Заканчивай ты уже эти менуэты, Гарик. Давай по существу дела.
«По существу дела» выяснилось следующее: смерть девушки наступила за пять часов до того, как тело было обнаружено двумя пожилыми любителями скандинавской ходьбы. Причина смерти – так же, как и в предыдущем случае, – странгуляционная асфиксия. Как и в предыдущем случае, девушка была задушена жильной струной (предположительно от альта). О том, что это именно струна и именно жильная, свидетельствуют микрочастицы масла для струн. После обнаружения первой жертвы Пасхаверу пришлось повозиться несколько недель и связаться с несколькими лабораториями, чтобы установить происхождение микрочастиц.
– Теперь, учитывая абсолютную зеркальность первого и второго убийств, дело всяко пойдет бодрее, – вывел в заключение Пасхавер.
– Бодрее? – изумился Брагин.
– Для нас. В том смысле, что убийца консервативен. Ничего нового не изобретает. И, вероятно, использует одну и ту же струну в качестве орудия преступления. Думается мне, даже некий простейший механизм на ее основе.
– Это как?
– Что-то вроде петли с фиксатором.
– Бывают и такие?
– Бывают всякие. Для отлова собак, к примеру.
– Что за… – Брагин поморщился, как от зубной боли.
– Я сказал – к примеру. Не факт. Но от того, кто снимает кожу с лица, чтобы заменить ее восковой маской, всего можно ожидать.
– Кстати, что скажешь про маску?
– То же, что говорил по поводу первой. Они идентичны. Если забыл – могу напомнить. Смесь парафина и технического воска с добавлением небольшого количества красителей. Скорее всего, заливалась разогретой в заранее подготовленную гипсовую форму, для укрепления каркаса использовалось несколько слоев марли. Технология несложная, ее даже младший школьник освоит на раз. Парафин и воск стоят копейки, распространены широко, торгует ими масса компаний. В основном это крупный опт, но можно легко приобрести и в розницу.
– Где?
– Где угодно. Складских точек сотни, если не тысячи. Так что отследить покупателя вряд ли получится. И насчет отпечатков на маске ничего утешительного сказать не могу. Есть смазанные следы с небольшим добавлением талька, что говорит только об осторожности убийцы и больше ни о чем. Он работал в медицинских перчатках.
– Все так безнадежно?
– Узнать бы, под чье конкретно лицо была отлита форма, – вздохнул Пасхавер. – Возможно, тогда все сдвинулось бы с мертвой точки.
– Ты и в прошлый раз это говорил. И не только ты. Вяткин мне этим лицом тоже всю плешь проел. Не допускаешь, что это – всего лишь стилизация?
– Может, стилизация, кто знает. Дальше. Инъекции. Очевидно, делались несколько раз, последняя по времени – незадолго до смерти. Флунитразепам внутривенно, как и в предыдущем случае. Когда ее убивали, жертва была погружена в глубокий сон. Схема та же, что и с первой девушкой. Обе какое-то время были лишены возможности активно двигаться и находились в одном и том же помещении. С бетонным полом. Поскольку на ступнях жертв – частицы бетонной пыли, идентичные по составу. Непереваренные остатки пищи в желудке тоже идентичны как в первом, так и во втором случае. Белое мясо курицы, зеленый салат, черные маслины. Небольшое количество алкоголя в крови.
– Ужин перед смертью?
– С парой бокалов вина.
Пасхавер обошел стол с покоившимся на нем телом и оказался возле второго стола: там, где под простыней лежала только сегодня обретшая имя Ольга Трегубова – хранительница гибискуса и патологическая лгунья.
Бедная девочка.
Две бедные девочки. Совсем скоро судмедэксперт Пасхавер закончит свои выкладки, и обе отправятся в тесные ячейки металлического шкафа. Несправедливый финал для двадцатилетних. Самый несправедливый из всех возможных.
Между тем Пасхавер откинул простыню с ног Ольги Трегубовой и едва ли не ткнул пальцем в чуть заметную полоску вокруг щиколотки.
– Этот след ты уже видел. Точно такой же – у сегодняшней девушки.
– Цепь.
– Я не был бы столь категоричен. Корректнее говорить о кольце, которое было зафиксировано на щиколотке. Но вариант щадящий, если в данном случае может идти речь хоть о каком-то милосердии. На коже я обнаружил несколько микроволокон плюша. Скорее всего, кольцо было металлическим и при этом обернутым в плюшевую ткань. Соскобы кожи я уже отправил в лабораторию, будем ждать результата.
– Какая-то странная конструкция получается, – задумчиво произнес Брагин.
Пасхавер широко улыбнулся, едва ли не до десен обнажив крепкие зубы. Брагину всегда казалось, что зубов у Гарика немного больше, чем положено среднестатистическому обывателю: примерно столько же, сколько бывает зерен в кукурузном початке. Да и сами зубы поразительно на них смахивают – желтоватые и понатыканы очень уж плотно, и стараются выпихнуть друг друга наружу. Оттого и улыбка в исполнении судмедэксперта всегда выглядит несколько инфернальной.
Чеширский кот на самовыгуле.
– Ты меня удивляешь, Валентиныч. Ты когда последний раз в секс-шопе был?
– Не понял?
– Совсем не заглядываешь, что ли? Не следишь за новинками индустрии разврата?
– Да как-то… – Брагин неожиданно смутился. – Не припомню даже. Повода нет.
– Размеренная супружеская жизнь к таким вещам не располагает, понял. Но ты зайди как-нибудь, поинтересуйся. Наручники всякие изучи для любовных утех и прочие приблуды. Там и пух, и перья, и стразы для особо одаренных. Найдется все.
– То есть ты предполагаешь…
– Делаю вашу работу, как обычно. А ты чего сразу раскис? Из-за секс-шопа?
Не раскис и не из-за секс-шопа. Не нужен старшему следователю Сергею Валентиновичу Брагину никакой секс-шоп, его и так на работе имеют. Во все отверстия, как обычно выражается капитан Вяткин. Что же касается их с Катей интимной жизни, то тут Пасхавер прав. С самого начала она не отличалась особой страстностью, а спустя десять лет все свелось к рутинному исполнению супружеских обязанностей. Неукоснительному, если речь заходит о ежемесячном пике фертильности. Ни одна овуляция не должна быть пропущена, пока сохраняется шанс забеременеть. Что бы ни происходило между ними – охлаждение, недопонимание, – в эти священные дни Катя всегда выбрасывает белый флаг; призывает Сергея Валентиновича тем особым, замешенным на химии внутренним зовом, каким наверняка пользуются пчеломатки, и муравьиные королевы, и королевы термитов. Правда, зов периодически слабеет – в тот момент, когда его маленькая жена в очередной раз срывается в пропасть неверия и отчаяния. И тогда место Брагина занимают медицинские центры, монашеские кельи, святые мощи, иконы православных заступниц, шаманские бубны и недельные камлания где-то у подножия горного хребта Какшаал-Тоо.
