет ее бренное тело, – закончил он с горечью.

– Она жива. Я только что получил от нее записку.

Доктор с изумлением на него вытаращился, но Чарльз уже опустил взгляд. А затем, поначалу обращаясь к бокалу с бренди, начал рассказывать правду про свои встречи с Сарой… почти всю правду, так как умолчал о своих потаенных чувствах. Он сумел – или попытался – переложить часть вины на доктора Грогана, придав себе этакий ученый статус, что не ускользнуло от внимания проницательного собеседника. У пожилых врачей и пожилых священников есть нечто общее: длинный нос, коим они улавливают обман, откровенный или невольный, спровоцированный смущением, как в случае Чарльза. Чем дольше продолжалась исповедь, тем сильнее, метафорически выражаясь, у Грогана дергался кончик носа, что мало чем отличалось от надувания губ у Сэма. Внешне доктор никак не выражал своих подозрений. Время от времени он задавал вопросы, но в целом позволил Чарльзу довести свой неуклюжий монолог до конца. После чего поднялся.

– Что ж, время не терпит. Надо поскорей вернуть бедняг спасателей.

Все ближе погромыхивало, и хотя занавески были задернуты, они гуляли за спиной у гостя и вздрагивали от белых молний.

– Я пришел при первой возможности.

– Вас никто не винит. Так, дайте подумать… – Доктор уже присел за маленький столик в глубине комнаты. Какое-то время в тишине раздавался лишь скрип пера. Затем он вслух прочел написанное.

– «Дорогой Форсайт. До меня дошла новость, что мисс Вудраф жива. Она не желает выдавать свое местонахождение, но вы можете расслабиться. Я надеюсь завтра узнать новые детали. Пожалуйста, передайте это вложение поисковикам, когда они вернутся». Ну как, сойдет?

– Отлично. Только вложение должно быть мое. – Чарльз достал маленький кошелек, расшитый самой Эрнестиной, и положил на зеленую скатерть три соверена, но Гроган два из них с улыбкой отодвинул.

– Мистер Форсайт пытается бороться с дьявольским напитком. Я считаю, одного золотого вполне достаточно. – Он положил записку и монету в конверт, запечатал и ушел распорядиться о срочной доставке.

Вернувшись, он с порога задал вопрос:

– И как быть с этой девушкой? Где она сейчас, вы не знаете?

– Понятия не имею. Хотя она наверняка придет завтра, куда обещала.

– А вот вы туда не идите. В вашем положении нельзя далее рисковать своей репутацией.

Чарльз поднял на него глаза и снова опустил.

– Я в вашем распоряжении.

Доктор задумчиво глядел на него. Он подверг гостя небольшому тесту и получил ожидаемый результат. Он отошел к книжным полкам и вернулся с уже знакомым нам томом: великий дарвиновский труд. Он сел рядом с камином напротив гостя и, поглядев на Чарльза поверх очков, с легкой усмешкой положил руку на «Происхождение видов», как на Библию.

– Ничто из того, что было или будет произнесено в этой комнате, не выйдет за пределы четырех стен. – Он положил книгу на столик.

– Мой дорогой доктор, это было излишне.

– Доверие к врачу – половина дела.

Чарльз вымученно улыбнулся.

– А вторая половина?

– Доверие к пациенту. – Он поднялся раньше, чем гость успел на это что-то сказать. – Вы же ко мне пришли за советом?