– Уходите отсюда.

С той стороны засмеялись, после чего тот же голос продолжил:

– А, одна еще осталась! Что, мамаша, забыли про тебя?

– Уходите отсюда, пожалуйста.

– Мамаш, давай лучше открывай. Мы пришли за своим. Вы грабили нас пятьсот лет, а теперь мы здесь, чтобы забрать свое.

– У меня оружие. Никто сюда не войдет.

– Сеньора, только спокойно. Ты нам даешь камни, немного деньжат, и мы тут же убираемся отсюда. У нас тоже у каждого мать есть.

– Нет, я вам не открою.

– Окей. Мингиту, давай ломай.

Луду кинулась в кабинет Орланду, схватила пистолет, вернулась, навела ствол на дверь и нажала на спусковой крючок. Она помнила момент выстрела все следующие тридцать пять лет: резкий грохот, дернувшийся вверх пистолет и короткая боль в запястье. Как бы сложилась ее жизнь дальше, если бы не то, что произошло в это мгновение?

– Ой, кровь. Мам, ты же убила меня!

– Тринита, дружище, ты ранен?

– Валите, валите отсюда…

На улице, где-то совсем рядом, тоже стреляли. Выстрелы всегда притягивают друг друга. Стоит кому-то запустить в небо пулю, как тут же компанию ей составляют десятки других. В стране, где идет война, для такой реакции достаточно единственного хлопка глушителя неисправной машины, запущенного фейерверка – всего чего угодно.

Луду подошла к двери. Она увидела отверстие, проделанное пулей, прислонилась к нему ухом и услышала тяжелое дыхание раненого:

– Ma, воды! Помоги мне…

– Я не могу. Не могу.

– Сеньора, пожалуйста. Я умираю.

Дрожа всем телом и не выпуская из рук пистолет, женщина открыла дверь. Грабитель сидел на полу, прислонившись к стене. Если бы не густая черная борода, Луду сочла бы его ребенком – мокрое от пота детское лицо и большие глаза, беззлобно смотревшие на нее.

– Вот не повезло, не повезло, не видать мне теперь Независимости!

– Простите, я не хотела.

– Воды. Хочется пить, буэ![5]

Луду испуганно посмотрела в коридор.

– Давайте сюда. Я не могу вас так оставить.

Охая от боли, парень ползком перебрался в квартиру, а его силуэт ночной тенью сохранился отпечатанным на стене и на полу лестничной площадки. Одна тень отделилась от другой. Наступив босыми ногами на ту, что осталась в коридоре, Луду едва не упала.

– Боже!

– Прости, ба, я тебе весь дом запачкал.

Луду закрыла дверь, заперла замок. Затем бросилась на кухню, налила стакан воды из холодильника и вернулась в прихожую. Парень жадно выпил.

– Вот бы еще такой же стакан свежего воздуха!

– Надо вызвать врача.

– Не обязательно, ба. Меня так и так убили. Спой мне лучше песню.

– Что?

– Спой мне песню, мягкую, как пух.

Вспомнив, как отец, чтобы она поскорей заснула, пел ей бразильские романсы, Луду положила пистолет на деревянный пол, опустилась на колени, обхватила руками маленькие ладошки грабителя, приблизилась губами к его уху и запела.

Она пела долго, пока дом не разбудили первые лучи солнца. Потом она набралась храбрости, без особых усилий подняла мертвое тело и донесла его до террасы. Найдя лопату, на одном из газонов между двумя кустами желтых роз она выкопала неширокую яму.

Несколько месяцев назад Орланду начал строить на террасе маленький бассейн. Война приостановила строительство. Рабочие оставили мешки с цементом, песок и кирпичи – все это было сложено вдоль стены. Луду перетащила часть материалов с террасы вниз, открыла дверь на лестничную площадку, вышла и принялась возводить стену, изолируя квартиру от остальной части здания. Она трудилась все утро, а потом и весь день. И лишь когда стена была достроена и цемент разглажен, Луду вдруг ощутила, как ей хочется пить и есть. Она прошла на кухню, разогрела суп, села за стол и не спеша поела. Оставшийся от обеда кусок курицы она отдала Призраку:

– Теперь мы с тобой одни, ты и я.

Пес съел угощение и принялся лизать ей руки.

Кровь за входной дверью запеклась темным пятном. От него в кухню вели следы босых ног. Призрак принялся было вылизывать их, но Луду оттащила его в сторону. Налила в ведро воды, взяла щетку, хозяйственное мыло и выскоблила пол. Выходя из ванной, после горячего душа, Луду услышала, что звонит телефон, подошла к нему и сняла трубку:

– Все оказалось чуть сложнее. Вчера мы не могли зайти за вещами. Скоро будем.

Луду положила трубку, ничего не ответив. Телефон зазвонил снова, потом на короткое время затих, но как только она повернулась, чтобы уйти, он заверещал вновь, нервно и требовательно. С кухни примчался Призрак и стал носиться вокруг аппарата. Он яростно взлаивал при каждом новом звонке, а затем запрыгнул на столик, на котором стоял телефон, и смахнул его лапой. Аппарат с грохотом ударился об пол. Луду подняла черную коробку и встряхнула ее. Внутри явно что-то отвалилось. Она улыбнулась псу:

– Спасибо, Призрак. Теперь он нас не будет беспокоить.

За окном, в сотрясаемой конвульсиями ночи то и дело раздавались взрывы – пиротехнические ракеты и фейерверки прорезали темноту. Машины сигналили. Выглянув в окно, Луду увидела на улице толпу. В безудержной и отчаянной эйфории люди заполонили город. Лудовика закрылась в спальне и легла на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Она постаралась представить себе, что находится далеко-далеко отсюда, в тиши и покое их старого дома в Авейру, смотрит по телевизору какое-нибудь давнее кино и попивает чай с хрустящими поджаренными хлебцами. Но воображение ей отказывало.

Солдаты неудачи

Эти двое делали все, чтобы скрыть свое нервозное состояние. Они были небриты, с отросшими и нечесаными волосами. Оба облачены в яркие цветастые рубахи, брюки-клеш и высокие армейские ботинки. Младший, Бенжамин, сидевший за рулем, все время громко свистел. Жеремиаш по прозвищу Палач сидел рядом, пожевывая сигару. Мимо них проехали несколько авто с поднятым верхом, перевозившие солдат. Мальчишки, сонные, помахали им из машин, показывая двумя пальцами викторию. Они ответили тем же.

– Кубинцы, – проворчал Жеремиаш. – Чертовы коммунисты.

Они припарковались около “Дома мечты”. У входа в здание их остановил какой-то бродяга:

– Доброе утро, товарищи.

– Тебе чего надо-то, а? – заорал на него Жеремиаш. – Собираешься просить деньги у белых? Кончились те времена. В независимой Анголе, в “надежном окопе революции в Африке”, попрошайкам места нет. Им, попрошайкам, нынче головы отрубают.

Жеремиаш оттолкнул бродягу прочь и зашел в подъезд. Бенжамин проследовал за ним. Мужчины вызвали лифт и поднялись на одиннадцатый этаж. Выйдя, они остановились как вкопанные перед недавно возведенной стеной:

– Какого черта?! Эта страна определенно сошла с ума.

– Это точно здесь? Ты уверен?

– Уверен? Я? – Жеремиаш усмехнулся и показал на дверь напротив: – Здесь, на одиннадцатом, в “Е” жила Ритуля. Лучшие ножки Луанды. И самая большая корма. Тебе повезло, что ты с ней не был знаком. Потому что те, кто ее знал, уже не могут смотреть на других баб без чувства горечи и разочарования. Это как солнце Африки. Господи мой Боже, если меня заставят отсюда убраться, куда же я подамся?!

– Понимаю, мой капитан. Так что мы будем делать?

– Найдем кирку и сломаем стену.

Они вернулись к лифту и спустились. Там их поджидал бродяга в компании с пятью вооруженными людьми.

– Вот они, товарищ Монте.

Тот, кого звали Монте, двинулся им навстречу. Он обратился к Жеремиашу громким, уверенным голосом, столь не сочетавшимся с его щуплой фигурой:

– Будьте добры, товарищ, засучите рукав рубашки. Правый. Я хочу увидеть ваше запястье…

– С чего бы это?

– С того, что я вас об этом прошу, с деликатностью парфюмера.

Жеремиаш захохотал. Задрав рукав, он обнажил татуировку: Audaces Fortuna Juvat[6].

– Вы это хотели увидеть?

– Именно, капитан. Похоже, удача вас подвела. И правда, для того чтобы, будучи двумя белыми людьми, в эти неспокойные дни выйти на улицу в португальских армейских ботинках, надо быть даже чересчур смелым и удачливым.