Масса усилий – и все напрасно. И что-то подсказывает Брагину, что по-другому не будет. Во всяком случае, до тех пор, пока они не перестанут относиться к сексу как к экзамену, который невозможно сдать. Сколько бы переэкзаменовок ни назначалось.
– Кстати, раз уж мы заговорили о сексе…
– Ты заговорил, – осторожно поправил судмедэксперта Брагин.
– Вот что странно. В сексуальный контакт убийца с девушками не вступал. Для подобного рода серий это нехарактерно.
– То, что делает этот подонок, вообще не характерно ни для чего.
– Хочешь об этом поговорить? – Пасхавер посмотрел на Брагина с сочувствием.
– Не хочу, но придется.
– Давай не со мной. Наймите в складчину какого-нибудь спеца по маньякам, пусть он вам все популярно объяснит. А мое дело – экспертиза. Физиологические особенности, причины смерти и все этой смерти сопутствующее. Девушка, убитая в апреле, была девственницей, ты это должен помнить.
– Я помню.
– Сегодняшняя – не была. Но ей вырезали аппендицит. Это – первое. Второе. Полостная операция, связанная с удалением кисты яичника. Операция недавняя, проводилась несколько месяцев назад. Очевидно, потребовалось экстренное хирургическое вмешательство, иначе все ограничилось бы лапароскопией.
– Что-то я про это слышал. Про лапароскопию. – Брагин на секунду задумался. – Это когда проколы и резать не надо. И все отслеживается по видео.
– Ну… В общих чертах. – Пасхавер снова явил Сергею Валентиновичу засевший в деснах кукурузный початок. – Так называемый малоинвазивный метод хирургического лечения. В любой уважающей себя клинике есть и оборудование, и спецы. Это что касается нашего городка и других крупных поселений. Я сказал, что потребовалось экстренное хирургическое вмешательство?
– Вроде да.
– Поправочка. Операция могла быть и плановой, но ее делали в учреждении, где нет соответствующего оборудования. Маленький город, райцентр.
– А это… редкая операция? – поинтересовался Брагин.
Судмедэксперт бросил на Сергея Валентиновича один из своих фирменных взглядов: сам-то понял, что сказал, брателло? Стыдно не знать таких вещей.
– Редкая операция – это пересадка фрагмента черепа на живот. А удаление кисты – сплошь и рядом.
– Сплошь и рядом. – Брагин дернул себя за мочку уха, что означало крайнюю степень разочарования. – Рядовая операция, возможно сделанная в райцентре. Тихвин, Подпорожье, что там еще?
– Что угодно – от Камчатки до Калининграда. Но клиники в Питере и области я бы на всякий случай пробил. Для очистки совести.
– Учту. Что там у нас еще? Бетонная пыль. Встречается повсеместно.
– Увы. – Пасхавер развел руками.
– Флунитразепам. Его отпускают по рецепту?
– Флунитразепам можно легко заказать в интернете, это же не боевое отравляющее вещество последнего поколения. Хотя… и их тоже можно.
– Про технический воск и парафин я вообще молчу.
– И молчи, – подзадорил Брагина судмедэксперт.
– А тебе-то есть еще что сказать?
– Все основное по горячим следам я изложил. Оставшиеся мелкие подробности будут в отчете. Кое-какие детали требуют лабораторного анализа, но это уже по мере поступления.
– Подробности о жертвах, я правильно понимаю?
– Да.
– А об убийце?
– Сам не хочешь рассказать мне об убийце? – неожиданно огрызнулся Пасхавер. – Ты же с этим делом месяц возишься.
Все они возятся, как будто других дел нет. Есть. Текущей работы полно, она стелется сорной травой до горизонта и никуда не девается, прополотое тут же зарастает вновь. И в этом преступном разнотравье чего только ни встретишь, – и тяжелого, и сложного, и муторного; и такого, что в себя потом прийти не можешь, хоть к психологам МЧС на прием записывайся. Так и с делом Альтиста: чем бы ты ни занимался, оно все равно колышется у тебя за спиной зловонной трясиной, нависает, подобно отколовшемуся куску скалы. В каменных складках полно многоножек, мокриц и ящериц, даже не подозревающих, что чертов кусок держится на честном слове и вот-вот упадет. И не куда-нибудь, а на голову Брагина и его начальника В.К. Столтидиса. Вот кто ежедневно всем богам молится о том, чтобы нехорошее дело было как можно быстрее расследовано. А еще лучше, если бы его вовсе не существовало или оно рассосалось бы само собой. А уж предположить, что это – Серия…
Это – Серия.
С появлением горчичного пальто все окончательно встало на свои места. Обрушился наконец нашпигованный ящерицами кусок скалы.
– А что тут рассказывать, – зло бросил Брагин. – Убийца может вылепить маску из воска и сделать внутривенную инъекцию нужного препарата. Он знает, где достать этот препарат… Он располагает временем, чтобы все продумать до мелочей. Он располагает местом, в котором может некоторое время держать жертвы без опасения быть разоблаченным. Он зачем-то скальпирует лица жертв, как будто маски ему недостаточно… С орудием преступления тоже не все ясно. Разве нельзя обойтись инъекцией, если уж ты взял в руки шприц? Зачем все так усложнять?
– Ты у меня спрашиваешь?
– У себя.
– Ну… Отсутствие лица затрудняет опознание. Он делает то, что сделал бы любой на его месте, – заметает следы.
– Еще вчера я думал так же. А сегодня я знаю имя первой жертвы. И есть серьезная вероятность, что убийца сам преподнес его нам. Зачем? Зачем он это сделал?
– Закажем суши, Валентиныч?..
Но вместо суши они заказали жареные лисички и по безалкогольному пиву – в круглосуточной кафешке неподалеку от Бюро. И посидели еще минут сорок за разговором, который никак не касался трупов в прозекторской. Обычный разговор двух усталых мужиков – то ли турменеджеров, то ли таксистов: о планах на лето («надо бы все-таки рвануть туда, где потеплее») и немного о политике и о дерьмовом правительстве, куда без них, сволочей. Потом перешли на частности, и Пасхавер поведал Сергею Валентиновичу, что собирается на следующий год отправить дочь Валюху в Пражский университет, подальше от священных границ Родины. Чтобы не случилось чего.
– Чего?
– Мало ли, – ушел от прямого ответа Пасхавер. – Когда такие страшные дела творятся – призадумаешься.
– Так они везде творятся, страна тут ни при чем. И монстром может оказаться кто угодно. Твой сосед, твой лучший друг.
– Мой друг – это ты. – Судмедэксперт приподнял бокал и посмотрел сквозь него на Брагина.
