Племяшка пожала плечами:

— Ага, я позвоню, а ты какого-нибудь злодея допрашиваешь. Или свидетеля пугливого. Нельзя мешать.

— А если бы я до ночи на работе торчала? Так и сидела бы тут? — Арина укоризненно покачала головой.

Майка посмотрела на Арину так, словно была на двадцать лет ее старше, а не наоборот:

— Я же дежурным вашим позвонила, спросила, на месте ли еще следователь Арина Марковна Вершина. Они сказали, что ушла двадцать минут назад. Вот я и решила тут подождать.

Ну Пилипенко, ну он у меня получит, чуть не рассердилась Арина, но вовремя вспомнила, что сержант Пилипенко остался в Питере. Просто один из здешних дежурных очень его напоминал: плотный, белобрысый, краснощекий, хитроглазый. Ах да, Карпенко, даже фамилия похожая! Он ли проболтался или еще кто, теперь и не узнаешь. Информация о местонахождении следователя не так чтобы великий секрет, но распространять ее вот так, неизвестно кому, по телефону — не дело. Надо будет дежурным напомнить о мерах безопасности. Или Еве сказать, чтоб напомнила, у нее лучше получится. Но сердилась она, конечно, не столько на откровенность дежурного, сколько на себя саму. Что, если бы, забежав после беседы с Лещенко ненадолго в следственный комитет, она бы поехала с Денисом, который звал «в одно хорошее место»? Майка бы тут в сосульку превратилась!

Кстати, о безопасности:

— И бабушка тебя вот так вот отпустила? Вечер скоро.

— Елизавете Владимировне я сказала, что погуляю, она только велела из двора не уходить, чтоб в окно видно было. Арин, я все знаю, весь интернет увешан предупреждениями о том, что педофилы за каждым углом. Откуда они повылезали? Раньше ведь не было? И в книжках, и в кино, нормально дети и гуляли без присмотра, и даже в лес ходили, и с чужими взрослыми разговаривали.

— Время другое было, — вздохнула Арина. — Ладно, проехали. Что-то еще случилось? Чем я могу помочь? С судьихой этой побеседовать, ну мамашей той девочки?

— Да там все уже закончилось, — Майка махнула рукой, — по-моему, она сама домашнюю разборку устроила. И Милке, и бабке ее ненормальной, в смысле своей матери. Потому что Милка притихла. Подгавкивает, конечно, но это фигня.

— А что не фигня?

— Не знаю, — племяшка оттолкнулась ногой от серого слежавшегося снега, качели противно скрипнули. — Тетка какая-то сегодня ко мне около школы подошла.

— Что за тетка? — вскинулась встревоженная Арина.

— Да не бойся, она не пыталась меня куда-то утащить или еще что. Тетка как тетка. Такая, довольно пожилая. Может, бабка, а не тетка. Но она сперва меня разглядывала, а после сказала… сейчас… Передай, говорит, своей мамаше, чтобы за своим ребенком лучше присматривала, а не к чужим цеплялась. Я так думаю, это она про тебя.

Тетка, которая, быть может, и бабка. Чтоб за своим ребенком лучше присматривала?

Кащеиха? Точно, она, больше некому!

Да как она смеет! Угрожать вздумала?! Должно быть, Арина сказала это вслух, потому что Майка замотала вдруг головой.

— Она не угрожала, она очень спокойно разговаривала, только вроде как сквозь зубы, будто ей противно на меня смотреть. Она… черт, я не знаю, как это… она воспитывала, что ли… Сказала, что тебе дома надо сидеть, щи варить, а не важность на себя напускать. Смотрела на меня так, словно я таракан какой-то. Ну почти как Милкина бабка, только та орет, а эта нет.

— Ладно, заяц, не расстраивайся.

Майка как будто удивилась:

— Ты чего, Арин? Я не расстраиваюсь, чего расстраиваться-то? Просто я подумала, что тебе нужно знать. Потому и рассказала.

— Правильно сделала. Есть у меня одна такая… свидетельница. Но как она тебя выследила, ума не приложу.

— Тоже мне фокус-покус! Ты меня по утрам в школу провожаешь? Ну не каждый день, но все-таки.

— Точно. Вот же дрянь! Май, давай я тебя еще и после школы встречать буду? Ну… пока эта тетка в чувство не придет. Или лучше пусть Федька?

— Не, не надо. Папа занят, ты тоже. Я же в первую смену, мы рано заканчиваем. И чтоб ты уж совсем не беспокоилась, пусть лучше меня Никита провожает, он давно предлагает.

— Никита? Это не тот ли юноша в оранжевой куртке, что так резво с Милой воевал?

Майка засмеялась:

— Угу.

— Что ж, серьезный молодой человек. И сообразительный, и решительный. Номер его телефона мне продиктуй на всякий случай. Но если что — сразу мне звони, обещаешь?

— Таймыровым хвостом клянусь!

* * *

Уткнувшись невидящим взглядом в монитор, Арина мучительно соображала: что же еще можно предпринять? Куда двинуться?

Тупо заныл лоб. И Кащеев, и мамаша его, оба ненормальные, ей-богу!

Или их напугал Аринин интерес к гулявкинскому дому? Эх, осмотреть бы его как полагается! Не стоило самодеятельность устраивать. Если там и впрямь что-то есть, нужен полноценный обыск, с криминалистами и, главное, с постановлением, иначе все найденное можно будет сразу на помойку отправить — как доказательства, полученные непроцессуальным путем. А кто ж ей разрешит? Пахомов еще и выговор объявит — за разбазаривание рабочего времени. На одних показаниях этой Лещенко далеко не уедешь, начальство этим не убедишь.