Монте повернулся к двум вооруженным военным и приказал им связать наемников. Те связали им руки за спиной и затолкали в салон видавшей виды “Тойоты-Короллы”. Один из военных сел на пассажирское сиденье, Монте – за руль. Остальные проследовали за ними на военном джипе. Бенжамин уткнулся лицом в колени, не в силах сдержать слезы. Жеремиаш раздраженно толкнул его в плечо:

– Успокойся. Ты солдат португальской армии.

Монте вмешался:

– Оставьте мальчишку в покое. Не надо было его брать с собой. Вам, проститутке на службе американского империализма, должно быть за это стыдно.

– А кубинцы, они что – не наемники?

– Кубинские товарищи прибыли в Анголу не за деньгами. Они здесь по убеждению.

– Я остался в Анголе по убеждению. Сражаться во благо западной цивилизации, против советского империализма. За то, чтобы Португалия могла увидеть будущее.

– Чушь все это. Не верю. Так же, как вы, как ваша мать тоже не верите. Кстати, какого черта вам понадобилось в доме Риты?

– Вы знаете Риту?!

– Риту Кошта-Рейш? Ритулю? Ноги от зубов. Лучшие в Луанде.

Они оживленно заговорили об анголках. Жеремиаш высоко ценил луандских женщин. Однако, уточнил он, никакая женщина в мире не сравнится с мулатками из Бенгелы. Тогда Монте вспомнил про Рикиту Баулет, представительницу одного из древнейших родов Мосамедиша[7], которая стала победительницей конкурса “Мисс Португалия” в 1971-м. Жеремиаш сдался. Рикита. Да, он отдал бы жизнь за то, чтобы однажды утром проснуться рядом с этой черноглазой красоткой.

Тем временем мужчина, сидевший рядом с Монте, прервал их разговор:

– Это здесь, командир. Приехали.

Город остался позади. Перед ними возвышалась стена, пересекавшая большой пустырь. Вдали виднелись баобабы, за которыми простирался голубой, без единого пятнышка, горизонт. Они вышли из машины. Монте развязал обоих наемников и выпрямился:

– Капитан Жеремиаш Палач. Как я полагаю, Палач – это прозвище? Вы обвиняетесь в массовых зверствах. Вы пытали и убивали десятки борцов за независимость Анголы. Некоторые наши товарищи желали бы увидеть вас в суде. Я же считаю, что мы не можем тратить время на судебные разбирательства. Народ вас уже приговорил.

Жеремиаш усмехнулся:

– Народ? Чушь собачья. Не верю я в это. И вы в это не верите, и ваша мать не верит. Отпустите нас, и я дам вам полную пригоршню алмазов. Камни что надо. Вы сможете оставить эту страну и начать жизнь в новом месте. У вас будут женщины, каких вы только пожелаете.

– Спасибо. Я не собираюсь уезжать, и единственная женщина, которую я хочу, находится в моем доме. Счастливого пути, и желаю хорошенько поразвлечься там, куда вы отправитесь.

Монте вернулся к машине. Солдаты подтолкнули португальцев к стене и отошли на несколько метров. Один из них вынул из-за пояса пистолет, после чего со спокойным, чуть ли не скучающим видом прицелился и трижды выстрелил.

Жеремиаш Палач лежал на спине. Высоко в небе он видел летящих птиц. На запятнанной кровью, изрешеченной пулями стене красной краской было написано: Пальба продолжается[8].

Субстанция страха

У меня вызывает страх все, что за окном, – ветер, порывами проникающий внутрь, звуки, которые он приносит с собой. Меня пугают комары и целые мириады иных, неизвестных мне насекомых. Для меня здесь все чужое, как для птицы, упавшей в бурную реку. Мне непонятны языки, долетающие до меня с улицы, и те, что приносит в дом радиоприемник; я не понимаю, что они такое говорят, даже когда это похоже на португальскую речь, поскольку их португальский перестал быть моим.

Даже свет мне кажется странным.

Его слишком много.

И некоторые цвета, которых не должно быть на здоровом небе.

Мне гораздо ближе моя собака, чем те люди, что снаружи.

После конца

После конца время стало течь медленнее. По крайней мере, Луду именно так это воспринимала. 23 февраля 1976 года она написала в своем первом дневнике:

Сегодня ничего не происходило. Я спала. А во сне видела, что сплю. Вместе со мной спали деревья, животные и огромное количество насекомых. И вот так все мы вместе, хором, словно большая толпа в маленькой комнате, видели этот сон, обмениваясь мыслями, запахами и нежными прикосновениями. Я помнила себя и пауком, ползущим к своей пленнице, и мухой, попавшей в его паутину. Я чувствовала себя цветком, распускающимся на солнце, и ветром, разносящим цветочную пыльцу. Когда я проснулась, я была одна.
Интересно: если мы спим и нам снится, что мы спим, можем ли мы так же, проснувшись, оказаться в другой, не такой мрачной реальности?


Однажды утром Луду открыла кран, но вода из него не потекла. Это ее напугало. Ей впервые пришла в голову мысль, что она может провести долгие годы, оставаясь запертой в квартире. Проверив запасы в кладовке, она убедилась, что недостаток соли, например, ее волновать не должен. Имелся также значительный, на несколько месяцев, запас муки, кроме этого – мешки и мешки с фасолью, пакеты с сахарным песком, коробки с вином и лимонадом, десятки консервных банок с сардинами, тунцом и сосисками.

Вечером того дня полил дождь. Луду достала зонт и поднялась на террасу, натыкаясь по дороге на ведра, тазы и пустые бутылки. Следующим утром, встав пораньше, она вырыла все бугенвиллеи и прочие декоративные растения, набрала горсть лимонных косточек и посеяла их на грядке, где похоронила мальчишку-налетчика. На четырех других клочках земли она посадила остававшиеся у нее картофелины. На одном банановом дереве висела огромная гроздь с плодами. Она сорвала несколько бананов, отнесла на кухню и показала Призраку:

– Видишь? Орланду посадил банановые деревья для красоты. А нам они пригодятся, чтобы спастись от голода. Точнее, пригодятся они мне, поскольку ты вряд ли любишь бананы.

На следующий день вода в кране появилась. Однако потом она стало часто пропадать, так же, как и электричество. А потом все исчезло полностью. В первые недели Луду больше беспокоило отключение света, нежели воды. Ей очень не хватало радио. Она любила слушать международные новости по Би-би-си или по национальному португальскому радио RDP. Иногда она переключалась и на ангольские радиостанции, даже если ее раздражали постоянные выступления о борьбе против колониализма, неоколониализма и сил реакции. Радиоприемник представлял собой великолепный аппарат с деревянным корпусом в стиле ар-деко и клавишами из слоновой кости. С нажатием на одну из клавиш внутри приемника зажигались огни, и он становился похожим на освещенный город. Луду вертела ручку настройки в поисках различных голосов, и до нее доносились обрывки фраз на разных языках – английском, французском или на каком-то непонятном ей языке Африки:

…Israeli commandos rescue airliner hostages at Entebbe…
…Mao Tse-tung est mort…
…Combatants de l’indépendance aujour d’hui victorieux…
…Nzambe azali bolingo mpe atonda na boboto…


Кроме этого, в доме был проигрыватель. Орланду коллекционировал долгоиграющие пластинки с французским шансоном. Жак Брель, Шарль Азнавур, Серж Реджани, Жорж Брассенс, Лео Ферре. Когда океан начинал поглощать дневной свет, Луду слушала Бреля. Город погружался в сон по мере того, как она тщетно пыталась удержать в памяти ускользающие от нее имена. Солнце узким лучом все еще горело, и мало-помалу ночь и время бесцельно растекались в пространстве. Усталое тело, давящая боль в пояснице и ночь, переливавшаяся оттенками синего… Луду представляла себя королевой, веря, что где-то ее непременно ждут так, как и должны ждать королеву. Но не было никого, кто мог бы ждать ее – ни в одном уголке мира. Город засыпал, птицы были, как волны, волны – как птицы, а женщины – как женщины. И ей никак не верилось в то, что они являются будущим для Человека[9].

Как-то днем до нее донеслось громкое эхо чьих-то радостных голосов. В панике она вскочила с постели, испугавшись, что в дом снова пытаются ворваться. Гостиная соседствовала с квартирой Риты Кошта-Рейш. Луду прижалась ухом к стене: две женщины, мужчина и несколько детей. Мужской голос был громкий, бархатистый и приятный. Они говорили на языке, который, среди прочих, она иногда слышала по радио. Некоторые слова будто выпрыгивали из потока речи, словно разноцветные мячи, и оседали внутри ее головы.

Bolingô. Bisô. Matondi.