– Но ведь не лучший?
– Не лучший. Лучший – моя жена. Она, конечно, монстр, но без отягчающих.
Они еще посмеялись над тем фактом, что без отягчающих; снова перескочили на политику – теперь уже международную, гори она огнем. Особенно старался Брагин – только бы не оглядываться на топь позади себя. Только бы не возвращаться к проклятому – зачем убийца сделал это? Зачем всучил им конец нити, которая (при известной старательности Сергея Валентиновича, одержимости капитана Вяткина и норных инстинктах Паши Однолета) может распутать весь клубок? Или это не цельная нить? Так, обрывки разных, произвольно связанных мертвыми узлами, и узлы эти не развязать, хоть ногти ломай, хоть грызи зубами.
По факту – форменное издевательство.
Вряд ли судмедэксперт Игорь Самуилович Пасхавер думал о том же самом: он обладал счастливой способностью отключать голову от работы, едва сдав свой лабораторный ключ. Оно и понятно, бесконечные вскрытия – вещь не умозрительная, если вовремя не абстрагируешься – хана. И все же на прощание Пасхавер позволил себе короткую реплику в пространство:
– Как в кино.
– О чем это ты? – насторожился Брагин.
– Да все о том же. О чем ты мне талдычишь. О том, что убийца какой-то универсальный. И швец, и жнец, и на дуде игрец.
– На альте.
– Один черт. Ходили слухи, что ты консультировал один сериал…
– Не консультировал. Просто дал пару советов.
– И как там история?
– В смысле?
– Сюжет хоть приближен к реальным будням розыска? Или так, из говна и палок слепили?
– Местами приближен, – неожиданно обиделся Брагин.
– Понятно. Слепили, значит. Чтобы было позабористей. В надежде, что зритель-дурак все схавает. И ведь хавает же. Илона, женушка моя драгоценная, – так вообще за милую душу. И даже не подозревает, что для всех этих кинодеятелей главное – бабло распилить.
В общем-то, Гарик Пасхавер, несмотря на еврейскую кровь, в которой по идее должны быть растворены метафизика и известная философичность, – мужик на удивление приземленный. По-шагаловски летать над городом, ухватив Илону под мышки, ему и в голову не придет. Просто мыслит, ясно излагает. Копает от забора до обеда. Но иногда Пасхавера кусает вошь иносказательности, которую он и сам не в состоянии понять, и других ею мучает.
Вот как сейчас.
– Это здесь при чем, Гарик? Кинодеятели, бабло…
– Девушки – вот кто при чем. Преступление на сексуальной почве я еще могу понять. В том смысле, что мы с тобой это видели, и не однажды. А здесь нет сексуальной составляющей, просто содранные лица. Еще и с вами решил поиграть в какую-то странную игру. Сложно, бессмысленно, в реальной жизни – хрен представишь. Неправильная история…
– Как в кино? – вернул Брагин судмедэксперту его же реплику.
– Вот именно. Ты видишь только то, что тебе подсунули в кадре. И версии строишь исходя из этого. А за кадром что-то совсем другое. Совсем.
…Пасхавер давно укатил домой на своем циклопическом «УАЗе-Патриоте» (в народе ходили как минимум три версии его приобретения, одна другой забористее); Пасхавер укатил, а Сергей Валентинович все сидел в машине, раздумывая над его словами. Что-то в них есть, какое-то рациональное зерно. Вопрос лишь в том, когда оно прорастет и прорастет ли вообще. Затем Брагин переключился на сегодняшний – долгий и изматывающий – день. Сутки назад неизвестная ему девушка была еще жива. А спустя несколько часов они уже осматривали ее тело.
Вторая жертва.
И вряд ли маньяк остановится.
А это значит – будет третья. Между первым и вторым преступлением – месяц. Чуть больше. Сколько времени у них в запасе, чтобы предотвратить возможное развитие событий? Нисколько. Пока они могут только следовать за убийцей, надеясь, что он ошибется. Не так, как сегодня. По-настоящему.
Надо ехать домой и покемарить хоть немного.
Но прежде, чем оказаться в собственной квартире, в одном пространстве с неспящей Катей, которая обязательно притворится спящей, Брагин – неожиданно для себя самого – завернул в место, где и бывал-то нечасто, пальцев на руках хватит пересчитать. Причем львиная доля этих визитов относилась к работе: в середине двухтысячных они с Вяткиным расследовали дело об убийстве актера, снимавшегося в гей-порно, и изымали из секс-шопов компакт-диски фильмов с его участием.
В этот, по стечению обстоятельств находившийся не так далеко от его дома, Брагин никогда не заглядывал и даже на неоновую вывеску не обращал особого внимания, хотя проезжал здесь довольно часто, едва ли не каждый день. Справедливости ради, вывеска была неброской, никаких элементов разнузданности не несла и вполне органично вписывалась в конгломерат таких же сдержанных вывесок и табличек. «Нотариус», «Суши-вок», «Парикмахерский рай», «Всё для вейпа», «Всё для домашних любимцев». Но теперь, после разговора с Пасхавером, чертова вывеска сама собой вдруг всплыла в брагинском сознании. И не просто всплыла: она нестерпимо сверкала всеми цветами радуги. Капитан Вяткин отпустил бы по этому поводу какой-нибудь каламбур – непечатный и вполне ожидаемый. Но Вяткина рядом не было, и никого не было – вот и хорошо. Вот и ладушки, прояснить для себя кое-какие подробности относительно секс-наручников Брагину проще без свидетелей.
Магазин назывался «Розовый опоссум», и, чтобы попасть в него, необходимо было войти в арку, облепленную этими самыми вывесками, пройти по нарисованным на асфальте стрелкам через один двор и оказаться во втором. Здесь, в типичном питерском колодце, отделенные от гастрономических и парикмахерских радостей, они и находились, эти парии – всё для вейпа и секс-шоп.
До окончания работы «Розового опоссума» оставалось полчаса.
Первым, кого увидел Брагин, попав вовнутрь, оказался раскормленный сонный Будда – охранник, восседавший у двери. Хлипкий стул под ним едва заметно покачивался, подобно цветку лотоса на воде, но Будду это нисколько не беспокоило. Как не беспокоил антураж небольшого зальчика, выдержанного в красно-черных тонах. Вдоль стен шли застекленные шкафы, а центр зальчика занимал архипелаг из составленных в каре невысоких стеллажей. На стеллажах теснилась книги, журналы и какие-то коробки, к которым Брагин – от греха подальше – решил не присматриваться. Не фокусировать взгляд ни на них, ни на содержимом шкафов. В дальнем углу обнаружилась стойка с возвышающимся над ним компьютером, и к ней-то Брагин и направился. За стойкой сидела (вернее, полулежала в кресле, забросив ноги на стол) молодая девчонка с волосами, выкрашенными в провокационный ярко-розовый цвет.