Попытаться еще раз разговорить Соню — идея безнадежная. Сам Кащеев тем более ничего не скажет. Из всех, кто имел хоть какое-то отношение к этому делу, неопрошенным оставался только Гулявкин. Собственно убийца.

И это еще вопрос. Персонаж, конечно, абсолютно маргинальный, можно сказать, никчемушный, но — убийца ли? Показания Лещенко заставляют в этом усомниться. Пусть немного, но ведь, как известно, любое сомнение должно толковаться в пользу обвиняемого. И даже, страшно сказать, осужденного. Однако убийца Гулявкин или нет, пока он отбывает срок, до него не очень-то дотянешься.

А, собственно, почему?

Только потому что просить Пахомова о командировке в колонию бессмысленно?

Но слава трудовому кодексу, благодаря которому у нас существуют субботы и воскресенья! Выходные-то она может использовать по собственному разумению и желанию?

* * *

До колонии удалось добраться на удивление легко и беспроблемно. Ночной поезд до столицы соседней губернии, в которой располагался «объект номер такой-то», автобус до райцентра, и там уже маршрутка до собственно «объекта». На удивление быстро получилось: все расписания стыковались точка в точку, ни автобуса, ни маршрутки дожидаться не пришлось. А когда ты сидишь и едешь, время как будто и не существует. Можно вообще ни о чем не думать — даже о том, как она объяснит свое появление, как будет выпрашивать разрешение на беседу с Гулявкиным…

Впрочем, зона была не «строгая», а «общая», и порядки тут были не то чтобы домашние, но вполне человеческие. Когда на вопрос «вам командировку каким числом отметить?» Арина забубнила что-то невнятное про «я пока так», лысоватый добродушный начальник «объекта» только кивнул понимающе:

— У вас тоже экономию наводят? Да ничего страшного! Поговорить надо — поговорите. Все устроим в лучшем виде.

Устроили их и впрямь «в лучшем виде». Лысоватый Степан Филиппович даже чай организовал в выделенном Арине небольшом кабинетике, она так и не поняла, кто им владел — не то начальник караула, не то его помощник. Комнатка выглядела бедненько, но уж всяко лучше промозгло бетонной коробки допросной камеры.

Гулявкина привели в наручниках, но сняли их без возражений и так же, без возражений, оставили их вдвоем — парень числился тихим.

Он и выглядел тихим. Пришибленным. Не забитым — таких Арине повидать пришлось — а именно пришибленным. Жил себе человек, жил, может, не слишком благопристойно, но, в общем, не хуже многих. И вдруг — раз, вся жизнь наизнанку и вдребезги.

Пока она размышляла, с чего лучше начать разговор, Гулявкин устроился поудобнее на стуле, растер запястья, взялся за кружку с чаем — обеими руками — с видимым удовольствием отхлебнул, поставил, опять поднял, уже одной рукой… Понаблюдав с минуту за этим размеренным действом, Арина нахмурилась:

— Погодите… Вы что, левша?

— Ну левша, — угрюмо подтвердил Гулявкин. — У меня правая рука вообще не очень, как в детстве сломал. Что, теперь и за это сажают?

— Да нет… — медленно, еще сама себе не веря, проговорила Арина. — За это — нет. А в каком смысле — не очень?

Гулявкин поднял правую руку — невысоко, подвигал туда-сюда, тоже с явным затруднением. Притворяется или взаправду? Надо медицинскую экспертизу назначать, автоматически подумала Арина, с рентгеном и так далее, чтоб специалисты определили, действительно ли подвижность плечевого сустава нарушена и насколько. Словно и впрямь составляла запрос на экспертизу. Словно не в колонии с осужденным сидела, а в своем кабинете с подозреваемым.

Может, зря она вообще так за это уцепилась? Ну левша, ну правая рука плохо двигается…

— Подождите немного, ладно? — улыбнулась она как могла дружелюбнее. — Подождете?

— Куда ж я отсюда денусь? — хмыкнул тот.

Ожидавший в коридоре конвойный удивился:

— Уже все? Так быстро?

— Ой, нет, что вы! — она затрясла головой. — Мне просто позвонить нужно. Срочно.

— А! — конвойный шагнул в кабинетик, где оставался Гулявкин, махнув рукой на дверь наискось. — Это вон туда, пожалуйста.

Только бы Плюшкин ответил, мысленно молилась Арина, тыкая в телефонные кнопки, а то все-таки выходные, мало ли…

Но ей и тут повезло — судмедэксперт взял трубку уже после четвертого звонка.

— Семен Семеныч! — завопила Арина. Завопила не потому что связь была плохая, а потому что очень уж обрадовалась. — Помните, я вам недавно протоколы вскрытия приносила?

— По мальчику? — моментально вспомнил тот.

— Да, да, — заторопилась она. — Как вы думаете… нет, я помню, что вы всегда говорите, что вы не ясновидящий, но… Там ведь какая картина, по вашим же словам выходила: мальчика, видимо, ударили, и он, отлетев, стукнулся о какой-то угол. Так?

— Ну… — непонимающе протянул Плюшкин.

— Семен Семеныч, а можно сказать, с какой стороны его ударили? Ну хотя бы в качестве предположения?

— А чего ж предположения, — хмыкнул он. — Там на левой скуле вполне явственная гематомка зафиксирована.