По мере того как заселялись новые жильцы, в “Доме мечты” становилось все более оживленно. Это были бывшие обитатели городских  трущоб – муссекай, крестьяне, недавно переехавшие в город, ангольцы, вернувшиеся из соседнего Заира, и собственно заирцы. Никто из них до этого никогда не жил в многоквартирном доме. Однажды на рассвете Луду выглянула в окно и увидела в квартире “А” на десятом этаже женщину, справлявшую малую нужду прямо на веранде. В квартире “D” пяток куриц встречали восход солнца. Тыльная сторона здания выходила окнами на просторный двор, где еще несколько месяцев назад была парковка. Такие же высокие дома по сторонам и впереди образовывали закрытое пространство. Буйно разросшаяся флора укрывала бывшую парковку теперь по всему периметру, а посередине из некоего подобия котлована била струя воды – взлетала вверх и исчезала в горах мусора и глины вдоль стен домов. Когда-то в центре площадки был пруд. Орланду любил вспоминать, как в тридцатые годы он мальчишкой играл с друзьями среди высоко растущей травы. Иногда они натыкались на скелеты крокодилов и бегемотов, черепа львов.

Луду стала свидетелем возрождения пруда. И даже возвращения бегемотов (объективности ради стоит уточнить: всего лишь одного Бегемота). Это произошло много лет спустя. Но до этого мы еще доберемся. В те месяцы, что минули после провозглашения Независимости, Луду с Призраком питались консервированными сардинами, тунцом, а также сосисками и сырокопченой колбасой. Когда банки закончились, они переключились на супы с фасолью и рисом. К тому времени им иногда целыми днями приходилось жить без электричества. На кухне Луду приспособилась разводить небольшой костерок: сначала жгла ящики, ненужную бумагу и сухие ветки бугенвиллей. Потом в ход пошла лишняя мебель. Разобрав перекладины под матрасом двуспальной кровати, Лудовика обнаружила небольшую кожаную сумку. Она открыла ее и ничуть не удивилась, когда из нее высыпались и покатились по полу десятки маленьких камешков. Когда были сожжены кровати и стулья, она стала отдирать от пола паркетные дощечки. Плотное и тяжелое дерево горело медленно и красиво. Поначалу Луду разжигала огонь спичками. Когда они закончились, ей пригодилась лупа, с помощью которой Орланду изучал заграничные марки из своей коллекции. Ей приходилось ждать, когда солнце зальет кухню, что происходило к десяти утра. Естественно, в пасмурные дни готовить еду она не могла.

А потом пришел голод. Долгими, словно месяцы, неделями Луду почти ничего не ела. Призрака она кормила кашей из пшеничной муки. Дни и ночи смешались. Просыпаясь, она видела, как пес со свирепым беспокойством наблюдает за ней. Засыпая, она ощущала его горячее дыхание. На кухне Луду выбрала нож, самый острый и длинный, и стала носить его за поясом, словно саблю. Она и сама несколько раз ловила себя на том, что склоняется над псом, когда тот спал. Несколько раз Луду примерялась ножом к его горлу.

Смеркалось, рассветало, однако все вокруг оставалось прежней пустотой, без начала и конца. В какой-то из этих неопределенных моментов времени Луду услышала донесшийся с террасы громкий шум. Взбежав наверх, она увидела Призрака, пожиравшего голубя. Она рванулась к нему, попыталась вырвать кусок птицы. Пес уперся когтями в пол террасы и оскалил пасть. С его зубов стекала плотная, черная, как ночь, кровь, пасть была облеплена прилипшими перьями и кусками плоти. Луду отступила. В тот момент ей пришла в голову мысль соорудить несколько самых простых ловушек. Это были ящики, перевернутые вверх дном, которые она приподнимала с одной стороны, оперев на палку с привязанной к ней веревкой. Внутри, под этим шатким навесом, она оставляла два-три сверкавших в темноте алмаза.

Присев на корточки и спрятавшись за раскрытым зонтом, Луду прождала более двух часов, прежде чем на террасу прилетел первый голубь. Птица приблизилась к ящику неуверенными, точно у пьяницы, шажками, затем попятилась назад, взмахнула крыльями и исчезла в освещенных солнцем небесах. Чтобы вскоре вернуться. На этот раз голубь обошел ловушку по кругу, недоверчиво коснулся клювом веревки, после чего, привлеченный блеском камней, двинулся вперед в темноту ящика. Луду дернула за веревку. В тот день она поймала еще двух голубей. Приготовив их, она смогла восстановить силы. В следующие месяцы добыча заметно возросла.

Уже давно не было дождя. Грядки Луду поливала тем, что скапливалось в бассейне. Наконец холодная пелена низких облаков – касимбу, как ее называют в Луанде, – разверзлась и вода обрушилась на землю. Вскоре подросла кукуруза, фасоль зацвела и выстрелила стручками. На гранатовом дереве закраснели плоды. Голубей в городском небе становилось все меньше. Последний, что попался в ловушку, был с небольшим кольцом на правой лапке. Луду увидела, что к кольцу прикреплен пластмассовый цилиндрик. Она извлекла из него похожую на лотерейный билет, свернутую трубочкой записку. Сиреневыми чернилами, мелким, но твердым почерком там было написано:

Завтра. Шесть часов, где обычно. Будь очень осторожна. Люблю тебя.


Свернув записку, Лудовика вернула ее на прежнее место. Она колебалась: в животе урчало от голода. Кроме этого, голубь проглотил два или три камня. Осталось всего лишь несколько, некоторые из них были слишком крупными, чтобы служить приманкой. С другой стороны, записка заинтриговала ее. Она вдруг почувствовала себя сильной. Судьба этой пары находилась теперь буквально в ее руках. Крепко сжав эту крылатую судьбу, трепещущую от неподдельного ужаса, Луду бросила ее навстречу огромному небу. В дневнике она тогда написала:

Я думаю о женщине, которая ждет голубя. Она не доверяет почте. А может, уже и нет никакой почты? Не доверяет телефону (или телефонная связь уже не работает?). И не доверяет людям, это уж точно. Человечество никогда не отличалось совершенством. Я вижу, как она держит голубя, не зная, что до этого его, трепещущего в моих руках, держала я. Не знаю, от чего, но эта женщина определенно хочет бежать. От этой страны, которая рушится, от замужества, не дающего ей дышать, от будущего, которое сковывает ее по ногам, как чужая тесная обувь? Подумав, я решила, что надо еще приписать: “Убейте почтальона”. Да, убив голубя, она найдет алмаз и прочтет записку, а не отправит птицу назад в голубятню. В шесть утра она встретится со своим мужчиной, высоким, как я его себе представляю, несуетливым, с чутким сердцем. Готовя побег, этот мужчина охвачен какой-то необъяснимой грустью: сбежав, он станет предателем Родины. Он будет блуждать по свету, находя утешение в любви к женщине, но теперь уже никогда не сможет заснуть, не приложив руку к левой стороне груди. Заметив это, она будет спрашивать: “У тебя что-то болит?” А он лишь покачает головой: “Нет. Все нормально”. Как же ты объяснишь, что у тебя болит потерянное детство?


Выглядывая в окно спальни, она порой могла наблюдать, как долгим субботним утром соседка с десятого этажа из квартиры “А” на веранде толчет кукурузу или варит кашу из маниоки. Позже она видела, как та чистит и готовит на решетке рыбу, а в другой раз – толстые куриные окорочка. Воздух наполнялся терпким и ароматным дымком, обостряя чувство голода. Орланду обожал ангольскую кухню. Луду же, наоборот, всегда отказывалась готовить то, что едят черные. Тогда ей нравилось только приготовленное на углях мясо. Теперь она об этом очень сожалела. Она завела привычку наблюдать за обитающими на веранде курами, которые с первыми лучами утреннего солнца начинали копошиться на полу в поисках пищи. Дождавшись следующего воскресного утра, когда город еще спал, она свесилась из окна и опустила на веранду 10 “А” веревку с петлей на конце. Спустя пятнадцать минут ей удалось набросить петлю на шею огромного черного петуха. Луду резко дернула веревку и потянула птицу вверх. К ее удивлению, когда она опустила петуха на пол своей спальни, тот еще подавал признаки жизни. Вытащив из-за пояса нож, Луду собралась обезглавить птицу, но ее удержало внезапное озарение: в ближайшие месяцы у нее будет достаточно кукурузы, не говоря уже о фасоли и бананах. А с петухом и курицей она сможет начать разводить цыплят. Совсем неплохо иметь каждую неделю свежие яйца. Она вновь спустила веревку, и в этот раз ей удалось зацепить за лапу курицу. Несчастная забилась и подняла ужасный шум, осыпая все вокруг перьями, пухом и пылью. Через несколько секунд уже весь дом сотрясали крики: “Воры! Воры!”