Смешная. Нет, скорее забавная.
Впрочем, о том, что девушка забавная, Брагин подумал спустя несколько секунд, когда она оторвалась от книги, почти полностью скрывавшей ее лицо. Книга была не толстой, больше похожей на буклет, но молодые девушки и не читают толстых книг.
И они не готовы умереть. Никто не готов, но они – особенно.
Толком рассмотреть обложку Брагин не успел, кажется, там был чей-то обрезанный наполовину силуэт. Мужской. Мужчина в солнцезащитных очках, да. Лысоватый со лба.
– Интересная? – спросил Брагин, скосив глаза на книгу.
– Не оторваться, – ответила девушка. – «СТРАСТЬ: Между черным и белым».
Между черным и белым – розовые волосы. Смешная. Нет, забавная.
– Рекомендуете?
– Годара?
Она улыбнулась, дружелюбно и в то же время снисходительно, как можно улыбаться только в юности, когда знаешь все на свете и все на свете успел испытать. Кроме разве что… каково это – лежать на влажной жирной земле, в пальто, которое тебе немного велико; оно защищает, но и этой защиты ты скоро лишишься – когда к тебе приблизятся незнакомые люди и заглянут в тебя, как в разбитое зеркало, и отшатнутся в ужасе, едва не порезавшись об осколки. А потом, немного придя в себя, вызовут множество других незнакомых людей, и все закончится железным столом и железным ящиком в железном шкафу, и даже пальто у тебя отнимут.
Успокойся уже, Сергей Валентинович. Уймись, а?
– Я вас слушаю.
Только теперь Брагин заметил бейдж на груди девушки:
КИРА
Администратор
Ольга Трегубова была продавцом-консультантом, закрываем тему, мать твою.
У девушки подвижное живое лицо (слава богу – лицо!); не красавица, но что-то в ней есть. Такие нравятся всем без исключения парням, но особенно – затравленным ботанам и отвязным паркурщикам; крайности всегда сходятся – и в предпочтениях тоже. Зеленые прозрачные глаза, вздернутый нос, левая бровь наполовину сбрита. Это не портит девушку, и широкий, почти мужской рот не портит. Но вся прелесть администратора Киры – именно в этой подвижности, мгновенной, почти неуловимой смене настроений. Ей все нравится, и секс-шоп, и ночная работа, и ноги на столе, и Годар, и черное, и белое, и то, что между. Классифицируется как страсть, а там бог ее знает.
– Э… – булькнул Сергей Валентинович.
– Понятно. – Кира улыбнулась еще шире и неожиданно подмигнула Брагину. – Так что вы хотели знать о сексе, но боялись спросить?
– Э…
Да что ж такое-то?
– Вот, держите. – Девушка протянула ему увесистый полноформатный каталог и остро заточенный карандаш. – Ознакомьтесь с ассортиментом и отметьте выбранные позиции. Затем верните каталог мне, и я подберу вам товар. Пойдет?
Брагин кашлянул, прочищая горло, и тихо произнес:
– Интересуют наручники. Но не те, которые на руки… Которые на ноги. Хотелось бы взглянуть.
– Только они интересуют? У нас большая БДСМ-линейка и широко представлены альтернативные практики.
– Давайте ограничимся наручниками.
– Поножи. Это называется поножи.
Кира поднялась с места и, осторожно обойдя Брагина, направилась к ближайшему к стойке стенду. Сергей Валентинович поплелся за ней.
Через несколько мгновений она уже снимала какие-то небольшие коробки.
– Есть варианты в кожзаменителе, есть варианты в коже. Есть комбинированные – кожа-мех, кожа-плюш. Есть фиксаторы в стиле «японский шелк», поводок в комплекте.
– Поводок? – опешил Брагин. – А поводок зачем?
– Элемент ролевой БДСМ-игры. Но собаку выгулять тоже можно.
В глазах девчонки он, безусловно, ближе к выгулу собак, чем к ролевым играм, но не все ли равно, что она думает?
– А есть вот эти самые поножи… из металла?
– Жесткая фиксация?
Теперь она решит, что Брагин какой-то извращенец. Наверняка.
– Что-то вроде. Из металла, но чтобы была опушка или оплетка. Как вы там сказали? Мех, плюш? Это подошло бы.
– Сейчас поищу образцы.
Розоволосая администратор отошла от Брагина, присела на корточки перед нижней секцией шкафа, открыла дверцы и принялась вытряхивать очередную порцию коробок. В этот момент над входной дверью звякнул колокольчик, дверь распахнулась, и на пороге возник молодой человек с картонной упаковкой в руках: два стакана кофе на вынос и что-то еще. Отсюда не разглядеть. Будда-привратник отреагировал на появление парня ровно так, как десять минут назад отреагировал на Сергея Валентиновича. Даже глаз не открыл и не расцепил толстых пальцев, сомкнутых на толстом животе. Парень, напротив, коснулся свободной рукой плеча азиата: «Привет, чувак, вот и я».
Типичный ботан. Хипстерня.
Квинтэссенция хипстерни: аккуратный череп, аккуратная – волосок к волоску – прическа; штаны в облипку, с низкой, прости господи, мотней. Не было дня, чтобы эти чертовы недоштаны не промелькнули где-нибудь поблизости от Брагина, это называется – уличная мода. Зато черная футболка – вне всякой моды, полгорода в таких ходит. И сейчас, и десять, и двадцать лет назад. Футболка самая обычная, да. Если не считать надписи.
WAKE ME UP WHEN THE LIFE ENDS[4].
Брагин не особенно силен в английском, но общий смысл послания понимает: что-то фрондерское и выпендрежное насчет конца жизни, ах ты, сукин сын. Что ты вообще знаешь про конец жизни?
Успокойся уже, Сергей Валентинович. Уймись, а?
Лицо тоже аккуратное, правильное, пропорции соблюдены идеально. Настолько идеально, что если раскладывать физиономию вновь прибывшего на геометрические составляющие, то все квадраты, параллелограммы и треугольники подойдут друг другу идеально, без всяких зазоров. Все с ним хорошо, с лицом, отвернешься и не вспомнишь. А вот очочки приметные: узкие, в тонкой железной оправе, стекла не прозрачные, а какие-то дымчатые, слегка затемненные. Очевидно, у парня проблемы со зрением. А может, и нет, кто этих хипстеров поймет?
Кофе явно предназначался девчонке, но аккуратный парнишка даже не подумал к ней подойти; понимает, что та обслуживает клиента. Вышколенный.
– Вот, посмотрите.
Кира протянула Брагину несколько небольших коробок с прозрачными пластиковыми окошками.
– Можете пока выбрать цвет.