— На левой? — у Арины словно сердце оборвалось. — То есть его слева ударили?

— Ох, Вершина, я тебя прямо люблю, — засмеялся тот. — Ну конечно, слева. Но если ты пытаешься спросить — не левой ли рукой, то ответ будет отрицательный. Ты что? Если ты напротив кого-то стоишь, какая щека визави попадет под твою левую руку?

— Ой. Правая?

— Вот именно.

— То есть мальчика ударил правша?

— На сто процентов не поручусь, но вероятнее всего, — подтвердил эксперт. — Нет, ну, конечно, всякое бывает… — в трубке похмыкали. — Но там же, как я понимаю, не драка, когда всеми руками-ногами машут. Один удар? Причем, как бы это попонятнее… рефлекторный. На уровне инстинкта. Ну вот ты правша, и если ты будешь от чего-то отмахиваться или там пощечину давать, если не задумываясь, что называется, на автомате, то размахнешься именно правой рукой. Рефлексы — великая вещь.

— Ну да, — Арина покивала головой, словно Плюшкин мог ее видеть. — То есть левша маловеротяен?

— Исчезающе маловероятен. А сидит-то по этому делу, насколько я понимаю, левша? Ты в колонию, что ли, поехала?

— Семен Семеныч! Только Пахомову не говорите!

— Вот прямо сейчас позвоню и доложу, — буркнул Плюшкин. — С толком хоть прокатилась? Сидит-то за убийство левша, да?

— Точно. Мало того что левша он, причем ярко выраженный, не амбидекстр какой-нибудь, у него вообще правая рука плохо двигается после давнего перелома. Представляете?

— Вполне представляю. Я этого Скачко, который следствие вел, помню, тот еще фрукт был. Уж на что Баклушину вашему на все, кроме карьеры, плевать, но уж если дело получил, то расследует аккуратно. Перекосить в нужную сторону может, но опять же только ради собственных каких-нибудь гешефтов, а не по глупому недосмотру или от лодырничества. Работать, естественно, старается поменьше, но лентяем его не назовешь. А вот Скачко — тот первостатейный был лоботряс. Вдобавок не так чтоб очень умный. Он у меня как-то требовал, по другому, правда, делу, чтоб я ему орудие убийства реконструировал. Нет, я ему, конечно, длину, ширину и более-менее форму лезвия определил, даже слепочек сделал, говорю — принеси нож, будем сравнивать. А он — нет, вы конкретно скажите, какой нож. Угу, говорю, может, тебе еще и фирму-производителя назвать? А он, представь, заявляет: ну да, вы же эксперт, вот и скажите. А, ладно. Баба с возу… Это я к тому, что Скачко ведь следственный эксперимент не проводил?

— Не проводил, — подтвердила Арина.

— Вот. Иначе сразу видно было бы, кто мог ударить, а кто нет. А он решил, что дело ясное, и поленился. Не удивительно. Ну что, помог я тебе?

— Семен Семеныч! — от нахлынувших чувств Арина даже трубку телефонную поцеловала.

Довольную улыбку удалось стереть с лица только уже на пороге кабинетика, где дожидался Гулявкин.

— Расскажите все как помните, — потребовала она довольно сурово.

Смысла в этом особого не было — рассказывал Гулявкин примерно то же самое, что она уже слышала в записи его допроса: зашла Соня, выпили, Соня заснула на диване…

— …я в углу там отключился, потом Сонькин муж пришел, пнул меня со всего маху, прямо по голове, я и отключился, смерть свою увидел…

— В каком смысле — смерть увидел? — переспросила Арина, удивившись, что туповатый Гулявкин вдруг стал изъясняться столь поэтически.

— Как будто сами не знаете. Старуха страшная, которая за тобой приходит, когда помирать пора. Стоит и смотрит на тебя.

— Старуха? Которая с косой?

— Не помню. Может, и с косой. У меня в голове-то все перевернулось. Вроде пацан заорал, но я не помню, может, раньше, а может, приглючилось, как и смерть. А когда в себя пришел, там уже ваших целая толпа набежала… Да чего вы спрашиваете, вы же мне все равно не верите! — с неожиданной страстью воскликнул он.

— Верю, — неожиданно вырвалось у Арины.

Гулявкин как будто в стену лбом впечатался — глаза остановились, рот приоткрылся…

— Ве… вы… верите? — заикаясь, проблеял он.

— Верю, — твердо повторила она.

* * *

Кащеев стоял на крыльце. Точно ждал ее. Или не ее? Или вообще не ждал — вышел воздухом подышать, на погоду полюбоваться? День и вправду выдался красоты сказочной — тот самый воспетый поэтом «мороз и солнце». Наверное, даже угрюмого Кащеева может тронуть прекрасное.

Или он все-таки ждал?

Молча, без всякого выражения на каменно неподвижном лице, отшагнул в сторону, пропуская Арину в сени. И «проходите» не сказал.

Но входить она не стала, даже на крыльцо подниматься не стала. Хозяин на полторы головы выше? Пусть будет выше на две. Главное — глазами с ним не встречаться. Смотреть в сторону.

Иначе заготовленные заранее формулировки моментально вылетят из головы:

— Вы подозревали, что Витя — не ваш сын? Именно поэтому так на Соню злились?

Кащеев молчал. Но ей не нужны были его ответы, ей самой было нужно кое-что ему сказать.