Какое-то время спустя, признав, что невозможно по голой стене забраться на расположенную на десятом этаже веранду и украсть птицу, соседи перешли от обвинений в воровстве поначалу к опасливым причитаниям: “Колдовство… Колдовство…” – а потом ко все более уверенному заключению: “Кианда! Кианда…”

Луду припомнила рассказы Орланду о Кианде. Зять пытался ей объяснить, в чем разница между Киандой и русалкой: “Кианда – это существо, сила, способная на хорошее и плохое. Ее энергия проявляется разноцветными огоньками, возникающими из-под воды, волнами и резкими порывами ветра. Кианду почитают рыбаки. В детстве я часто играл у пруда на заднем дворе этого дома и всегда находил ее дары. Бывало, что Кианда похищала прохожих. Люди потом появлялись снова, через несколько дней, – далеко, у других прудов или рек, на каком-нибудь пляже. Такое часто случалось. С определенного времени Кианда стала являться в образе русалки. Она обернулась русалкой, сохранив при этом свою изначальную силу”.

Вот так, при помощи обычного воровства и толики удачи, Луду завела на террасе небольшой курятник, заодно укрепив среди жителей Луанды веру в существование и могущество Кианды.

Мулемба Че Гевары

Во дворе, где образовался пруд, растет огромное дерево. Из книги об ангольской флоре, найденной в библиотеке, я узнала, что это мулемба (Ficus thoningli). В Анголе его называют Королевским деревом и еще – Деревом слов: с давних времен собы и макоты – вожди и их советники – часто собирались под ним, чтобы в тени поговорить о делах племени. Самые высокие ветви почти достают до окон моей спальни.



Иногда в глубине кроны, между тенью и птицами, я вижу обезьяну-самца, который прогуливается между ветвями. Он, наверное, кому-то принадлежал, может быть, убежал от своих хозяев, или, наоборот, те его бросили. Я ему сочувствую: как и я, он – инородное тело в этом городе.



Инородное тело.



Дети бросаются в него камнями, женщины преследуют с палками в руках. Орут, оскорбляют.



Я дала ему имя. Че Гевара. За строптивый нрав и чуть насмешливый взгляд – высокомерие правителя, лишенного королевства и короны.



Однажды я застала его на террасе поедающим бананы. Не знаю, как ему удается сюда забраться. Может быть, он запрыгивает с ветки мулембы на оконный карниз, а потом уже на парапет. Меня это не беспокоит: бананов и гранатов достаточно для двоих. По крайней мере, пока.



Мне нравится разламывать плоды граната и перекатывать зернышки в ладонях, любуясь их блеском. Люблю даже само слово “гранат” – яркое, словно утренний свет.

Жеремиаш Палач и его вторая жизнь

Все мы в ходе нашей жизни можем познать разные ипостаси существования и, в конце концов, – отказа от него. Не многим тем не менее удается примерить на себя чужую кожу. Жеремиаш Палач почти испытал, что это такое. После казни, по недосмотру тех, кто ее проводил, он очнулся на слишком короткой для его метра и восьмидесяти пяти сантиметров кровати, настолько узкой, что если не держать руки скрещенными на груди, они тут же повисали по обе стороны ложа, упираясь в цементный пол. Он чувствовал сильную боль во рту, в горле и груди, дыхание давалось с трудом. Открыв глаза, Жеремиаш увидел низкий потолок, весь в трещинах и струпьях облупившейся краски. Небольшая ящерица висела прямо над ним и с любопытством его рассматривала. Из крохотного, под самым потолком окна напротив кровати, словно волны, в комнату проникали первые запахи рассвета.

“Я умер, – подумал Жеремиаш. – Умер, а эта ящерица и есть Бог”.

Однако было похоже, что Создатель еще не определился относительно его участи. Эта нерешительность показалась Жеремиашу еще более странной, нежели то, что он предстал перед Богом, принявшим облик рептилии. Он знал, и давно, что ему суждено вечно гореть адским пламенем. За пытки и убийства. И если поначалу он делал это по долгу службы, выполняя приказы, то потом вошел во вкус. Жеремиаш чувствовал себя по-настоящему активным и полноценным человеком только тогда, когда ночами напролет за кем-то гонялся.

– Ну, решай же, – сказал Жеремиаш ящерице. Точнее, попытался сказать, издав лишь череду невнятных звуков. Он попробовал снова и, словно в кошмаре, опять изверг только мрачное бульканье: – Не пытайся говорить. Вернее, говорить ты уже никогда не будешь.

Несколько последовавших мгновений Жеремиаш полагал, что Бог обрек его на вечное молчание. Пока не скосил взгляд вправо и не увидел рядом с собой необъятных размеров женщину, прислонившуюся к двери. Ее руки с маленькими, нежными пальцами выплясывали перед ней в причудливом танце, сопровождавшем слова:

– Вчера о твоей смерти писали в газетах. Они напечатали фотографию, слишком старую, я тебя еле узнала. Говорят, ты был настоящий дьявол. Ты умер, воскрес, и теперь у тебя есть новый шанс. Используй его.

К тому времени Мадалена уже пять лет работала медсестрой в госпитале Мария Пиа. До этого она была монахиней. Соседка сказала ей, что видела издалека, как расстреливали наемников. Мадалена села в машину и поехала к месту казни. Один мужчина был еще жив. Пуля пробила ему грудь, чудесным образом не задев ни один из жизненно важных органов. Вторая попала в рот, раскрошив два верхних резца и прошив насквозь горло.

– Я не пойму, что это было: ты хотел поймать ее зубами? – Мадалена засмеялась, колыхаясь всем телом. Солнце, казалось, смеялось вместе с ней. – Отличная реакция, скажу я. И неплохая идея. Если бы пуля не встретилась с твоими зубами, ее траектория могла быть другой. И тогда – смерть или паралич. Я решила, что лучше не ехать в госпиталь. Тебя выходили бы, а потом опять расстреляли. Так что не волнуйся, лечу я тебя сама, тем, что у меня есть. Но из Луанды надо уезжать. Не знаю, сколько мы еще сможем здесь прятаться. Камарады, если найдут, расстреляют обоих. Как только появится возможность, поедем на юг.

Прятался Жеремиаш почти пять месяцев. По радиосообщениям он отслеживал, как правительственные войска, поддерживаемые кубинцами, воюют с наспех сколоченным и непрочным союзом между группировками УНИТА и ФНЛА, южно-африканской армией и наемниками – португальскими, английскими и американскими.

В тот самый момент, когда он во сне танцевал на пляже Кашкайш под Лиссабоном с платиновой блондинкой, не помня ни войны, ни пыток, ни убийств, Мадалена растолкала его:

– Пошли, капитан! Сегодня или никогда.

Наемник с некоторым усилием поднялся с кровати. В темноте за окном грохотал дождь, заглушая шум от проезжавших, редких в то время машин. У них имелась микролитражка, “Ситроен 2CV” желтого цвета, потрепанный и проржавевший. Но мотор у него был в прекрасном состоянии. Жеремиаш лежал в багажнике, заваленный коробками с книгами. Книги внушают уважение, объяснила медсестра, будь это ящики с пивом, солдаты обыскали бы машину сверху донизу. Да и смысла не было – к Мосамедишу, куда они ехали, не уцелело бы ни одной бутылки.

Стратегия Мадалены оказалась верной. На многочисленных КПП, которые они проезжали, увидев книги, солдаты вставали навытяжку, извинялись и позволяли продолжить путь. В Мосамедиш они прибыли утром. Дышать было практически нечем. Через дырку в ржавом капоте Жеремиаш разглядывал этот небольшой городок, состоявший из выстроившихся кругами лачуг, медлительный и понурый, словно пьяный на похоронах. Несколько месяцев назад через городок прошли войска ЮАР, направлявшиеся на Луанду и легко разбившие вооруженные отряды местных “пионеров”, ветеранов колониальной войны, и мукубал.

Мадалена припарковалась около большого, выкрашенного в голубой цвет дома. Она вышла из машины, оставив наемника париться внутри. Жеремиаш лежал весь в поту и едва дышал. Он решил, что лучше уж вылезти наружу, рискуя быть схваченным, чем задохнуться. Но выбраться из-под коробок ему не удалось. Тогда он принялся бить ногами в крышку багажника, и шум привлек внимание какого-то старика.

– Кто там?

В ответ послышался мягкий голос Мадалены:

– Да это я козленка везу в Вирей.

– Козленка в Вирей?! Ха! Ха! Ха! В Вирей – и со своим мясом?!

Они снова тронулись в путь. Во время езды в багажник проникал хоть какой-то воздух. Жеремиаш несколько успокоился. Прошло более часа. Все это время они двигались какими-то тайными дорогами, подпрыгивая на ухабах. Пейзаж за окном, казалось, целиком состоял из колючей проволоки, пыли и камней, обдуваемых сильным ветром. Наконец они остановились. Послышались возбужденные голоса людей, окруживших машину. Кто-то открыл заднюю дверь и вытащил книжные коробки.