Черный, синий, красный. Розовый, как волосы у девчонки. Пока следователь рассматривал плюшевые кольца с прикрепленными к ним цепочками, Кира успела отойти к стойке, у которой ее уже ждал ботан.
– Привет, Феликс.
– Капучино.
– Спасибо.
Черт бы побрал Пасхавера с его теориями. Черт бы побрал самого Брагина, не должен он рассматривать эту роскошь специфического человеческого общения. А вот, поди ж ты, рассматривает и даже прикидывает, что все пасхаверовские домыслы вполне могли оказаться правдой. И какая-нибудь девчонка в каком-нибудь похожем магазинчике продала Альтисту закамуфлированные плюшем железные кольца, даже не подозревая, для каких целей он их покупает.
Может, так. Может, нет.
Девица и ботан о чем-то тихо разговаривали, – как приятели, а не как влюбленные. Да и приведи очкарик это розовое чудо в семью, его родители вряд ли обрадовались бы такому приобретению. Наверняка и семья хорошая, преподавательско-профессорская, интеллигентные шататели режима. С утра до вечера заседают на фейсбуках, шпыняя власть и проклиная ее в самых красочных причастных оборотах. Зачем им невестка, заведующая резиновыми куклами и фаллоимитаторами? Найди себе другую, сынок, из нашего круга.
Брагин даже пожалел ботана, но ровно до той минуты, пока парень не снял свои узкие дымчатые очки – чтобы протереть их мягкой салфеткой. Не так он прост, этот Феликс. Глаза у Феликса жесткие и холодные, очень цепкие; цвет так сразу не определишь – олово, сталь? Все-таки олово. Вроде бы давно остывшее, но где-то в глубине все еще затухает и никак не может затухнуть огонь.
– Выбрали что-нибудь? – спросила у Брагина Кира.
– Подумаю еще.
– Ага. Хорошо.
– Спокойной ночи.
– И вам.
Молодые люди улыбаются Брагину и тут же забывают о его существовании. На правой руке девчонки (той, в которой зажат стаканчик с кофе) – браслет. Кожаный шнурок, несколько раз обмотанный вокруг запястья, и вместо застежки – изящный латунный якорь с обвивающим его осьминогом.
Занятная штуковина.
2019. ОКТЯБРЬ.
У НОЧИ ТЫСЯЧИ ГЛАЗ/NIGHT HAS A THOUSAND EYES
(1948 г.) 81 мин.
…Надеждам не суждено сбыться.
Не в этот раз.
Придя в себя, я снова вижу Комнату. В ней почти ничего не изменилось, разве что запас галет пополнился. И со мной никаких существенных изменений не произошло, разве что болит голова. Боль неявная, струящаяся – от висков к затылку, – и еще сухость во рту. И металлический привкус, который немедленно хочется чем-то заесть. Галетами.
Не собираюсь прикасаться к ним.
Достаточно того, что ТотКтоЗаДверью прикасался. Был здесь. Пришел вслед за туманом – и… «И» вызывает приступ паники, животный страх накрывает меня, рвет когтями внутренности.
Ничего он не сделал.
Ни с Лорен Бэколл (фотография на месте), ни со мной. Достаточно ощупать себя, чтобы понять это. Джинсы, носки, футболка – вещи, доставшиеся от четверга, нет только куртки и кроссовок. И рюкзака, в котором сложено то, что делает меня мной: паспорт, телефон, планшет, ключи. Мысленно перебирать его содержимое – еще один способ занять истерзанный Комнатой разум. В этом случае рюкзак вырастает до размеров Доломитовых Альп, где я могла бы остаться. Жить с Аттилой или с кем-то другим. Или сама по себе. Работать в сувенирной лавке или в пункте проката горнолыжного снаряжения – разве это не счастье? Разве не счастье – мести волосы в парикмахерском салоне с маленькой табличкой на двери: «Здесь говорят по-русски»? И ждать конца сезона, когда волос на полу станет ощутимо меньше. И сувенирные лавки перестанут ломиться от посетителей, и за снаряжением в пункт проката никто не заглянет.
Самое время для чтения.
Я люблю читать. Это болезненная любовь, почти патологическая. Всю жизнь я хваталась за книги, как утопающий хватается за края полыньи посередине замерзшего озера. Не соленого – самого обыкновенного, каких под Питером миллион: Краснофлотское или там Врёво. Или Вуокса с Гупиярви. Мое собственное Гупиярви не бывает летним – только зимним. Льдистые края полыньи то и дело обламываются и уходят под воду. Туда, где чего только ни скопилось: постмодернистский беллетристический хлам, брошюры, популяризирующие науку; скучный Теккерей, оба Манна – Томас и Генрих, Хантер Томпсон (недооценен как писатель) и Жозе Сарамаго (переоценен). Тысячи имен хранятся в слежавшемся придонном иле моей памяти, тысячи сюжетов. Сюжет с Комнатой, в которой я оказалась, тоже разрабатывался. С разной степенью достоверности и изобретательности, вас бы сюда, писаки, вас бы сюда! Но здесь лишь я, никого другого нет, а когда-то прочитанное или увиденное ничем не может мне помочь. Рецепты по выживанию из брошюр тоже не годятся. Они касаются тайги, пустынь (включая арктическую и антарктическую), а еще ситуаций, когда на тебя упала железобетонная балка во время землетрясения. Травмы конечностей, черепа и позвоночника, синдром длительного сдавления – вот что за этим следует. Непрекращающаяся боль, к которой трудно приспособиться.
Я бы приспособилась.
К любому виду травм, который оставляет шансы на жизнь, оставляет надежду. Но я безнадежно заперта в Комнате и понятия не имею, почему я здесь, зачем. Похищение ради выкупа? Вот только кто будет платить за нищебродку с зарплатой в тридцать пять тысяч, из которых двадцатка уходит на съемную квартиру? Есть еще премии и процент от продаж, они исправно откладываются на путешествия – бюджетные перелеты и хостелы, – но слишком малы, чтобы заинтересовать ТогоКтоЗаДверью. И моя заполошная маман, с которой мы целый год в ссоре, вряд ли представляет целевую аудиторию для похитителей. Все, что у нее есть, – двухкомнатная хрущоба в Северодвинске, даже сейчас я не хотела бы в ней оказаться…
Я хотела бы в ней оказаться. Больше всего на свете.
Море в окне, что может быть прекраснее?
Само окно.
Можно распахнуть его настежь, а можно не распахивать, украсить наклейками: рождественские олени и колокольчики, а еще снеговик в красном шарфе. С надписью на круглом облачке, вылетающем изо рта, «Oh, shit!».
О, дерьмо.