— Или даже были уверены? Ваша матушка, к слову, абсолютно уверена, что ее невестка — шалава, и мальчика, разумеется, нагуляла. И соседка ваша явно с ее голоса поет. И вас она тоже в этом убедила?

Он молчал. Все с тем же каменным лицом.

Что ж, пора было пускать в ход тяжелую артиллерию:

— Когда мы тут с вами в прошлый раз беседовали, я, каюсь, стащила несколько зубочисток, которые вы так яростно грызли. Вредная, знаете ли, привычка. Ну и образец Витиной крови у судебных медиков, к счастью, сохранился. Так вот. Про генетическую экспертизу слышали когда-нибудь? — и она замолчала, давая осознать сказанное. Она ведь не соврала, нет! Не сказала впрямую, что отдала ворованную зубочистку на экспертизу — у нее и оснований-то никаких не было, чтоб такую экспертизу запрашивать, и «проба» (зубочистка) была изъята вне всяких процессуальных норм. Нет, Арина просто… создала впечатление. Сказала ничего не значащие слова — пусть сам додумает.

Каменные губы, дрогнув, начали приоткрываться. Жутковатое зрелище. Словно памятник зашевелился. И голос из отверстой щели рта был такой же — глухой, каменный, холодный. Тоже как будто памятник заговорил:

— Что вам от меня нужно?

— От вас? — усмехнулась Арина. — Ничего. Но из-за вас сидит невиновный.

— Поделом, — Кащеев произнес это, как выплюнул. — Он мразь. Если бы Сонька… если бы не он…

Мразь — это у нас, надо понимать, Гулявкин. Если бы, значит, не он…

Безнадежно.

Этот… персонаж действительно считает, что виноват кто-то там. Кто угодно, только не он сам. Он же образцовый, он все всегда правильно делает, это все прочие все портят, ведут себя неправильно, не вписываются в его образцовые представления и требования.

Додумывать Арина не стала. И разговаривать тоже. Незачем. Молча повернулась и зашагала к калитке, щурясь от яркого, совсем уже весеннего солнца.

* * *

Мать, конечно, талдычила ему, что Витенька — нагулянный. Он только отмахивался. Чтобы робкая Сонька… да у нее кишка тонка! На нее если попристальнее поглядеть, все как на духу выложит. Давно бы покаялась.

Только потом, когда… когда все это случилось, он начал материны слова вспоминать чуть не каждый божий день. Может, она знала что-то? Может, он Соньку не довольно допрашивал? Могло это быть? Могло. Зря он от материнских слов отмахивался. Жить с ней — увольте (да и неправильно это, если взрослый мужик при матери живет), но догадки у нее хватает.

Если Витя — чужой, то, значит, все правильно. Значит, высшая справедливость существует. Ничего ведь нет правильного в том, чтоб растить чужое отродье.

Он заглянул в боковую темноватую комнатку, где стояла детская кроватка и рядом — узкий топчан, на котором спала Сонька. Когда в ней возникала надобность, он звал ее к себе. Ненадолго. Женщина должна знать свое место. Но сейчас он заглянул не за этим.

Сонька сидела, сгорбившись, возле колыбели — баюкала Вику.

Вику! В нем опять начала подниматься волна ярости — ему нужен был сын, а эта дура смогла родить только никому не нужную девчонку! Рано он ее в дом пустил, надо было до ночи на коленях у крыльца продержать! Мать все талдычила, что ее вовсе выгнать надо, да чего выгонять, коли другой пока нету? И коли выгонять, то уж с отродьем, зачем ему девчонка? Это мать все воду мутит: подстережет, схватит Вику и — сюда, чтоб Сонька за дверями осталась, чтоб в рыданьях изошла, без ребенка-то.

Мать надо уже окоротить немного, что-то много она себе позволять стала. Как будто ее слова что-то значат. Но получается, что значат? Не нынешний гундеж, а те, давние речи про Витеньку.

Увидев мужа, Сонька моментально вскочила, встала, как положено: руки свободно вниз, голова опущена, но так, чтобы видеть его лицо.

— Говори, ты! — приказал он.

— Что, Серафим Федорыч? Я все сделала, убрала, постирала, помыла… — бессмысленно забормотала она.

— Да плевать, чего ты там помыла! Говори быстро — Витька чей был?

— К-как? — ее голос непристойно сорвался. — Что вы такое…

— Не юли! — оборвал он глупые причитания. — С кем Витьку приспала? Чей он был?

— Да что вы такое… да я никогда…

Он вперился в жену тяжелым немигающим взглядом.

Через недолгое время она обмякла, висящие вдоль тела руки как будто еще вытянулись, плечи опустились, голова поникла… ниже… ниже… и Сонька мягко, как куча тряпья, опустилась на пол.

Дверь он прикрыл аккуратно, не хлопнув — чтобы Вику не разбудить, не хватало ему сейчас еще детских криков! Детских криков…

Сонька так ничего и не сказала… Она бы сказала, если бы… Она никогда не могла вынести его взгляда — ни одна из этих проклятых баб не могла! Но она так ничего и не сказала.

И эта, милицейская, говорила про генетическую экспертизу… Нет! Она всего лишь баба, хоть и напялила на себя властные одежды, она не может знать! Это не может быть правдой!

Но что, если…

Господи! За что?!

Он никогда не молился. Мать — да, молилась. Старательно, истово, как будто работу делала. А он — нет. Бог — если он есть — занят ежеминутно, у него столько забот, что человеку не постичь и не представить. Так должно ли докучать ему молитвами? Что нужно, он и сам знает, он же всеведущий, прямо в душах читает.

Но сейчас он — молился.

Господи, в чем я перед тобой повинен? Все делал, как должно, порядок старался поддерживать и неразумных вразумлять, и если ошибся — где? За какую вину караешь? Если я — Иов, почему… он не знал, как закончить фразу, но продолжал. Господи, скажи, что я все делал правильно!

Господи, скажи, что это неправда!

* * *

Темно.

Ей опять снилась темнота. А потом… крик. Тонкий, пронзительный…

Она не должна видеть этот сон. Серафим Федорович непременно догадается… И тогда… Ох нет, даже думать не хочется… Может, и не догадается? Если глаз не подымать… Он не любит, когда глядишь прямо… Женщина должна делать, что велено, молчать, пока не спросят, и вообще быть тише воды ниже травы. Странно. Вода разве тихая? И трава бывает чуть не выше головы… У бабы Тони в деревне на пустыре за огородами такие заросли, что корова потеряется, не то что человек.

Зачем она думает про это? Ей бы сейчас от счастья плакать — что простил Серафим Федорович. И в дом опять пустил. Хоть Зинаида Серафимовна и пытается ее выгнать, и от Вики отгоняет — а он же защищает ее, Соню! Ее, до смерти перед ним виноватую! Защищает от собственной матери! Та, едва он глянет, сразу затихает. И Вику отдает, и на Соню не кидается. Только зыркнет на прощанье да сплюнет — и уходит к себе. А плевок замыть — невелика работа, пустяк.

Почему же тошно так?

Уехать бы к бабе Тоне… Подниматься раным-раненько, когда от низкого еще солнца тянутся длинные-длинные тени, когда воздух стоит недвижно и кажется — ты один на всей земле. Только ты — и небо над тобой.

Уехать бы… Ну да, прямо в рай земной. Ходить за скотиной, хлюпая кирзачами — в резиновых сапогах слишком холодно, а в другой обуви не пролезешь — по склизкому полу коровника, где дурными голосами орут две тощие козы, да в выгороженном углу недовольно урчит выкармливаемая «к Пасхе» свинья. Если повезет, ходить придется еще и за коровой — ломать голову, хватит ли заготовленного сена до весны, выгадывать копейки, чтоб прикупить комбикорма, без него-то с коровы молока, как с козы… Нет, Соню все эти деревенские труды, в общем, не пугали. Подумаешь, таскать ведра, чтоб огород полить, с колодца, до которого и порожняком-то минут пять топать. Жарко, ноги в теплой пыли утопают, как в самом лучшем ковре, из ведер на них ледяная вода плещется — хорошо! И не страшно, что по нужде приходится в будочку у забора бегать, не страшно, что зимой в щели студеный ветер задувает. Не страшно даже, что мыться в лохани придется — можно ведь и в соседскую баньку напроситься, если сам готов топить да воду носить, в баньке ни один из хозяев не откажет. Вот только…

С огорода и своей скотины — какой-никакой — прокормиться-то вполне можно. Но ведь даже хлеб — или муку — придется покупать, даром-то взять негде. И соль, без которой ни заготовки на зиму сделать, ни даже картошки не сварить, соль хоть и стоит копейки, а все не за так. И обувки с одежками на огороде не растут, и бесплатно их не раздают. А где ж на все это денежек взять? Где заработать? На ферме? Так ближайшая ферма в семи километрах, не находишься, если к утренней дойке в три утра вставать. Нет, некоторые как-то ухитряются заработать. Владька. фельдшерицын сын говорил, что у них расположение удачное, поэтому «сигнал нормальный» и «интернет прямо летает». Владька поэтому и в город не уезжал, чего-то делал в этом интернете, а ему за это денежки платили. Но она-то ведь не умеет ничего — разве что полы мыть или за прилавком стоять, самая немудрящая наука. Магазинчик в баб-Тониной деревеньке один-разъединственный, Зинка-продавщица туда и не подпустит никого. Полы все сами моют, даже фельдшерица, а богатых дачников, как в некоторых других деревнях, у них никогда не водилось, больно добираться неудобно. Может, она, Соня, могла бы чему-нибудь выучиться — на машинке печатать или в интернете чего-нибудь делать. Но в деревне умение печатать без надобности, а интернетной работе как выучиться? У Серафима Федоровича даже компьютера нет. А интернет он и вовсе на дух не переносит, говорит, что там одна грязь, а человек должен себя в чистоте блюсти, особенно женщина, ибо к ней грязь липнет сильнее всего.

Можно бы продать теткину квартиру и жить на эти деньги, но она ведь замужем, значит, деньги общие, а в семье деньгами хозяин распоряжается. Да она даже и не знает, куда Серафим Федорович убрал, как оформили наследство, все документы. И как — продать? Она, Соня, курица безмозглая, ее ведь непременно облапошат. А то и убьют.

Соня выкрутила тряпку, огляделась. Посуда блестела боками на сушилке, от намытых полов пахло свежестью. Вот полы она мыть отлично умеет, Серафим Федорович иногда даже хвалит, говорит, что у нее к этому талант.

Вот только куда ехать с таким «талантом»?

Да и баба Тоня, наверное, уже померла…

* * *

Чудовище, медленно думала Арина. Мне довелось встретить настоящее чудовище. Но я же не святой Георгий с копьем наперевес! Чтобы победить чудовище, надо… что надо? Да кто ж его знает, главное — победить! Потому что чудовища не должны существовать там, где живут люди. Легко сказать — победить…

Правда, после поездки в колонию она почему-то перестала бояться, что Пахомов рассердится на нее за самодеятельность. Ну рассердится и рассердится. Как говорил папин отец, «меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». Кушка — это Арина знала тоже из дедушкиных рассказов — была самой южной точкой Советского Союза. А теперь и Союза нет, и Кушка в другом государстве. Значит, даже и туда не пошлют. Так чего бояться? Сколько еще Гулявкин должен просидеть — ни за что, чисто за дурость свою — пока она тут бояться будет?

От телефонного звонка Арина вздрогнула так, словно ее булавкой ткнули. Но это же не от страха — от неожиданности!

— Вершина! К Пахомову, срочно! — голос Евы в трубке звучал сухо, почти раздраженно.

Вот и ладно, думала Арина, шагая по длинному коридору к приемной, вот и отлично, а то я еще месяц бы с духом собиралась. Но откуда ППШ так быстро узнал о ее поездке в колонию?

Ева, поджав губы, зыркнула в сторону пахомовской двери — заходи, мол, ждет — и покачала головой. Едва заметно, но явно укоризненно.

Пахомов же глядел на Арину не столько сердито, сколько утомленно:

— Вот так ведь и думал: лучше бы никого не посылать в этот чертов телевизор, чем тебя. Но очень уж просили.

— Что-то случилось?

— Случилось! Неделька начинается, лучше не придумаешь. Мать этого телегероя жалобу на тебя в прокуратуру накатала. Пишет, ты у них деньги вымогала, не то засудишь.

— Вот даже как?

— А ты вроде даже и не удивилась. Не говорю уж чтоб расстроилась.

— Я чего-то в этом роде и ожидала. Не убивать же меня, в самом-то деле.

— Вот даже как? — ППШ повторил не только ее реплику, но даже и интонацию.

— Он следил за мной.

— Кащеев? Угрожал? Руки распускал?

— Нет-нет. Только… смотрел. У него взгляд такой, знаете… Помните, мы в школе пушкинский «Анчар» наизусть учили? «Но человека человек послал к анчару властным взглядом, и тот послушно в путь потек». Вот у Кащеева такой же взгляд, чувствуешь себя мелкой козявкой у ног сияющего владыки, все, что велит, сделаешь.

— Гипнотизер, что ли?

— Не то чтобы гипнотизер, но взгляд тяжелый. Почти невыносимый.

— Зачем ты к ним вообще полезла?

— Ну а как еще? Сидит-то невиновный! — воскликнула Арина и уже тише добавила. — Судя по всему. Вот, видите, результаты вскрытия, — она подтолкнула к ППШ прихваченную с собой папочку.

Тот сурово сдвинул брови, но на бумаги взглянул.

— Почему — невиновный?

— Ну как же! — Арина ткнула пальцем в отмеченный Плюшкиным снимок с «небольшой гематомой в области левой скуловой кости». — Вот! Видите? Мальчика ударили, и уж от этого он упал и убился насмерть. А ударили — справа! — торжествующе подытожила она.

— К Плюшкину ходила? — устало вздохнул полковник юстиции.

— Ну ходила, — с некоторым вызовом призналась Арина. — А что, нельзя?

Он неопределенно пожал плечами, изучая снимок.

— Ну «справа» и?

— Так Гулявкин-то — левша! — Арина даже пальцем перед собой потрясла — для убедительности. — Причем не какой-нибудь там амбидекстр, а вполне ярковыраженный левша. Да еще и с правым плечом у него что-то. Это пусть медики определяют, мог он вообще с правой руки ударить или нет.

Пахомов с минуту молча разглядывал Арину, как нечто диковинное.

— С чего взяла, что левша? Ты уж не в колонию ли каталась?

— Ну… — она потупилась.

Суровый ППШ, улыбнувшись, превратился в уютного «Пахомыча»:

— Уволить тебя, что ли? Как спокойно жилось бы.

— И потом, смотрите сами, — продолжала Арина, не обращая внимание на «уволить». Таким голосом об увольнении не предупреждают. — Кащеев за мной следил, мамаша его жалобу накатала. Зачем? Не так уж глобально я их и побеспокоила. А они забеспокоились.

— Испугались, думаешь?

— Похоже на то. Только я не понимаю, чего именно. Хотя если Кащеев явился за своей супругой, когда мальчик был еще жив, это очень многое меняет. Он-то рассказывает, что пришел и обнаружил бездыханное тело сына, а на самом деле?

— Кто сказал, что он раньше пришел?

— Свидетель, Пал Шайдарович.

— Три года спустя? Разве этот… как его…

— Скачко, — подсказала Арина, хотя была уверена: фамилию «летучего» следователя суровый ППШ прекрасно помнит. И цену ему отлично знает. Просто перспектива повесить на родное подразделение очередную проблему его не радует, вот и тянет. А чего тянуть? Ясно же, что Арина, раз уж явилась, не уйдет. Да и проблемы никакой нет, даже наоборот.

— Скачко… — повторил Пахомов. — Он не всех опросил?

Арина неопределенно повела плечом — ну, дескать, выходит, что не всех.

— Ну да, ну да. Свидетель, говоришь? И…

— И. — твердо повторила она. — Вся картина меняется.

Бегло просмотрев протокол допроса Елизаветы Григорьевны Лещенко, Пахомов хмыкнул?

— М-да. Сомнительная история. И что ты хочешь? Возобновить?

Она вздохнула так тяжко, что за пахомовской спиной шевльнулась солнечно-золотистая штора. Или то был сквозняк?

— Не трясись, — буркнул ППШ. — Понимаю. Картину уже представляешь?

Арина покрутила ладонью:

— Приблизительно. Когда Кащеев в этот дом пришел, Витя тогда еще жив был, сидел там играл потихоньку, а эти двое уже в отключке по углам валялись.

— И Кащеев впал в ярость?

— Еще бы! Он даже когда на студии про это рассказывал, хотя три года уже прошло, а он весь прямо кипел… прищурился, глаза сверкают, чуть зубами не скрипит. Сперва он на Гулявкина кинулся — Гулявкин это, кстати, помнит, и даже как мальчик закричал, помнит, хоть и не уверен. Кащеев Гулявкина по голове приложил — каблуком в висок, сам так сказал — и тот, естественно, отключился. Дальше я точно не знаю, но думаю, Кащеев и к Софье в том же остервенении бросился, а мальчишка ринулся мать защищать, ну хотя бы попросить папочку любимого, чтоб мамочку не трогал. А тот уже в раж вошел, отшвырнул пацана, ну и…

— …и тот, падая, об угол приложился, — завершил ее рассуждения Пахомов.

— Ну да, — Арина нетерпеливо мотнула головой. — Может, Кащеев Софью тоже ударил, но она не скажет. Но, может, и нет. А мальчик-то меж тем лежит и не шевелится, тут Кащеев опомнился, давай его поднимать, а он…

— …а он не дышит, — без всякого выражения проговорил ППШ.

Арина вдруг вспомнила, что младшего Пахомова тоже зовут Виктором. Ну да, он давно взрослый, и отец не столько им гордится, сколько стыдится, но ведь когда-то он был маленьким! И она заговорила быстро-быстро:

— Да нет, Пал Шайдарович, нет же, в этом-то все и дело! Это Кащеев так решил, что Витя мертвый. Ну сгоряча. А мальчик ведь еще жив был!

— Жив?! — Пахомов даже в кресле привстал, словно решил, что ослышался.

— Жив, Пал Шайдарович, — подтвердила Арина. — Это не я говорю, это Семен Семеныч говорит. Там следы пепла в бронхах, то есть он дышал еще, когда его в печку совали.

— Так зачем же этот… папаша, — проговорил, как выплюнул, Пахомов, — зачем же он его в печку-то?

— Испугался. Мальчик без сознания, не реагирует, кровь на голове, дыхания, видимо, не слышно — он и решил, что убил. И давай соображать, как вывернуться. Поэтому в печку и засунул. Ведь глупее и придумать нельзя — зачем в печку, неужели не найдут? Он тогда в студии странную фразу сказал, только я сразу не поняла: его спросили, сразу ли он стал сына искать, а он… я, говорит, первым делом в печку заглянул.

— Зачем?

— Вот и я говорю — странно. Ну а дальше он уже сообразил, что пьяные Софья и Гулявкин не свидетели, значит, можно всю историю по-своему рассказать, все на них спихнуть. Тем паче что мамаша ему все уши прожужжала, что Витю Соня на стороне нагуляла.

— Понятно. Мальчишка не внук, а Кащеев сын родной, вот она и кинулась его защищать. Жалобу накатала.

— Может, поэтому, а может, еще как-то. Я не точно пока все представляю, понимаете? И не так уж уверена, что это все кащеевских рук дело.

Откинувшись на спинку кресла, Пахомов пристукнул ладонью по столу:

— Лыко да мочало, начинай сначала?

Но Арина, почти задыхаясь, продолжала:

— Гулявкин этот, ну который сидит, странную фразу сказал: я, говорит, в уголке прикорнул, Сонькин муж меня по голове шандарахнул, я смерть свою увидел. Я спрашиваю, с косой? Он — не знаю, не помню, может, и с косой, я ж отключился, еще малец вроде заорал.

— Там, по-твоему, еще и старуха была?

— Не знаю. Она ведь жалобу пошла писать не сразу. А после того как я в тот дом полезла. Так что один вопрос, кто мальчика отталкивал, а второй вопрос — кто его в печку совал.

— Не вяжется что-то. Дом, как Гулявкина посадили, так пустой и стоит? Почему же Кащеев давно туда не наведался, не забрал то, что его может уличить?

— А если там что-то, что не заберешь? Или даже…

— Что — даже?

— Не знаю, Пал Шайдарович. Что-то не так. Когда он меня в том доме подстерег, он не что-то искать или уничтожать туда пришел, он за мной пришел. Но полноценный обыск делать, конечно, надо.

Лежавший перед Ариной телефон заиграл «Наша служба и опасна и трудна», что означало — звонок рабочий.

— Простите, Пал Шайдарович, надо ответить.

Тот кивнул.

Увидев на дисплее «Борис Ефимыч», Арина тут же переключила аппарат на громкую связь. Что бы ни собирался сообщить кащеевский участковый, пусть Пахомов послушает, чтобы после не пересказывать.

— Арина Марковна? — по кабинету раскатился басок кащеевского участкового.

— Я, Борис Ефимыч. Случилось что?

— Да не особенно. Ты просила за домом брошенным присмотреть. Подожгли его нынче ночью.

— Как — подожгли? — ахнула Арина.

— Да не пугайся, я ж твою просьбу своим, как бы это, тимуровцам передал. Контингент, конечно, тот еще, но глазастые. Так что пожарных мигом вызвали, там толком ничего обгореть и не успело. Я у коллег попросил пару ребят, чтоб посторожили, но это ненадолго. Так что, ежели вам в этом доме что-то надобно, приезжайте с криминалистами, пока эту халупу и впрямь не спалили.

— А кто, Борис Ефимыч? Бомжи набедокурили?

— Вряд ли. Ты ж эту халупу видела? Бомжи туда не суются, в подвалах теплее. Да и бомжей у меня на участке раз, два и обчелся, тут же частный сектор в основном, им негде, и знаю я их всех. А кто поджег, это уж тебе разбираться.

— Это именно поджог был?

— Ну а как еще? Электричества там нет, с чего бы ему гореть, когда еще лед кругом? И загорелось снаружи. Ну и в сенях чуток.

— Спасибо, Борис Ефимыч! Я мигом.

— Лишнего не суетись, — усмехнулся ей вслед Пахомов. — Пусть пожарные дознаватели поработают.

* * *

— И представляешь, они мне говорят, что генетика так быстро не делается! — Арина так экспрессивно взмахнула руками, что пошатнулась, поскользнувшись на скрытой проталиной наледи.

— Зачем тебе генетика? — удивился Денис, подхватывая ее под локоть. — Какая разница, отец этот Кащеев или не отец?

— Да не отцовство! Отцовство-то быстрее, там меньше локусов проверяют. Или еще что-то в этом роде. Но мне-то надо двух близких родственников различить.

— Этого, к которому мы идем, и его мать?

— А ты откуда знаешь?

— В интернете прочитал, — засмеялся Денис. — Откуда, откуда. Поискал в старых базах, Кащеев — это все-таки не Иванов. А он еще и Серафим Федорович. Прикинул по возрасту — вуаля, двадцать пять лет назад рекомый Кащеев жил в двух кварталах от своего нынешнего дома, причем с дамой как раз подходящей ему в мамочки. Да не смотри на меня так, словно я австралийский шпион! Хотелось понять, в какой семейке такое могло вырасти. Но скорее так, на всякий случай. Значит, дом Зинаида Серафимовна не по причине сдвига в мозгах подожгла?

Арина покачала головой:

— На внутренней стороне печного устья нашлись биологические следы. На другой поверхности отпечаток ребра ладони остался бы, а там кирпичный скол, какие уж отпечатки. Но тот, кто мальчика в печку совал, немного собственной кожи там оставил. Можно было полной-то генетикой не заморачиваться: близкие родственники, пол женский, все ясно. Но хочется, чтобы в суде комар носа не подточил, чтоб никакой адвокат не подкопался.

— Кто ж их защищать-то будет, уродов таких?

— Кто-нибудь да будет. Даже у Чикатило был адвокат.

— Знаешь, я одного не понимаю. Дом Зинаида Серафимовна кинулась поджигать, потому что ты ее напугала своим замечанием насчет новых обстоятельств, испугалась она, что там какие-то следы остались. Но почему сразу пожар? Почему она эту печку просто по камешку не разнесла? Или не выкрасила какой-нибудь гадостью? Причем давным-давно.

— Во-первых, всполошилась она только сейчас. Во-вторых, она же не знала, где и какие следы могли остаться. Обливать все сверху донизу хлоркой? Долго и хлопотно. Кстати, может, она про и не знала, что хлорка биологические следы, в смысле ДНК разрушает. Ну и вообще. Огонь — дело быстрое и надежное. Хотя от поджога следов остается тоже немало. Но это ей опять же в голову не пришло. Когда мы с пожарным дознавателем к ней пришли, она нас с лестницы не спустила только потому что дом одноэтажный у нее. А дознаватель газоанализатором тык в куртку, что в сенях висела — ах! От нее бензином разит, мама не горюй! Даже не подумала, что неплохо бы вещички-то выбросить. Образования не хватило тетке.

— Их обоих посадят?

— Без вариантов. Убийство-то случайное вышло. Без умысла то есть. Это да. Но тяжкие телесные и оставление в критической ситуации — это железобетонно. Ну а то, что противоправные действия совершены по отношению к подопечному, то есть малолетнему и зависимому, это отягчающие, без сомнения.

— Зависимому? А с Соней-то теперь что будет? Ну когда и супруга ее досточтимого, и свекровь посадят.

— Что-нибудь да будет. Другие-то как-то выживают. Крыша над головой у нее останется, не пропадет. Уборщицы и санитарки всегда требуются. Ах да, у нее же квартира собственная где-то есть, от тетки досталась, Кащеев на программе говорил, что пришлось других наследников отгонять. Продаст квартиру или жильцов пустит. Проживет.

Дом все так же сиял чисто промытыми стеклами. «Чисто терем», как сказала соседка.

— А почему мать закрыли, а его нет?

— Ну ты сравнил! Она ж поджигательница, лицо гарантированно социально опасное — интересно, кстати, что по ее поводу психиатры скажут. Но суд нам моментально содержание под стражей утвердил. А сам Кащеев… Нет, я могла, конечно, Соне медицинское освидетельствование назначить, но он ведь ее не бьет. А психическое давление социально опасным не считается, и доказать его без Сониных показаний невозможно. Вот и оставили до суда под подпиской о невыезде.

— Ты точно одна к нему хочешь пойти? Потому что хоть опасным и не считается, но…

— Не беспокойся.

— Зачем ты вообще к нему идешь? Вызвала бы к себе на допрос.

— Это не то. На самом деле низачем. В глаза посмотреть.

Арина толкнула калитку и двинулась к веселому чистенькому крылечку.