На него смотрели несколько десятков любопытных глаз. Женщины с покрытыми красной краской телами, одни вполне зрелые, другие совсем еще девочки, с дерзко приподнятой грудью и набухшими сосками, и парни – высокие, необычайно стройные, с собранными в пучок волосами.

– Мой покойный отец умер в пустыне. Его похоронили здесь. Эти люди были ему очень преданы, – сказала Мадалена. – Они приютят тебя и будут прятать, сколько понадобится.

Наемник сел на землю и расправил плечи, словно верховный правитель, дефилирующий голым на параде. Его силуэт в этот момент напоминал колючую тень дерева мутиати. Собравшиеся вокруг дети трогали его, тянули за волосы, подростки громко смеялись. Их притягивало суровое молчание мужчины, его отстраненный взгляд, в котором они интуитивно ощущали бурное, полное насилия прошлое. Мадалена попрощалась с ним легким кивком головы, сказав напоследок:

– Жди здесь. За тобой придут. Когда все успокоится, ты сможешь пересечь границу и отправиться на юго-запад Африки. Думаю, среди белых друзья у тебя найдутся.

Пройдут годы, десятилетия. Но Жеремиаш так никогда и не пересечет границу.

27 мая

В это утро Че Гевара был очень возбужден, прыгал с ветки на ветку, кричал.



Через окно в гостиной я увидела бегущего мужчину. Он был высок, очень худ и невероятно проворен. За ним, поотстав, бежали трое солдат. Вереницы людей стекались из закоулков, присоединяясь к солдатам. Через считаные мгновения это была уже целая толпа, преследовавшая беглеца. Я увидела, как он столкнулся смольником на велосипеде, пересекавшим улицу, и упал, беспомощно покатившись по пыльной земле. Когда преследователи были уже на расстоянии вытянутой руки, человек запрыгнул на велосипед и помчался дальше. К этому моменту метрах в ста впереди собралась еще одна группа людей. В беглеца градом летели камни. Несчастный нырнул в узкий проулок. Если бы он, как я, мог видеть все сверху, то так бы не поступил: это был тупик. Осознав ошибку, он бросил велосипед и попытался перелезть через стену.



Камень попал ему в затылок, и он упал.



Люди набросились на него и принялись пинать тощее тело. Один из военных вскинул руку и выстрелил в воздух, расчищая себе путь в толпе. Он помог человеку встать, угрожая собравшимся пистолетом. Двое других солдат выкрикивали какие-то распоряжения, пытаясь утихомирить страсти. Наконец им удалось заставить толпу отступить. Они отволокли пленного к машине, запихнули его внутрь и уехали.



У меня уже больше недели как нет электричества. И радио я все это время не слушала, а потому не знаю, что происходит.



Я проснулась от выстрелов. И чуть позже увидела из окна гостиной охоту на того изможденного беглеца. Напуганный Призрак весь день ходил кругами и грыз себе лапы. Из соседней квартиры слышались голоса. Несколько мужчин о чем-то спорили. Потом – снова тишина.

Я так и не смогла заснуть и в четыре утра поднялась на террасу.

Ночь, словно бездна, поглощала звезды.

По улице ехала машина с открытым кузовом, груженная трупами.

О помешательствах рассудка

Монте не любил допросы. И сейчас он старается на эту тему не говорить. Как и вообще не вспоминает семидесятые, когда ради защиты завоеваний социалистической революции допускались, используя иносказательное выражение сотрудников политической полиции, “некоторые эксцессы”. Друзьям он признавался, что многое узнал о человеческой природе, допрашивая фракционеров и юношей, связанных с крайне левыми, в те ужасные годы, которые наступили после провозглашения Независимости. С его слов, как правило, труднее всего сломать тех, у кого было счастливое детство.

Наверное, он имел в виду Собу Младшего.

Соба Младший[10], крещенный как Арналду Круж, не любит говорить о времени, проведенном в заключении. Сирота с нежных детских лет, он воспитывался бабкой по отцовской линии, старой Дулсинеей, кондитершей, и никогда ни в чем не нуждался. Он закончил лицей, и все ждали, что он поступит в университет и когда-нибудь станет профессором. Но, вопреки ожиданиям, Соба окунулся в круговорот политической жизни и вскоре был арестован. Он провел уже четыре месяца в лагере Сан-Николау, в сотне с лишним километров от Мосамедиша, когда в Португалии разразилась Революция Гвоздик. В Луанде его встретили как героя. Бабка была уверена, что внука тут же назначат министром, но Соба Младший был, скорее, дилетантом, нежели экспертом в области политических интриг, и несколько месяцев спустя после Независимости, будучи уже студентом факультета права, он снова угодил в тюрьму. Дулсинея не смогла пережить горе и умерла от сердечного приступа через несколько дней после его ареста.

Соба Младший сумел сбежать из тюрьмы, спрятавшись в гробу, – комичный эпизод, который заслуживает более подробного рассказа. Чуть позже. Оказавшись на воле, он тут же перешел на нелегальное положение. Но, в отличие от того, как поступали его товарищи, жившие впотьмах в какой-нибудь комнатушке или укрывавшиеся в шкафу у своей пожилой тетки, он выбрал совершенно противоположное. “Что видят все, не видно никому”, – философски подумал Соба. И стал бродить по улицам, в лохмотьях, с растрепанными сальными волосами, испачканный в придорожной пыли. Чтобы исчезнуть из виду еще более основательно и не попасть в руки военных, рыскавших с облавами по всему городу с целью собрать очередное стадо пушечного мяса, Соба притворялся сумасшедшим. А человек может сойти за умалишенного и убедить в своем безумии других только тогда, когда он и в самом деле немного сходит с ума.

– Представьте, что вы заснули, только наполовину, – объяснял Соба. – Одна часть вас бодрствует и наблюдает, а другая где-то витает. Вот ее-то вы и выставляете напоказ.

Именно в этом состоянии невидимки для общества и образе полусумасшедшего, когда его разум блуждал, словно безбилетный пассажир, Соба Младший и увидел того самого голубя.

– Несколько дней без еды. Я еле стоял на ногах, и любой порыв ветра мог поднять меня и унести прочь. Отломав от дерева раздвоенную ветку и привязав к ней пару полосок резины, я пытался охотиться на крыс там, в Катамборе[11], когда увидел, как он спускается на землю, сверкая на солнце и освещая все вокруг своей белизной. Святой дух, подумал я. Подобрав камень, я вновь взглянул на голубя, прицелился и метнул. Удар оказался точным. Голубь умер, не успев приземлиться. Я сразу заметил пластмассовый цилиндрик, прикрепленный к кольцу на его лапе. Вскрыв его, я вытащил оттуда записку.

Завтра. Шесть часов, где обычно. Будь очень осторожна. Люблю тебя.


Алмазы я нашел, когда выпотрошил голубя, перед тем как зажарить его.

Соба Младший не осознал случившегося.

– Ничего не понимая, я верил, что это Бог подарил мне камни. Даже подумал, что и записку Он тоже написал мне. Моим “где обычно” местом была площадка напротив книжного магазина Lello. И на следующий день в шесть часов я уже был там, ожидая, что Бог как-то проявит себя.

Бог проявил себя, но не впрямую, а приняв облик необыкновенно полной женщины с гладким, блестящим на солнце лицом, которое излучало какую-то бесконечную радость.

Женщина вышла из машины, старенького микролитражного “ситроена”, и направилась к Собе Младшему, наблюдавшему за ней из-за мусорного бака.

– Эй, красавчик! – крикнула Мадалена. – Нужна твоя помощь.

Соба боязливо приблизился. Она сказала, что часто наблюдает за ним. Ее раздражает, что мужчина в столь отменной физической форме, точнее, даже в превосходной физической форме целыми днями валяется на улице и изображает из себя сумасшедшего. Бывший тюремный узник тут же выпрямился, не в состоянии скрыть негодования:

– Я сумасшедший, еще какой!

– Недостаточно, – перебила его медсестра. – Настоящий сумасшедший постарался бы вести себя осторожнее.

У Мадалены имелась доставшаяся в наследство ферма неподалеку от Вианы, где выращивались фрукты, овощи и зелень – все то, что так сложно купить в городе. И ей требовался человек, который бы занимался этим хозяйством. Соба Младший согласился. Не только по вполне очевидной причине: он голодал, а на ферме у него каждый день будет еда. Кроме этого, там, вдали от военных, полицейских и прочих посягающих на него личностей, он окажется в безопасности. Соба согласился, поскольку верил, что на то воля Божья.