Вот дерьмо. Дерьмо, дерьмо!.. Когда я выхожу из оцепенения, то думаю именно так. Это полные злого отчаяния мысли; почему я не осталась в Северодвинске? В компании со снеговиком и рождественскими оленями, лучше вернуться к рюкзаку. Паспорт, телефон, планшет, ключи. Два маленьких пакетика корма для Шошо, которыми я разжилась в ближайшем к «Опоссуму» супермаркете. Акционный товар, «Не для продажи». Я хорошо помню парня, который раздавал пакетики: долговязый, с бледным узким лицом. Впалые щеки украшены клочками темного пуха, следы от подсохших фурункулов на лбу. Мог бы он оказаться ТемКтоЗаДверью?
Вряд ли. Его даже посетителем «Розового опоссума» не представишь: слишком застенчив пух на его щеках. Слишком невесом. И выглядел парень затравленным: очевидно, обращение к посетителям супермаркета доставляло ему дискомфорт. Фурункулы, опять же. Прямо жалко его.
Себя пожалей.
Успею еще. Или нет? Смерть двадцатитрехлетней девушки (если, конечно, она не страдает каким-нибудь серьезным заболеванием и давно перебралась в хоспис) – всегда неожиданность. Нежданчик, как говорит Дашка. Вот тебе и нежданчик прилетел. Самое время по-идиотски расхохотаться, но вместо этого я по-идиотски кричу что-то несвязное. Что-то настолько несусветное и таким диким истошным голосом, что стыжусь сама себя. Оттого и закрываю уши ладонями. ТотКтоЗаДверью – он наблюдает за мной или нет? Как я корчусь здесь в муках, сплю или сижу в углу кровати, вжавшись в колени подбородком. Как дергаю за поводок, который ограничивает свободу передвижения даже по такому небольшому пространству. Вроде бы простая конструкция, но все в ней продумано до мелочей. Железное кольцо, обхватывающее щиколотку, обернуто мягким плюшем, чтобы не натирать кожу. В детстве у меня была шуба из такого плюша, а еще я помню плюшевую шляпу маман. Широкополую и развесистую – собственных кройки и шитья. Маман прогуливалась в ней по магазинам вдоль Приморского бульвара, а потом сворачивала на улицу Макаренко и тащила меня за собой. Ненавижу свое детство. Свою жизнь, пойманную в железное кольцо. В одном месте под плюшем прощупывается замок – наверняка незатейливый; примерно такой, каким украшены секс-наручники в «Опоссуме». Они тоже бывают плюшевыми, всякие там Love to Love ATTACH ME, – и хорошо раскупаются мужичками за сорокет. А то и за полтос – для своих молодых тупорылых подружек. Моя парфюмерная Дашка – как раз из подружек, два месяца назад она обзавелась папиком. Приземистый лысеющий папик имеет одно неоспоримое преимущество перед любым секс-символом из рекламы бритвенных станков: он богат. Не баснословно, иначе не поперся бы в Дашкин магазин выбирать духи для жены на ее столетний юбилей, поручил бы это специально обученному человеку из ближнего круга. Или телохранителю. Но у папика нет телохранителей, только должность в какой-то спецструктуре околотаможни, довольно хлебная. Он уже успел пообещать Дашке две недели в Доминикане и даже показательно свозил в приграничную финскую Иматру, в гостиницу при аквапарке. Перед поездкой Дашка забегала ко мне за духами с феромонами, но на попытки втюхать ей секс-игрушки ответила отказом, даже в лице переменилась. Папик – человек старой закалки, традиционалист, а не какой-нибудь извращенец. Ну, конечно, только я могла вляпаться в извращенца. Иначе не было бы Комнаты. Короткого поводка, к которому я пристегнута. Кольца на щиколотке. Если это не реалити-шоу, в котором я ни с того ни с сего оказалась…
Это не реалити-шоу.
И не надейся — стрекочет дельфин здравого смысла. Я уже знаю, что последует дальше: желудочный спазм, приступ тошноты и желание разбить голову о стену. ТотКтоЗаДверью – не обязательно извращенец. У сажающих двадцатитрехлетних девушек на цепь есть и другие определения. Маньяк. Серийный убийца. В кино определения всегда озвучивает небритый коп с красными от усталости глазами. С грязными волосами, в грязной рубашке с залоснившимися манжетами. Кто-то вроде Брэда Питта. Или Мэттью Макконахи, раньше (до Четверга, в прошлой жизни) я не пропускала сериалы, где никто не остается в безопасности. Кроме меня и Шошо – по ту сторону экрана.
Теперь я – по эту.
Где никому не спастись. Учитывая, что все в Комнате выверено до последнего сантиметра. Обустроено с убийственной методичностью и вниманием к самым крошечным деталям. Туалетная бумага, два рулона которой стоят на бачке, – она с запахом лаванды, из дорогих. Ненавижу отдушки для задницы, лаванду – особенно. ТотКтоЗаДверью ничего не знает обо мне. Кроме того, что можно почерпнуть в обычном паспорте: в нем значится старый домашний адрес в Северодвинске – с маман, но без Шошо. В нем значатся имя, год и месяц рождения и еще какие-то несущественные мелочи. Заставка на смартфоне тоже не прибавит знаний, хотя – по невероятной иронии судьбы – на ней изображен злодей Джокер. Не тот, который Джек Николсон, а тот, который Хит Леджер, из «Темного рыцаря». На заставке ужасная, кровавая улыбка Джокера пробивается сквозь туман – полускрытая такой же кровавой надписью:
WHY SO SERIOUS?
Почему так серьезно, мать твою.
Потому что.
ТотКтоЗаДверью – еще хуже, чем Джокер, много-много хуже. Но вряд ли похож на него: ни в одном магазине такому инфернальному типу не продали бы туалетную бумагу. Ничего бы не продали. Но туалетная бумага – вот она. И галеты. И бутылка с водой. ТотКтоЗаДверью спокойно расхаживает по супермаркетам, бросает покупки в тележку, улыбается кассиршам – не кровавой, а самой обычной улыбкой. Протягивает им скидочную карту, наличные или кредитку. И, оплатив счет, уходит прочь. И кассирши не глядят ему вслед, и в страшном сне им не может привидеться, кто он на самом деле.
Это я – в страшном сне.
Все попытки проснуться – тщетны. Как тщетны усилия представить ТогоКтоЗаДверью. Он точно не Джокер, тогда какой он? Не имеет значения. Для меня, приговоренной к Комнате. Но для него, очевидно, все по-другому. Иначе он не пускал бы впереди себя змеиный туман. Для чего он это делает? Чтобы я не увидела его лицо! Об этом сообщает мне дельфин здравого смысла. Напоследок, прежде чем скрыться в бездне. Я не раздумывая отправилась бы за ним, бросилась бы в эту бездну – так глубоко, насколько позволит это проклятое кольцо на ноге.
Насколько?
Мама. Мамочка, мамочка, моя мамочка. Пожалуйста, пожалуйста! Забери меня отсюда…
2019. ИЮЛЬ.