По прошествии пяти месяцев, отъевшись и отоспавшись, Соба полностью восстановил ясность ума. Хотя в его конкретном случае просветление оказалось врагом здравомыслия. Пребывай еще пять или шесть лет в своем помешательстве, он бы только выиграл. С ясностью ума вернулось и беспокойство. Полный развал страны отзывался в его душе болью, будто душа составляла единое целое с телом и по ней тоже циркулировала кровь. Еще большие страдания причиняли ему мысли о судьбе его соратников, оставшихся за решеткой. Мало-помалу он восстановил старые связи. Вместе с молодым футболистом по имени Масиэл Лукамба (они познакомились в лагере “Сан-Николау”) он разработал хитроумный план, чтобы спасти группу заключенных и переправить их на траулере в Португалию. Соба никому не говорил об алмазах, даже Масиэлу, он собирался продать их, чтобы оплатить часть расходов по организации побега. Соба понятия не имел, кому их можно продать, да и времени, чтобы как следует подумать над этим, ему не дали. Однажды в воскресенье, когда он отдыхал, лежа на циновке, на ферму ворвались два типа и увели его. Позже он понял, с болью, что арестовали и Мадалену.

Допрашивал его Монте. Он надеялся доказать участие медсестры в заговоре. Обещал освободить обоих, если молодой человек расскажет ему о местонахождении португальского наемника, которого спасла Мадалена. Собе Младшему нечего было скрывать, поскольку он никогда и не слышал о том наемнике. Но, считая, что любой разговор с агентом равносилен признанию законности происходящего, Соба лишь сплюнул на пол. Следствием упрямства стали шрамы по всему его телу.

Все время пребывания в тюрьме он не расставался с алмазами. Ни охранники, ни сокамерники не подозревали, что этот тихий, вечно переживающий за других парень прячет целое состояние. Утром 27 мая 1977 года Соба проснулся от страшного грохота. Выстрелы. Какой-то незнакомец распахнул дверь камеры и крикнул, что он может выходить, если хочет. Тюрьму захватили повстанцы. Юноша пробрался сквозь беспорядочную толпу, невозмутимый, как привидение, чувствуя себя еще более отсутствующим, чем когда блуждал по городу в образе сумасшедшего. Во дворике, под сенью плюмерии, он увидел уважаемую поэтессу, чье имя стало частью истории освободительного движения. Ее посадили через несколько дней после провозглашения Независимости – за поддержку движения интеллигенции, критиковавшей руководство партии. Соба Младший спросил ее о Мадалене. Оказалось, что ту отпустили несколько недель назад. Полиция так и не смогла ничего ей предъявить.

– Выдающаяся женщина! – добавила поэтесса, посоветовав Собе не покидать тюрьму: она считала, что восстание скоро будет подавлено, а сбежавших поймают, будут пытать и расстреляют. – Нас ждет кровавая баня!

Соба Младший согласился. Он заключил ее в крепкие, долгие объятия и ушел навстречу улицам, тонущим в потоках солнечного света. Первым делом надо было найти Мадалену. Он искренне хотел попросить у нее прощения, хотя и знал, что своим появлением может лишь снова навредить ей. Полиция первым делом начнет искать его у нее дома. Он бродил по городу потерянный, в тоске и тревоге, время от времени наблюдая издалека то группы протестующих, то перемещения сил сторонников президента. Какой-то человек увязался за ним с криком: “Фракционер, фракционер!” Тотчас собралась толпа, готовая схватить его. Соба Младший был метр восемьдесят пять ростом, с длинными ногами. Подростком он занимался легкой атлетикой. Однако месяцы, проведенные в тесной камере, лишили его прежней выносливости. Первые пятьсот метров он удерживал бежавших за ним на приличном расстоянии, даже поверил, что получится от них оторваться. Однако число преследователей все росло. Он чувствовал, как грудь разрывается на части. Пот струился по лицу и застилал глаза. Неожиданно перед ним возник велосипед. Не успев увернуться, он упал вместе с ним, но тут же поднялся и, запрыгнув на велосипед, снова оторвался от толпы и свернул в переулок. Тупик. Бросив велосипед, он попытался перебраться через стену. Камень ударил ему в затылок, Соба почувствовал вкус крови во рту, в глазах потемнело. В следующее мгновение он был уже в машине, в наручниках. По бокам сидели двое военных. Они все время кричали.

– Ты сдохнешь, рептилия! – вопил тот, что вел машину. – У нас приказ перестрелять вас всех. Но сначала я вырву тебе ногти, один за другим, пока не расскажешь все, что знаешь. Мне нужны имена фракционеров.

Он так и не вырвал ему ни одного ногтя. На следующем перекрестке на них налетел грузовик, и машину отбросило к тротуару. Дверца на не пострадавшей от удара стороне распахнулась, и Собу буквально выплюнуло наружу, вместе с одним из военных. Соба Младший с трудом поднялся на ноги, машинально стряхнул с себя кровь, свою и чужую, вместе с осколками стекла. Не успев осознать, что произошло, он увидел направляющегося к нему крепкого мужчину – с улыбкой, обнажавшей едва ли не шестьдесят четыре зуба. Мужчина набросил на него куртку, прикрыв ею наручники, и потянул за собой. Четверть часа спустя они зашли в подъезд красивого, хотя и нуждавшегося в ремонте здания и поднялись на одиннадцатый этаж. Соба хромал, он боялся, что у него сломана правая нога.

– Лифты не работают, – извинился мужчина с сияющей улыбкой. – Эти деревенщины бросают мусор прямо в шахту лифта. Забита уже почти до самого верха.

Он пригласил Собу в квартиру. В гостиной на стене висела картина – грубые мазки масляной краски складывались в портрет ее счастливого хозяина. Здесь же, рядом с переносным транзисторным приемником, прямо на полу сидели две женщины. Одна, очень молодая, кормила грудью ребенка. Никто из них не обратил на вошедших никакого внимания. Мужчина с сияющей улыбкой пододвинул Собе стул и жестом предложил сесть. Достав из кармана канцелярскую скрепку, он распрямил ее и склонился над наручниками. Сунул проволоку в замок, досчитал до трех и легким движением открыл его. Потом крикнул что-то на лингала[12]. Женщина, что постарше, поднялась, не сказав ни слова, и исчезла в глубине квартиры. Вернулась она через минуту с двумя бутылками пива “Кука”. По радио кто-то яростно орал: Надо их схватить, связать и расстрелять!

Мужчина с сияющей улыбкой покачал головой: – Нет, не для того мы делали Независимость. Не для того, чтобы ангольцы убивали друг друга как бешеные псы. – Он вздохнул. – Теперь надо заняться вашими ранами. Потом отдых. У нас есть свободная комната. Вы останетесь здесь, пока не пройдет вся эта неразбериха. Может пройти много времени, прежде чем неразбериха закончится. Но она закончится, товарищ. Зло тоже должно отдыхать.

Взбунтовавшаяся антенна

В первые месяцы своей самоизоляции Луду редко выходила на террасу без спасительного зонтика. Позже она стала пользоваться высокой, в человеческий рост, картонной коробкой с прорезями для глаз и для рук. Экипированная таким образом, она могла работать на грядках – сеять, собирать урожай и вырывать сорняки. Иногда она свешивалась над перилами террасы, с горечью разглядывая подтопленный город. Тот, кому довелось бы бросить взгляд на ее дом из здания напротив, увидел бы движущуюся коробку, которая то опускается, исчезая, то возникает снова.

Над городом плыли облака, похожие на медуз. По крайней мере, они ей напоминали медуз.

Люди не видят в облаках то, на что они на самом деле походят. Облака либо не похожи ни на что, либо на все сразу, потому что они меняются каждую секунду, а люди видят только то, чего жаждет их сердце. Не нравится слово “сердце”? – тогда выберите другое: душа, подсознание, воображение – то, которое сочтете более подходящим. Однако же ни одно из этих слов не будет точным.

Луду смотрела на облака и видела в них медуз.

Она приобрела привычку разговаривать вслух, повторяя часами напролет одни и те же слова. Чирикание. Писк. Щебет. Взмах. Взлет. Чирикание. Писк. Щебет. Взмах. Взлет. Чирикание. Писк. Щебет. Взмах. Взлет. Чирикание. Писк. Щебет. Взмах. Взлет. Чирикание. Писк. Щебет. Взмах. Взлет. Чирикание. Писк. Щебет. Взмах. Взлет.

Эти приятные слова растворялись, словно шоколад, соприкасаясь с нёбом, воскрешая в памяти счастливые образы. Она верила, что если произносить эти слова вслух, если взывать к птицам, то те обязательно вернутся в небо Луанды. Уже годы здесь не было видно ни голубей, ни чаек, ни даже мелкого, отбившегося от стаи воробышка. С наступлением ночи появлялись летучие мыши. Хотя летают они совсем не как птицы. Летучие мыши вместе с медузами – создания эфемерные. Глядя на скользящую в ночи летучую мышь, не думаешь о ней как о существе из плоти, крови, костей, которое источает жар и порождает чувства. Эти плывущие тени, эти юркие призраки среди развалин появляются и тут же исчезают. Луду ненавидела летучих мышей. Собаки в городе встречались реже голубей, а кошки – реже собак. Кошки исчезли первыми. Собаки оставались обитателями улиц еще несколько лет. То были стаи породистых псов – долговязые борзые, грузные астматики мастифы, игривые далматины, истеричные легавые, а потом, в течение двух-трех лет, – невероятная и жалкая смесь всех этих многочисленных и когда-то благородных собачьих родословных.

Луду вздохнула. Она села, повернувшись лицом к окну, так что могла видеть лишь небо. Низкие темные облака на фоне еще голубого неба, почти поглощенного сумерками. Ей вспомнился Че Гевара, как он ловко лазает по стенам, бегает по дворам и крышам или ищет укрытие среди верхних ветвей огромной мулембы. Ей нравилось наблюдать за ним. Они были родственными существами, инородцами, по недоразумению оказавшимися внутри этого ликующего города. Люди метали в него камни, подбрасывали ему отравленные фрукты. Животное не поддавалось на обман: обнюхав еду, Че Гевара тут же брезгливо отодвигался. Чуть в стороне на крышах домов торчали параболические антенны – десятки, сотни и тысячи их были рассыпаны вокруг, словно грибы. Уже давно Луду заметила, что все антенны дружно смотрят на север. Все, кроме одной, словно бунтующей. Еще одно несовпадение. Она часто думала, что не умрет, пока эта антенна будет повернута тыльной стороной к своим подругам. Не умрет, пока будет жив Че Гевара. Однако вот уже две недели, как она не видела обезьяну, а однажды на рассвете, посмотрев на крыши домов, Луду обнаружила, что антенна повернута на север – как и все остальные. В этот миг черная, плотная тьма обернулась бурным, клокочущим потоком и обрушилась всей своей мощью на оконное стекло. Мгновением позже загрохотал гром. Луду закрыла глаза. Если бы она умерла сейчас, вот так, в этот миг просветления, когда небо танцует свой победный, свободный танец, было бы здорово. Пройдут десятилетия, прежде чем кто-то найдет ее. Она подумала о своем родном Авейру и поняла, что совсем перестала ощущать себя португалкой. Скорее, ни одно место на земле теперь не было для нее родным. Там, где она появилась на свет, сейчас холодно. Она увидела узенькие улочки, люди, наклонив головы, устало бредут против ветра. Никто ее там не ждет.

Прежде чем открыть глаза, Луду догадалась, что гроза прошла. Небо прояснилось. Солнечный луч согревал лицо. Со двора донесся слабый жалостливый стон. Призрак, лежавший у ее ног, вскочил, пересек комнату в направлении гостиной, спотыкаясь, торопливо взобрался по винтовой лестнице и исчез. Луду бросилась вслед за ним. Пес загнал обезьяну в угол, рядом с банановыми зарослями. Глядя исподлобья на жертву, он угрожающе рычал. Луду схватила его за ошейник, с силой потянув к себе. Овчарка огрызнулась, давая понять, что может укусить. Луду левой рукой ударила пса по морде, раз и еще раз. Призрак наконец отступил и позволил себя оттащить. Луду заперла его на кухне и вернулась на террасу. Че Гевара все еще был там, смотрел на нее светлыми испуганными глазами. Ни у кого из людей она не встречала столь человеческого взгляда. На правой ноге алел свежий глубокий рубец, ровный – скорее всего, от удара катаной. Кровь сочилась из раны и смешивалась с каплями дождя.

Луду очистила банан, который принесла из кухни, и протянула Че Геваре. Обезьяна потянулась было мордой вперед, но потом закачала головой – то ли от боли, то ли выражая недоверие. Луду ласково заговорила:

– Ну что ты, малыш. Иди сюда, я о тебе позабочусь.

Зверь медленно двинулся вперед, подволакивая ногу и жалобно повизгивая. Луду отбросила банан и схватила его за шею. Левой рукой она выдернула из-за пояса нож и вонзила его в худое тело. Че Гевара закричал, высвободился и, с лезвием в животе, в два больших прыжка добрался до стены. Там он остановился, ухватившись за стену, подвывая, разбрызгивая вокруг себя кровь. Луду, обессилев, села на пол и заплакала. Так они провели немало времени – вдвоем, глядя друг на друга, пока снова не полил дождь. Тогда Луду поднялась, приблизилась к Че Геваре, вытащила из его тела нож и перерезала ему горло.

Утром, засаливая мясо, Луду заметила, что антенна-бунтарка снова смотрит на юг. И к ней присоединились еще три.

Дни текут, словно это вода

Дни текут, словно это вода. У меня уже не осталось тетрадей для записей. И ручек тоже нет. Я пишу свои короткие заметки на стенах углем.



Приходится экономить еду, воду, огонь и прилагательные.



Думаю об Орланду. Сначала я его ненавидела. Потом начала ценить. Временами он выглядел очень соблазнительным. Мужчина с двумя женщинами под одной крышей – опасное сочетание.

Хайкай[13]

Раковина с жемчужинами,стихией в бездну сосланная,•••осколками вниз падаю я.

Искусство архитектуры случайностей

Мужчину с сияющей улыбкой звали Бьенвеню Амброзиу Фортунату. Однако мало кто так его называл. В конце шестидесятых он сочинил болеро Papy Bolingô. Его исполнял Франсуа Луамбо Луанзо Макиади, великий Франко. Мелодия тут же стала необычайно популярной, и сутки напролет ее крутили радиостанции Киншасы. Благодаря ей молодой гитарист получил имя, сопровождавшее его с тех пор по жизни. В двадцать с небольшим, преследуемый режимом Мобуту Сесе Секо́ Нкуку Нгбенду ва-За Банга, Папи Болинго́́ бежал в Париж. Там он сначала работал портье в ночном клубе, а потом – гитаристом в цирковом оркестре. Именно во Франции, познакомившись с соотечественниками из немногочисленной ангольской общины, он заново открыл для себя страну своих предков. Как только Ангола обрела независимость, он собрал чемоданы и отправился в Луанду. Играл на свадьбах и частных вечеринках, что устраивали вернувшиеся из Заира эмигранты и чистокровные заирцы, тосковавшие по родине. Нужда заставляла его подрабатывать звукооператором на Национальном радио. В тот день, 27 мая, когда повстанцы заняли здание редакции, он был на работе и видел, как кубинские солдаты тычками и пинками быстро установили свой порядок и взяли вещание под контроль.

Возвращаясь домой, под впечатлением от произошедшего, он стал свидетелем того, как военный грузовик протаранил легковушку. Подбежав, чтобы помочь пострадавшим, он узнал одного из них, упитанного типа с крепкими короткими руками, который недавно допрашивал его в редакции. А вторым был молодой парень в наручниках, высокий и худой, как мумия. Недолго думая, он помог парню подняться, прикрыл его запястья курткой и отвел к себе домой.

– Почему ты помог мне? – Этот вопрос Соба задавал бесчисленное количество раз все четыре года, пока жил в квартире звукооператора.

Друг редко на него отвечал, чаще заходился в раскатистом смехе свободного человека, тряс головой и уводил разговор в сторону. Но однажды он твердо взглянул на Собу и ответил:

– Мой отец был священником. Хорошим священником и отличным отцом. До сих пор я не верю священникам, у которых нет детей. Как может священник не быть отцом? Мой учил нас помогать слабым. И когда я увидел тебя на тротуаре, ты показался мне беспомощным. А еще я узнал одного из полицейских, офицера безопасности, который у меня на работе допрашивал людей. Я не люблю, когда людей преследуют за их мысли. Никогда этого не любил. Поэтому и поступил, как приказала мне совесть.

Соба Младший прятался долгие месяцы. После смерти первого президента[14] режим предпринял робкую попытку ввести некоторые послабления. Политзаключенные, не связанные с вооруженной оппозицией, были выпущены из тюрем. Некоторых пригласили занять должности в госаппарате. Выйдя на столичные улицы, Соба обнаружил, что почти все считают его мертвым. Некоторые из друзей даже уверяли, что были на его похоронах. Отдельные товарищи по борьбе казались даже немного разочарованными, увидев его живым. А вот Мадалена – она встретила его с большой радостью. В последние годы она управляла неправительственной организацией под названием “Суп из камня”[15], целью которой было улучшить рацион питания жителей бедных районов Луанды. Мадалена ездила по столичным трущобам, обучая матерей, как накормить детей, используя то немногое, чем они располагают.