СТАВКИ НА ЗАВТРА/ODDS AGAINST TOMORROW
(1959 г.) 96 мин.
…Спустя полтора месяца после ночного разговора Брагина с судмедэкспертом Пасхавером в группе появилась Джанго.
К тому времени была установлена личность второй жертвы и найдена третья, которая так и осталась неопознанной. В остальном все было как обычно. Чисто вымытые волосы, восковая маска, пальто. На этот раз – из легкой джинсовой ткани, с множеством накладных карманов самых разных размеров, пóлы разной длины, необработанные швы.
Девушку же, чье тело было извлечено из «горчичника», звали Аяна Уласова, и с Ольгой Трегубовой ее связывали только смерть и вытащенный из подкладки счет-извещение. Во всем остальном судьбы девушек разительно отличались друг от друга. «Два мира, два Шапиро», – как грустно пошутил все тот же Пасхавер.
Из родственников у Трегубовой имелись только тетка, уехавшая на север, и старший брат, который давно не поддерживал отношений с сестрой. Камнем преткновения оказалась череповецкая квартира их матери, родной сестры Оксаны Якубиной. Они так и не сумели поделить ее – в основном из-за жены брата, ушлой гиенистой бабенки, и Ольге пришлось уехать в Питер. Себе на погибель. Аяна Уласова была единственной дочерью обеспеченных родителей, правда давно живущих в Австрии, в маленьком городке с видом на Альпы.
– Объяснишь мне, почему она вернулась в Россию? – все спрашивал у Брагина капитан Вяткин. – Ведь могла бы где угодно заякориться, учитывая размер кошелька ее папаши.
– Объяснишь мне, почему ее никто не хватился? – отвечал вопросом на вопрос Сергей Валентинович. – Полторы тысячи подписчиков в Инстаграме, тысяча сто – на Ютьюбе. И хоть бы кто-нибудь для хохмы поинтересовался, куда подевалась девчонка.
– Да вообще трындец, – подвел итог короткой дискуссии Вяткин. – Видно, и впрямь последние времена наступают.
Воистину последние, если питерскую группу приходится усиливать варягами, выписанными из Москвы. Не идиотизм ли?
Как будто в Питере своих спецов нет.
– Такого уровня – нет, – заверил Брагина его непосредственный начальник В.К. Столтидис, – она одна из лучших. Выгребать надо, Сережа, из этого дела. И чем скорее, тем лучше, – заключил В.К. – Сам понимаешь.
Чего уж тут не понять – с третьим-то трупом на руках.
Джанго (в миру – Елена Викторовна Джангирова) была психологом и полицейским профайлером по совместительству. Сергей Валентинович ничего против психологов не имел, хотя не все новомодные дисциплины считал так уж необходимыми. Профайлер, к примеру, ужом заползший в русский сыск, вот куда его присобачить? Хотя слово, несомненно, броское и неплохо смотрелось бы в названии лихого сериала – как водится, западного. А так – муть какая-то. И вообще… Хороший следак и хороший опер – сами себе и психологи, и профайлеры, и черт в ступе.
Впрочем, по ходу дела выяснилось, что тридцатипятилетняя Елена Викторовна и есть тот самый черт в ступе. И разудалую кличку Джанго (стараниями все того же Паши Однолета) получила вполне ожидаемо. С места в карьер она успела прочесть всем заинтересованным лицам несколько лекций по психологии серийных убийц, а еще – вступила в открытую конфронтацию с Вяткиным. Вернее, это капитан объявил ей войну – как водится в таких случаях, изматывающе-позиционную. У Вяткина имелись свои причины ненавидеть психологов, а Джанго была концентрированным их воплощением, опять же – почти киношным. По повадкам, манере общения и подходу к собеседнику. Совершенно энтомологическому, на взгляд Сергея Валентиновича, из серии «выбери момент и наколи визави на булавку». Очевидно, Вяткин ощущал сходные с Брагиным чувства, вот и недолюбливал Джанго.
Э, нет. Ненавидел, так будет вернее.
Но ненависть эта была смешная и какая-то детская. С едва прорезавшимися – и оттого мягкими – молочными зубами. Куснуть ими как следует не получается – шкура у Джанго дубленая. Да и ее собственные клыки не чета вяткинским. Джанго могла играючи, секунд за тридцать, загрызть капитана, размазать по стене: пара-тройка иронических, саркастических и просто провокационных реплик – и все, дело сделано, этот Вяткин сломался, несите следующего.
Но Вяткин не ломался, поскольку механизм, заключенный в нем, был простейшим – в противовес тонким настройкам Джанго. По этой причине все выпущенные ею стрелы ни разу не достигли цели: капитан не оценил по достоинству интеллект московской психологической богини. Не смог, а может, просто не захотел. Оказался глух к словесным экзерсисам.
На каком вообще языке разговаривает эта сучка?
Трудности перевода, угу.
Которые, по большому счету, не пугали только одного человека – Пашу Однолета. До появления Елены Викторовны Джангировой он заглядывал в рот исключительно капитану Вяткину, своему учителю и наставнику, крестному отцу в профессии. А вот поди ж ты, явилась сучка – и все порушила.
Паше нравилась Джанго. Она понравилась ему с самой первой встречи; с того момента, как была представлена группе непосредственным начальником Брагина В.К. Столтидисом. Брагин хорошо помнил первую Пашину реакцию на московского суперпсихолога Джангирову: лицо опера вспыхнуло и пошло красными пятнами, нижняя челюсть отвисла, а глаза, поначалу едва не выкатившиеся из орбит, сощурились и превратились в щелки. Как будто лейтенанту Однолету было больно смотреть на ослепительно-яркий свет, исходящий от пока еще неизвестного ему божества. Какой именно культ представляет божество, Паша знать не знал, но уже готов был записаться в его адепты.
Вечно с ним так.
Однолет – толковый опер, нетривиально мыслящий и хваткий, с повадками хорошо обученной норной собаки. «Вижу цель – не вижу препятствий» – это как раз про него. Но все эти качества проявлялись исключительно в работе, а в частной жизни применения себе не находили. Убери профессиональную составляющую – и что останется от Паши Однолета? Неуверенный в себе молодой человек, застенчивый и нежный; мягкий как воск. А местами (там, где на интеллектуальных пустошах цветут рэп-баттлы и арт-хаусы) – даже глуповатый. Словом, именно тот типаж, который на дух не выносят современные девушки, не в меру независимые и самодостаточные. «Не в меру» – на взгляд Брагина, конечно. И еще нескольких, солидарных с ним, старых козлов вроде Вяткина. Хотя Вяткин выражается радикальнее: феминистки херовы. И Джанго – типичная феминистка: все в ней – от повадок до манеры общения с коллегами-мужчинами – вопиет об этом. Так что несчастному Паше, если учесть еще и разницу в возрасте, вообще ничего не светило. Кроме разве что быть раздавленным катком всепоглощающей Джанго-иронии. Вяткин предрек эту катастрофу еще в первый день знакомства Джангировой с Однолетом – а она все не случалась и не случалась. Каток явно пробуксовывал. Отчасти потому, подозревал Брагин, что Паша отнесся к теориям Джанго не просто с почтением. Он, единственный из всех, стал их фанатичным сторонником. И что бы ни лила ему в уши спец по маньякам – все воспринималось на ура.