– Можно питаться лучше, тратя на это меньше, – объясняла она Собе Младшему. – Вот ты и твои друзья набили рты всякими громкими словами, типа “Социальная справедливость”, “Свобода”, “Революция”, а люди тем временем голодают, заболевают, многие умирают. Речи не кормят. Свежие овощи и наваристый суп, хотя бы раз в неделю, – вот что нужно народу. Мне интересны только те революции, которые начинают с того, что сажают народ за стол.

Соба очень воодушевился. Он стал повсюду сопровождать медсестру, получая за свою работу какую-то символическую плату, питание три раза в день, ночлег и постиранное белье. Так прошло несколько лет. Воздвигнутые стены были разрушены, наступил мир, прошли выборы, и снова вернулась война. Социализм был разрушен теми же, кто его созидал. Из пепелища возродился капитализм, еще более дикий. Личности, которые всего несколько месяцев назад яростно клеймили буржуазную демократию на семейных обедах, торжествах, митингах и в газетных статьях, теперь выгуливали свои дорогие фирменные костюмы, сидя в сверкающих авто.

Соба Младший отрастил густую бороду старца, прикрывавшую его худую грудь. Выглядел он импозантно и, несмотря на бороду, вид имел вполне моложавый, хотя во время ходьбы тело его почему-то клонилось чуть влево, словно от сильного ветра. Однажды, глядя на проезжавшие мимо дорогие машины, он вспомнил об алмазах. Следуя совету Папи Болинго́, он поехал на рынок Роке Сантейру. С собой у него был листок с именем. Подхваченный толпой, Соба подумал, что найти кого-то в этом грандиозном хаосе невозможно, и даже начал опасаться, что не сумеет отсюда выбраться. Но он ошибался. Первый торговец, к которому он обратился с вопросом, показал, куда нужно идти. Другой, через несколько метров, подтвердил, что Соба движется в правильном направлении. Минут через пятнадцать он остановился около палатки, на двери которой кто-то крупными мазками изобразил длинную женскую шею и грудь с блестящим бриллиантовым колье. Соба постучал. Открыл долговязый мужчина в пиджаке и розовых брюках, в галстуке, багрово-красной шляпе и тщательно отполированных ботинках, поблескивавших в полумраке палатки. Соба Младший вспомнил про саперов. Папи Болинго́ познакомил его с ними в Киншасе, куда они ненадолго ездили пару лет назад. В Конго так называют маньяков от моды. Они одеваются в дорогие броские одежды, тратя на это все, что у них есть, и даже то, чего нет, – исключительно чтобы разгуливать по улицам, точно модели на подиуме.

Войдя внутрь, Соба увидел письменный стол и два стула. Лопасти закрепленного на потолке вентилятора медленно вращались, гоняя по кругу влажный воздух.

– Жайме Пангила, – представился сапер, предложив Собе Младшему сесть.

Пангила попросил его показать камни. Он рассмотрел алмазы сначала под светом лампы, а потом подошел к окну, отодвинул занавеску и медленно стал изучать их, поворачивая в разные стороны под яркими лучами солнца, пребывавшего почти в зените. Наконец он сел.

– Камни, пусть и не крупные, но хорошие, очень чистые. Я и знать не хочу, как они вам достались. Но у меня могут возникнуть проблемы, когда я соберусь их продать. Больше семи тысяч долларов предложить не смогу.

Соба Младший отказался. Пангила удвоил предложение. Он вытащил из ящика стола пачку купюр, положил ее в коробку из-под обуви и пододвинул к собеседнику.

Соба присел в ближайшем баре, поставив коробку на стол, и стал думать, что можно сделать с этими деньгами. Его взгляд остановился на пивной этикетке с изображенным на ней силуэтом птицы с расправленными крыльями. Он вспомнил о голубе. У него по-прежнему хранился тот пластмассовый цилиндрик, и на записке, пусть и с трудом, еще можно было прочитать:

Завтра. Шесть часов, где обычно. Будь очень осторожна. Люблю тебя.


Кто же мог это написать?

Вероятно, какой-нибудь начальник из “Диаманг”[16].

Он живо представлял мужчину с суровым лицом, как тот пишет послание, сворачивает в трубочку, засовывает в цилиндрик, который прикрепляет к голубиной лапе. Потом он представил, как человек заставляет птицу проглотить камни, сначала один, потом другой, запускает ее в небо – и вот она уже летит, от одного дома, зажатого между пышными кронами манговых деревьев, к другому, маршрутом из Дунду[17] в наиопаснейшие столичные небеса, мимо мрачных лесов, изумленных этим зрелищем рек и многочисленных, воюющих друг с другом армий.

Улыбнувшись, он встал из-за стола. Теперь ему было понятно, что делать с деньгами. В следующие несколько месяцев Соба Младший наладил работу малого предприятия по доставке посылок, назвав его “Почтовый голубь”. Особенно ему нравилось, что на языке кимбунду слово “голубь” также означает “гонец” или “посыльный”. Дело быстро стало прибыльным, со временем к нему добавились и другие проекты. Соба вкладывался в самые разные из них, от гостиничного бизнеса до торговли недвижимостью, и всегда успешно.

Одним декабрьским воскресным днем, когда солнце светило необычайно ярко, в районе Риалту он встретился с Папи Болинго́. Они заказали пива и неспешно беседовали, бла-бла-бла, размякнув в полуденной истоме, словно в гамаке.

– Как жизнь, Папи?

– Живется помаленьку.

– Ты все поешь?

– Немного, старик. Последнее время не выступаю. Зато Фофу чудит.

Папи Болинго́ уволили с Национального радио. Ему едва удавалось сводить концы с концами, выступая на всяческих торжествах. Двоюродный брат Папи, работавший проводником на сафари, привез из Конго карликового бегемота. Нашел его в лесу, совсем еще маленького, – он в отчаянии топтался вокруг трупа матери. Гитарист взял малыша и поселил у себя в квартире. Папи выкормил бегемота из детской бутылочки и научил танцевать заирскую румбу. Вскоре Фофу стал выступать с ним на сцене в небольших барах на окраине Луанды. Соба Младший бывал на этих шоу не раз и всегда уходил под большим впечатлением. Проблема состояла в том, что гиппопотам быстро увеличивался в размерах. Карликовые бегемоты, или бегемоты-пигмеи (Choeropsis liberiensis), маленькие только в сравнении со своими более известными родичами. Однако взрослыми они могут достигать размеров очень крупной свиньи. Соседи начали возмущаться. Многие держали собак, некоторые упорно разводили на верандах кур, коз, свиней. Но гиппопотамов не было ни у кого. И Фофу, даже будучи артистом, внушал соседям страх. Иные, завидев животное на веранде, бросали в него камни.

Соба Младший понял, что пришло время спасать друга.

– Сколько ты хочешь за квартир)/? Мне нужна хорошая квартира в самом центре. А тебе требуется ферма, где было бы много места, чтобы ты мог растить своего бегемота.

Папи Болинго́ засомневался:

– Я столько лет живу в этой квартире. Мне кажется, я уже привязался к ней.

– Пятьсот тысяч?

– Пятьсот тысяч? Пятьсот тысяч чего?

– Я даю тебе пятьсот тысяч долларов за квартиру. С такими деньгами ты купишь хорошую ферму.

Папи Болинго́ весело рассмеялся. Потом он посмотрел на серьезное лицо друга и, оборвав хохот, приподнялся на стуле:

– Я подумал, ты шутишь. У тебя есть пятьсот тыщ долларов?

– И еще несколько миллионов. Много миллионов. Я ведь не оказываю тебе никакой услуги, это просто прекрасное вложение денег. Ваш дом хоть и сильно изношен, но, если его хорошенько подремонтировать, покрасить, поставить новые лифты, он будет таким же привлекательным, как во времена колонов. А уж потом объявятся и покупатели. Генералы, министры. Те, у кого гораздо больше денег, чем у меня. За какую-то мелочь они выселят оттуда людей. Если те не захотят уезжать по-хорошему, придется по-плохому.

Так Соба Младший приобрел квартиру Папи Болинго́.

Слепота (и зрение сердца)

Я начинаю терять зрение. Закрываю правый глаз и вижу только тени. Все путаю. Хожу, держась за стену.

Читаю с большим трудом и только при дневном свете, пользуясь лупой, чем дальше, тем сильнее.

Иногда перечитываю последние уцелевшие книги, те, что не хочу сжигать.

Сколько прекрасных голосов, сопровождавших меня все эти годы, мне пришлось сжечь!



Иногда мне кажется: я сошла сума.



Увидела тут с террасы бегемота, танцующего на соседней веранде. Это мираж, понимаю, но ведь все равно я его видела. Может, это от голода.