Сам Брагин был далек и от вяткинской ненависти, и от Пашиного поклонения, но воспринял появление нового члена команды с энтузиазмом – а ну как Джанго нащупает что-то такое, что недоступно обычным работникам правоохранительных органов? Пусть и на уровне теории, а уж следственная группа попытается воплотить теорию в жизнь.
Вдруг что-то прояснится?
Но ничего так и не прояснилось, не помогли ни теория, ни бесконечные выезды в поля. А ведь уже были опрошены десятки, если не сотни людей и проведены консультации с целым рядом специалистов. И в героях на сегодняшний день ходили только Гарик Пасхавер и эксперт-криминалист Ряпич. Они-то, в отличие от остальных, извлекли максимум из того скудного материала, который попал им в руки. Особенно злился по этому поводу неистовый Вяткин, всячески намекая на то, что последние достижения науки делают работу экспертов чем-то вроде увеселительной прогулки на яхте вдоль берегов Французской Ривьеры. Отправил данные на обработку в лабораторию, и знай сиди себе в шезлонге на корме, поплевывай да потягивай свой мартини. А вот у оперов не получается присоединиться к этому празднику жизни от слова «совсем». У них, бедолаг, не Ривьера, а непролазные болота в пойме реки Васюган. И в болотах этих остается только стоять раком в мутной жиже и наобум нашаривать руками версии.
Без всякой надежды на успех.
Брагин ценил соленую вяткинскую образность, но тут вынужден был признать: капитан перегибает палку – и сильно. Впрочем, Гриша и сам понимал, что не прав, и потому недовольство высказывал тихо, трагическим шепотом. Да и недоволен он был прежде всего собой. Все остальное – производные от его самоедства. А не жрать себя не получается: каждая новая улика, которая в любом другом деле могла бы стать прорывом, лишь приводит следствие к очередному логическому тупику.
Но это логика следствия, которое вот уже несколько месяцев остается в дураках, и Альтисту совершенно необязательно о ней заботиться. Он заботится о своей собственной. И, с его точки зрения, эта логика наверняка безупречна и вполне себе объясняет странность, которую заметили все – и почти сразу, – но никто так и не смог объяснить, чем она вызвана.
Хотя предположения были самые разные, да.
Теперь Брагин хотел выслушать предположения Джанго.
Лучшим местом для подобной беседы стал бы кабинет, где группа Брагина еженедельно проводила мозговой штурм – со всеми выкладками, фотографиями и наглядными схемами. Но Джанго выбрала небольшую кофейню возле «Европа-Сити» – пафосного жилого комплекса, в котором она снимала квартиру. Не ведомственную – ведомству такую не потянуть, а уж об отдельно взятом госслужащем Брагине и говорить не приходится. Зато Елене Викторовне Джангировой – в самый раз.
Кофейня называлась «Забыли сахар».
– Вы не против? – догадалась спросить Джанго, когда они уже уселись за столик у окна. – Обычно я здесь завтракаю. Вегетарианская кухня, низкокалорийные десерты. Милое место.
«Милое место» нисколько не вдохновило Брагина. Все здесь было устроено с претензией на минималистический скандинавский стиль: конусовидные железные лампы, свисающие с потолка, легкие столы (даже локти на такие лишний раз не поставишь) и пластиковые стулья разной модификации, оптом закупленные в «Икее». Хорошо еще, что Джанго не поволокла его к высоким барным – их Брагин терпеть не мог: сидишь, как птица на жердочке, и зад то и дело норовит сползти. Народу в кафе было немного, в основном молодняк. Влюбленные парочки, несколько серьезных молодых людей с ноутбуками и несколько девичьих компаний. Брагин вдруг подумал, что Ольга Трегубова, Аяна Уласова и та неизвестная девушка тоже могли проводить время в таких вот компаниях. И наверняка проводили. Громко смеялись, обсуждали парней или что-нибудь более серьезное вроде покупки кроссовок, обменивались фотографиями в вайбере или вотсапе.
Где в это время был Альтист?
Сидел с ноутбуком через пару столов или просто пил кофе?
– Нет.
– Что? – не понял Брагин.
– Вы слишком часто рефлексируете, это мешает делу.
Да пошла ты.
– Вот сейчас. Думаете об этих девушках. – Джанго не спрашивала – утверждала. – Думаете, что они вот так же могли сидеть в кафе. В компании других, которым чуть больше повезло.
Чуть больше повезло. Так это называется. Так это называют. Московские психологини с апломбом и железобетонной уверенностью, что питерским недотепам можно доверить только дела о краже носков в общественной бане. А туда, где все построено на психологии, пусть и извращенной, им лучше не соваться. Брагин неожиданно разозлился на свою новую коллегу – впервые за их недолгое знакомство. Хотя обычно не питал враждебности к хорошеньким женщинам, что бы они ни отчебучивали. А Джанго была хорошенькая. Или даже красивая – светловолосая, светлоглазая, с тонко прописанными чертами лица. Похожа на актрису, которые обычно играют подружек главных героев в голливудских блокбастерах. Стрелять с двух рук они не умеют, но обладают чувством юмора и иногда выдают симпатичные шутки.
Запоминающиеся.
– Молодые девушки всегда сидят в кафе с подружками. Не могут не сидеть. Так они устроены.
– Девушки устроены по-разному, – сказала Джанго. – Я вот терпеть не могла все эти компании. И потом… Мы ничего не знаем о третьей жертве. Но у первых двух были явные проблемы с общением.
– У вас тоже? – не удержался Брагин. Надо же хоть чем-то ответить на высокомерное обвинение в рефлексии.
– Конечно. Синдром одиночки – мой первый диагноз. Полуофициальный.
Откинувшись на спинку стула, Джанго рассмеялась.
– Есть будете?
– На работе перекусил, – соврал Брагин.
Она помахала рукой официантке: «готова сделать заказ», и уже через пять минут (надо отдать должное «Сахару», здесь обслуживали довольно быстро) перед ней стояли крохотные миски с невнятными хлопьями, крохотные стеклянные стаканчики с застывшим десертом и блюдца с разноцветными круглыми шариками в обсыпке, похожими на тефтельки. Джанго взяла одну из тефтелек и, прежде чем отправить в рот, повертела в пальцах: