Государь император изволил повелеть мне объявить Вам, милостивый государь, что он с большим удовольствием читал Шестую главу Евгения Онегина. Что же касается до стихотворения Вашего под заглавием «Друзьям», то его величество совершенно доволен им, но не желает, чтобы оно было напечатано.

Никто из жильцов не вышел посмотреть, что случилось на лестнице, избавив Иону от необходимости объясняться. Усталый и выжатый как лимон, он вернулся к двери квартиры, запер ее и начал спускаться. На этот раз осторожнее. Спуск дался труднее, чем подъем, Иона снова едва не упал, когда костыль запутался в ветхом ковре, отчего с ножки соскочила резиновая накладка. Пришлось забивать ее на место, челюсти опять свело от боли в колене, после чего он продолжил спуск.

Он никого не встретил по пути, хотя на третьем этаже тихий скрип и щелчок закрываемого замка указали на присутствие прежнего безмолвного наблюдателя. Может, именно его он слышал, когда тот подкрался к двери квартирки, устало подумал Иона. Сосед, которому захотелось узнать, что происходит на лестнице.

Просто прелесть. Вроде бы угодил, а печатать нельзя. Почему? А потому что стишок, начатый за здравие, кончается за упокой:

В ту же секунду это показалось куда правдоподобнее, чем появление Оуэна Стокса.

Льстец скажет: презирай народ,

Когда Иона доковылял до первого этажа, он устал до предела. Руки болели от костылей, а в колене стреляло болью. Мысль о необходимости звонить Флетчеру, когда он доберется до машины, подавляла еще сильнее. Открыв входную дверь, Иона начал спускаться по ступенькам, но вдруг заметил, что на дорожке кто-то стоит.

Глуши природы голос нежный.

– Далеко собрались? – спросила Беннет.

Он скажет: просвещенья плод —

Разврат и некий дух мятежный.

Глава 22

Беда стране, где раб и льстец

Если разработчики преследовали цель подавить у входящего всякую волю к сопротивлению, то допросная являла собой торжество архитектурного дизайна. Висящая на потолке люминесцентная лампа отбрасывала резкий свет, делающий помещение еще более безжизненным, и издавала гул неустанно бьющегося в ловушке насекомого. Стены выкрасили в бледно-серый цвет, металлические ножки обшарпанного стола намертво привинтили к полу. Стул, на котором сидел Иона, изготовили из формованного пластика, но создавалось впечатление, что он не соответствует контурам человеческого тела. Через двадцать минут Иона почувствовал, как у него затекли ноги и начало ломить поясницу. Томясь ожиданием, он время от времени вытягивал ступни и голени, но в остальном пытался не обращать внимания на дискомфорт. Подобные комнаты он знал очень хорошо. За время службы в полиции Ионе довелось побывать в десятках таких допросных.

Одни приближены к престолу,

Вот только по другую сторону стола.

А небом избранный певец

В участок его доставили два констебля в форме, прибывшие, когда улица рядом с домом, где находилась съемная квартирка, стала наполняться полицейскими машинами. Они не обращали на него внимания, сидели впереди и обменивались отрывочными фразами, пока он в одиночестве трясся на заднем сиденье. Его охватило невыносимое чувство: сейчас карательная машина стала его противником. В участке его провели в допросную и там оставили. Время, казалось, почти остановилось, и Иона испытал нечто похожее на облегчение, когда в дверь наконец-то вошел Флетчер. Он выглядел усталым, его мешковатая одежда вся покрылась складками, а обычно натянутая синевато-серая кожа на лице побледнела и висела мешочками. За ним появилась Беннет и плотно закрыла дверь. Они устроились на стульях по ту сторону стола. После формальностей установления личности для протокола инспектор молча просмотрел на Иону, выдержал долгую паузу и заговорил:

Молчит, потупя очи долу.

– Как долго вы служите в полиции?

Написанный зимой 1827-го, опубликованный через 30 лет (при Александре II в 1857-м), стишок этот содержал ещё и дерзкий ответ царю и генералу.

– Вам это известно.

Бенкендорф — Пушкину

– Напомните.

23 декабря 1826

– Шестнадцать лет.

– Шестнадцать лет, – эхом отозвался Флетчер. – Достаточно для того, чтобы знать: на месте преступления следить нельзя. Хотя это вошло у вас в привычку, не так ли?

– Я не знал, что там место преступления, пока туда не приехал. И я старался ничего не трогать голыми руками.

Государь император с удовольствием изволил читать рассуждения Ваши о народном воспитании. Его величество при сём заметить изволил, что принятое Вами правило будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, — есть правило опасное для общего спокойствия, завлекшее Вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей.

– Вам вообще не стоило ничего трогать.

Иона не нашел что возразить. Хуже всего оказалось понимание, что он сам накликал неприятности. Иона понадеялся, что Флетчер и Беннет не видели, как он приехал к Мари одновременно с их отъездом, однако они, конечно же, его заметили. Инспектор велел Беннет высадить его у ближайшей станции метро, а потом вернулся и стал ждать у дома Мари. Когда Иона двинулся вслед за Диланом, он так старался не упустить из виду серебристый «Воксхолл», что ему и в голову не пришло, что за ним тоже могут следить.

Шок от внезапно появления Беннет у подъезда сменился осознанием, в какой он попал переплет. И злобой на собственную глупость. Он-то надеялся, что известия о снятой Гевином квартирке и деньгах автоматически снимут всякие нарекания насчет того, что ему изначально не следовало там находиться. А теперь, вместо того чтобы добровольно сообщить информацию, Иона попался при попытке скрыться, что совершенно меняло его положение.

Нравственность, прилежное служение, усердие — предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному. На сих-то началах должно быть основано благонаправленное воспитание.

Флетчер внимательно разглядывал сидевшего по ту сторону стола Иону.

– Квартиру снимал некто назвавшийся Ричардом Кингом. Вам это имя что-нибудь говорит?

Во-первых, всё очень правильно; и по телевизору это говорят, и депутаты в Думе это пишут слово в слово. Во-вторых, перечитайте-ка теперь две последние строфы стансов: приближенный к престолу льстец убеждает императора, что просвещение плодит разврат и мятежников. Вы, что ли, думаете, льстецы и царь не поняли, что получили ответ, похожий на пощёчину?

Иона покачал головой:

– Нет. Я же сказал, что ничего не знал об этой квартире.

Значит, прав был Автор, не упоминая в «Онегине» политику и тайную полицию. Погубил бы любимое сочинение.

– Домовладелец показал, что Кинг заплатил за полгода вперед, – продолжал Флетчер, словно не услышав ответа. – Наличными на месте плюс солидный залог. Домовладелец не спросил ни паспорт, ни водительские права на основании того, что перед ним положили толстую пачку наличных, однако данное им описание совпадает с приметами Маккинни, к тому же он опознал его по фотографии. Сын Маккинни признался в краже отцовских ключей и продаже лэптопа из этой квартиры. Это произошло до того, как он обнаружил деньги и начал ими пользоваться.

...В 1828-м Блистательная Порта в нарушение Аккерманской конвенции закрыла для нас пролив Босфор. Понятное дело — началась Русско-турецкая война. Пушкин попросился на фронт.

– А как насчет лэптопа? Вы его обнаружили? – спросил Иона.

Бенкендорф — Пушкину

– Вопрос подходит под ответ «не ваше дело». Однако нет, не обнаружили. Думаю, можно с уверенностью сказать, что он исчез навсегда.

20 апреля 1828. Петербург

Сюрпризом для Ионы это не стало, но потеря по-прежнему горько разочаровывала. Если Гевин обладал дополнительной информацией об Оуэне Стоксе, существовала вероятность, что он хранил ее в резервном лэптопе в квартирке.

– На чердаке нашли без малого семьсот сорок тысяч фунтов, – продолжал Флетчер. – Малое в данном случае означает примерно пять тысяч, которые прикарманил мальчишка. Почти четверть миллиона не новыми купюрами. Есть предположения, как Маккинни обзавелся таким количеством наличных?

– Понятия не имею.

Я докладывал государю императору о желании Вашем, милостивый государь, участвовать в начинающихся против турок военных действиях; его императорское величество, приняв весьма благосклонно готовность Вашу быть полезным в службе его, высочайше повелеть мне изволил уведомить Вас, что он не может Вас определить в армии, поелику все места в оной заняты.

– Ладно, спрошу иначе. Как вы думаете, он получил деньги законным путем? Возможно, взял кредит в банке? Или, может, экономил на всем и вся?

Иона хотел бы ответить, что не знает, но слова застряли в его горле:

Такое же прошение подавал Вяземский и получил почти точно такой же отказ. Князю граф написал всё ж таки более особенно-благосклонно.

– Нет.

Даже в армию нельзя?! Нет мест? Но ведь на войне каждый день освобождаются места. Похоже, отказ взбесил Пушкина. На следующий день он послал графу письмо, где чрезвычайная вежливость почему-то выглядит очередной дерзостью.

– По крайней мере, в этом мы сходимся. Полагаю, что это закономерно порождает вопрос о причастности Маккинни к коррупции. Что заставляет меня в который раз задуматься о вашем отношении к этому делу.

Пушкин — Бенкендорфу

– Говорю же вам, мать Дилана попросила меня присмотреть за ним, потому что он ведет себя странно. Я даже не подозревал о существовании денег и квартиры, пока не проследил за мальчишкой. И шел к машине, чтобы оттуда вам позвонить, когда встретил сержанта Беннет.

21 апреля 1828. Петербург

– Конечно, конечно. А я-то думаю, что вы нам все сообщили потому, что мы перехватили вас выходящим из дома.

– Я знаю, как это выглядит со стороны, но просто время не срослось.

Искренне сожалея, что желания мои не могли быть исполнены, с благоговением приемлю решение государя императора и приношу сердечную благодарность Вашему превосходительству за снисходительное Ваше обо мне ходатайство.

– Похоже, у вас оно частенько не срастается.

На это Ионе тоже не нашел возражений. Инспектор выждал, не вызовет ли его сарказм ответную реакцию, после чего продолжил:

Так как следующие 6 или 7 месяцев остаюсь я вероятно в бездействии, то желал бы я провести сие время в Париже.

– А как насчет письма, которое Маккинни оставил жене? Там говорится, что, если с ним что-то случится, она может положиться на вас. Что вы все объясните. Как бы вы это сделали, если ничего не знаете?

За спиной двух добровольцев шли другие разговоры и другая переписка:

– Понятия не имею. – Иона с отчаянием понял, насколько же неубедительно звучат его слова. – Гевин наверняка планировал рассказать мне все при встрече.

Великий Князь Константин (брат царя) — генералу Бенкендорфу

Флетчер качнулся на стуле, внимательно глядя на Иону.

27 апреля 1828

– Чисто теоретически предположим, что вы так глупы, как говорите, и ничего о этом не знали, – произнес он. – Квартирка, деньги – силы небесные, какой сюрприз. Одно мне трудно понять – почему офицер полиции с шестнадцатилетним опытом решает, что лучше всего не… не знаю, возможно, не сообщать об имеющих отношение к расследованию убийства уликах, а самому устроить обыск? Я уж молчу о самовольном осмотре. Вы сдвинули кровать, чтобы добраться до потайной дверцы! Вы что-то искали, и если не деньги, то что?

Иона понял, что отпираться бессмысленно.

– Я считал, что Гевин мог располагать информацией о Тео.

Неужели вы думаете, что Пушкин и князь Вяземский действительно руководствовались желанием служить его величеству, как верные подданные, когда они просили позволения следовать за главной императорской квартирой? Нет, не было ничего подобного; они уже так заявили себя и так нравственно испорчены, что не могли питать столь благородного чувства. Поверьте мне, что в своей просьбе они не имели другой цели, как найти новое поприще для распространения своих безнравственных принципов, которые доставили бы им в скором времени множество последователей среди молодых офицеров.

– А почему вы так считали?

– Вы сами говорили, что Гевин наверняка не без причины следил за Стоксом и вызвал меня на встречу той ночью. Единственное, что мне приходит в голову, – он что-то раскопал о случившемся десять лет назад.

Беречь армию от растления — правильно. Пусть пьют офицеры и воруют генералы; главное, чтобы не было вредных идей. В 1917-м армию от растления не уберегли. Последствия известны, мы в них живём, нравится вам это или нет.

– Я уже вам сказал, что нет ни…

...Про слежку за Пушкиным все знают. Но между «знать» и «понимать» — большая разница. Солнце всходит и заходит — это знает и малый ребёнок. Знает, но не понимает, как устроена Солнечная система.

– Я помню ваши слова, но речь идет о моем сыне. Если есть хоть какая-то вероятность, что Гевин что-то накопал, то, конечно же, мне очень хотелось это узнать!

Некоторое время Флетчер молчал, глядя на Иону из-под опущенных век.

Слежка за Пушкиным — что она значит? За хорошим человеком следить не будут; сыск денег стоит. Следят за врагом, за вредителем — за тем, кого подозревают в тайном и опасном заговоре, умысле.

– Хорошо, поговорим о загадочном визитере, которого, по вашим словам, вы слышали на лестничной площадке, – внезапно переменил тему инспектор. – Вы сказали Беннет, что он сбежал, прежде чем вы его увидели. Однако вы знали, что Оуэн Стокс вломился в дом Маккинни и что-то там искал, а вы только что обнаружили спрятанную сумку с деньгами. Если вы смогли выйти на квартиру, то смог бы и он. Вы хотите сказать, что вам даже в голову не приходило, что на пороге мог стоять Оуэн Стокс?

В голове у Ионы пронеслись все его прежние доводы. Он вспомнил, как прислушивался у двери, отделенный от неизвестного всего несколькими сантиметрами прочного дерева. Он убедил себя, что это не Оуэн Стокс, но теперь его снова одолели сомнения.

Зачем следить за добропорядочным патриотом? Следить надо за преступником, чтобы сцапать его на месте преступления, а лучше — до.

– Я не видел, кто был на лестнице. Это мог оказаться кто угодно, – ответил Иона, стараясь верить самому себе. – Не думал, что вы поблагодарите меня за удар по тревожной кнопке, потому что какой-то жилец рыскал по подъезду. В любом случае Стокс вот так бы не убежал, если бы явился за деньгами.

Если человеку верят — за ним не следят. Пушкин доверие не заслужил; не числили его патриотом. Человек, который рвётся за границу (в Париж, в Китай, куда попало), — предатель Родины.

– Это вы так думаете, верно? Есть вероятность, что субъект, убивший вашего друга и отправивший вас на больничную койку, в причастности которого к исчезновению вашего сына вы по-прежнему убеждены, находился на лестнице? И вы не удосужились никому об этом сообщить?

Пушкину власть не доверяла, в патриотизм его не верила ни секунды (патриотические стихи ни разу не помогли). В глазах власти он был пятая колонна. Что заграница? — даже желание сражаться в русской армии было расценено как желание развратить армию, подорвать её, навредить. Пушкин в глазах власти — идеологический диверсант, враг.

– Сержант Беннет наблюдала за домом с улицы, – ответил Иона. Его сомнения усиливались. – Будь это Стокс, она бы увидела его выходящим из подъезда.

Лицо Беннет сохраняло бесстрастность, и она ответила столь же хладнокровно:

Что говорить про заграницу, про войну с турками? — даже путешествия из Петербурга в Москву вызывали подозрения, гнев, выговоры и угрозы.

– Там есть черный ход.

Господи. Иона почувствовал, как его бросило в ледяной пот при мысли, что он мог ошибиться.

Генерал-майор барон Остен-Сакен — военному губернатору Грузии генерал-адъютанту Стрекалову

– Вы хотите сказать, что это был он? Его видел кто-нибудь из жильцов?

12 мая 1829

– Жильцов мы еще опрашиваем, – произнес Флетчер. – Теперь же меня куда больше интересует, почему вы могли решить оставить это при себе, если предположительно очень хотите поймать Оуэна Стокса.

Потому что я сам себе не верю. Потому что на Скотобойной набережной мне привиделась погибшая женщина.

Известный стихотворец, отставной чиновник X класса Александр Пушкин отправился в марте месяце из С.-Петербурга в Тифлис, а как по высочайшему его имп. величества повелению состоит он под секретным надзором, то по приказанию его сиятельства графа Паскевича имея честь донести о том вашему превосходительству, покорнейше прошу не оставить распоряжением вашим о надлежащем надзоре за ним по прибытии его в Грузию.

– Вы серьезно думаете, что я бы промолчал, если бы думал, что это Стокс? Какого черта мне так поступать?

Полицмейстер Миллер. Рапорт московскому обер-полицмейстеру

– О, не знаю. Возможно, на ваше решение повлияли найденные на чердаке семьсот пятьдесят тысяч фунтов.

20 сентября 1829. Секретно

– Если бы меня волновали только деньги, зачем оставлять их там, а не взять с собой? – огрызнулся во ответ Иона. – Меня волнуют не деньги, я хочу знать, что произошло с моим сыном! И если в деле есть что-то о нем, я бы не поверил, что вы мне об этом расскажете!

– Колли, мы расследуем убийство, и я не обязан ничего вам сообщать!

– Тогда не удивляйтесь, что я пытаюсь что-то накопать сам!

Честь имею сим донести, что известный поэт, отставной чиновник Х класса, Александр Пушкин, за коим секретный надзор учреждён, прибыл в Москву и остановился Тверской части, 1-го квартала, в доме Обера, гостинице «Англия». (Миллер же не сам следил. Кто-то шпионил, кто-то докладывал...)

Воцарилось молчание. Лицо Флетчера оставалось бесстрастным, но на нем заиграл лихорадочный румянец.

Бенкендорф — Пушкину

– Знаете, в чем ваша беда, Колли? Вы считаете, что в этом мире вам все должны. Но у вас нет никаких особых прав только потому, что вы офицер полиции, или потому, что ваш сын погиб. Сначала я думал, что вы и Маккинни сводили с Оуэном Стоксом личные счеты, но теперь я склонен считать случившееся разборкой между ворами. Мы уже знаем, что Маккинни замешан в коррупции, вполне возможно, что они со Стоксом отжали деньги у банды, а затем сцепились при дележке. И пока что я не слышал ничего убеждающего меня, что и вы не влипли по самые уши.

14 октября 1829. Петербург

Иона с трудом сохранял спокойствие.

– Тогда почему вы не предъявите мне обвинение?

– О, не волнуйтесь. В свое время предъявлю. Жду не дождусь.

Государь император, узнав по публичным известиям, что вы, милостивый государь, странствовали за Кавказом и посещали Арзерум, высочайше повелеть мне изволил спросить вас, по чьему позволению предприняли вы сие путешествие. Я же, со своей стороны покорнейше прошу вас уведомить меня, по каким причинам не изволили вы сдержать данного мне слова и отправились в закавказские страны, не предуведомив меня о намерении вашем сделать сие путешествие.

Они злобно смотрели друг на друга. Атмосфера в маленькой допросной накалилась до критической. Беннет взглянула на Флетчера и откашлялась.

Полицмейстер Миллер. Рапорт московскому обер-полицмейстеру

– Сэр, возможно, нам нужно…

15 октября 1829. Секретно

– Хорошо, Беннет, не надо мне напоминать, – бросил он. Инспектор было начал вставать, но снова сел. – И вот что еще. В квартире Маккинни сильно пахло травкой. Не думаю, что вам об этом что-либо известно, так?

– Я не видел, чтобы Дилан что-то курил, если вы об этом, – ответил Иона.

Строго говоря, он действительно не видел: косяк тихонько себе дымил на журнальном столике.

– Нет? – хищно улыбнулся Флетчер. – Что ж, он не отплатил вам той же монетой. Клялся и божился, что если кто-то и курил травку, так это наверняка вы.

Вот Дилан, вот гаденыш…

Квартировавший Тверской части в гостинице «Англия» чиновник X класса Александр Сергеев Пушкин, за коим был учреждён секретный полицейский надзор, 12-го числа сего октября выехал в С.-Петербург, о чём имею честь вашему превосходительству сим донести и присовокупить, что в поведении его ничего предосудительного не замечено.

– Нет, не я.

– Тогда соблаговолите вытащить все из карманов.

Пушкин — Бенкендорфу

– Вы серьезно?

10 ноября 1829. Петербург

– Я похож на шутника?

Иона хотел отказаться, просто из принципа. Но смысла в этом не увидел. Скрипнул отодвигаемый стул. Иона поднялся, опершись рукой на стол. Один за другим он вывернул карманы, выкладывая их содержимое на стол. Бумажник, ключи от машины и от квартиры. Мелочь, чистая салфетка, пачка жвачки.

– И в куртке тоже, – велел Флетчер. – Внутренние.

Генерал, с глубочайшим прискорбием я только что узнал, что его величество недоволен моим путешествием в Арзрум. Снисходительная и просвещённая доброта вашего превосходительства... Я понимаю теперь, насколько положение моё было ложно, а поведение опрометчиво... Я бы предпочёл подвергнуться самой суровой немилости, чем прослыть неблагодарным в глазах того, кому я всем обязан, кому готов пожертовать жизнью, и это не пустые слова...

Иона расстегнул молнии на внутренних карманах. Из одного вытащил телефон и положил его на стол, затем вывернул наизнанку подкладку, чтобы продемонстрировать, что карманы пусты.

Пушкин — Бенкендорфу

– Довольны? – спросил он.

7 января 1830

– Не совсем. Вы ведь не возражаете против личного досмотра?

Иона снова собирался возразить, но потом сдался. Встал как можно прямее, расставил руки и стал ждать.

Так как я ещё не женат и не связан службой, я желал бы сделать путешествие либо во Францию, либо в Италию. Однако, если мне это не будет дозволено, я просил бы разрешения посетить Китай с отправляющейся туда миссией.

– Сделайте одолжение, Беннет.

– Сэр, вам не кажется, что это должен проделывать мужчина?

Снова и снова он рвался куда-нибудь, куда угодно. Понимая всё неприличие своих домогательств, снова и снова обращался к царю, вызывая у императора отвращение и негодование: \"Александр Христофорович, опять?! Он в своём уме? В который раз вынуждает меня отказывать! Объясните ему наконец\".

Флетчер язвительно посмотрел на нее, затем кивнул:

Всю жизнь невыездной, до самой смерти. А стихи кричат: \"Пустите!\".

– Ладно, тогда я сам.

Отставив костыли, инспектор быстро похлопал Иону по груди и по рукам, затем нагнулся и прошелся по ногам.

Поедем, я готов; куда бы вы, друзья,

– Мы закончили или же мне раздеться? – спросил Иона, опуская руки.

Куда б ни вздумали, готов за вами я

– Закончили. Пока закончили. – Флетчер направился к двери, но остановился на полпути. – Да, вот что. Ваша машина по-прежнему стоит у дома, где квартира. Сержант Беннет скоро туда отправится и сможет вас подвезти.

Повсюду следовать, надменной убегая:

Лицо Беннет выразило редкое на нем оживление.

– Но, сэр…

К подножию ль стены далекого Китая,

– Простите, есть трудности?

Это прозвучало как ответный укол. Лицо Беннет снова сделалось непроницаемым, как маска.

В кипящий ли Париж, туда ли наконец,

– Никак нет, сэр.

– Вот так-то лучше. – Флетчер перевел зловещий взгляд на Иону. – С нетерпением жду нашей следующей встречи, сержант Колли.



Где Тасса не поёт уже ночной гребец,

Беннет казалась недовольна. Она молча зашагала по коридорам к огороженной парковке на заднем дворе полицейского участка, предоставив Ионе торопливо ковылять за ней на костылях. Когда он сумел ее догнать, она уже открыла дверцу «Фольксвагена» и устроилась на водительском месте. Не зная, станет ли она ждать, пока он пристроит костыли на заднем сиденье, Иона впихнул их на переднее пассажирское место рядом с собой.

Где древних городов под пеплом дремлют мощи,

– Это не я придумал, – сказал он, неуклюже пристегивая ремень безопасности, когда Беннет подъехала к шлагбауму и опустила стекло, чтобы предъявить пропуск.

– Не сомневалась.

Где кипарисные благоухают рощи,

Готовый к поездке без разговоров, Иона принялся смотреть на мимо идущие машины, пока Беннет выруливала на оживленную вечернюю улицу. В салоне было холодно, неприятный холодок от сиденья проникал сквозь джинсы. Ни слова не говоря, Беннет включила обогреватель, откуда с шумом вырвался поток прохладного воздуха, который стал медленно нагреваться.

Еще медленнее теплела атмосфера в салоне.

Повсюду я готов. Поедем...

– А что будет с Диланом? – через некоторое время спросил Иона. – Ему предъявят обвинение?

Январь 1830

– Не мне решать.

– Он же еще ребенок.

Я готов, я готов, я готов — три раза на 9 строк! — так, будто чемоданы уже уложены. Напрасно.

– Ему семнадцать. Достаточный возраст для того, чтобы знать, что нельзя таскать деньги из найденного на чердаке мешка.

Напрасно он чувствует себя человеком; в глазах власти он волк, которого следует держать на цепи.

– Он думал, что это деньги его отца.

– Правильно. Потому что любой оперативник может скопить семьсот пятьдесят тысяч. Все в порядке вещей.

Бенкендорф — Пушкину

Свет от мелькающих за окнами фонарей скользил по непреклонно-суровому профилю Беннет. Но несколько секунд спустя она пожала плечами.

17 января 1830

– Наверное, его отпустят с предупреждением и порицанием. Но это всего лишь догадка. Как я уже сказала, решать не мне.

Иона очень хотел спросить, как подвигаются поиски Оуэна Стокса, но он знал, что Беннет ничего ему не скажет. Однако один вопрос все же стоило задать.

– Это правда, что опознали одного из убитых в пакгаузе мужчин?

В ответ на ваше письмо 7 января, спешу известить вас, что Е.В. Государь Император не удостоил снизойти на вашу просьбу посетить заграничные страны, полагая, что это слишком расстроит ваши денежные дела и в то же время отвлечёт вас от ваших занятий. Ваше желание сопровождать нашу миссию в Китай так же не может быть удовлетворено, так как все служащие уже назначены.

– По-моему, я вам советовала не слушать сплетни.

Зачем вчитываться в письма?

– Это вовсе не сплетни. Мне сказали, что его звали Даниэль Кимани.

Секундное молчание Беннет стало достаточным подтверждением его догадок.

– И кто вам это сказал? Опять журналистка?

Всякая строчка великого писателя становится драгоценной для потомства. Мы с любопытством рассматриваем автографы, хотя бы они были не что иное, как отрывок из расходной тетради или записка к портному об отсрочке платежа. Нас невольно поражает мысль, что рука, начертавшая эти смиренные цифры, эти незначащие слова, тем же самым почерком и, может быть, тем же самым пером написала и великие творения, предмет наших изучений и восторгов.

Иона замялся. Но ведь Дели не говорила, что это конфиденциальная информация. В любом случае, если она намеревалась ее опубликовать, следствие имеет право знать об этом. Он кивнул.

Пушкин о переписке Вольтера. 1836

– Это правда?

Помещённые здесь письма Пушкина — вот уж точно не записки портному. Из этих писем мы узнаём не только обстоятельства жизни гения, мы познаём историю России — предмет достойный, важный, необходимый; и познаём её не в пересказах и толкованиях школьных учебников, где или «проклятый царизм», или «проклятый коммунизм», или «проклятый Запад»; — — нет, мы познаём историю в её натуральном виде, из первых рук; эти письма для нас — машина времени. И бесконечно жаль, что нельзя вылезти из неё, например, 26 января 1834 года, найти Дантеса и ликвидировать гада заблаговременно.

– А что еще она говорила?

Полицмейстер Миллер. Рапорт московскому обер-полицмейстеру

– Что он из Кении и находился в стране по студенческой визе.

15 марта 1830. Секретно

– И больше ничего?

– Нет, это все. Но она продолжает собирать материал.

Чиновник X класса Александр Сергеев Пушкин, за коим учреждён секретный полицейский надзор, 13-го числа сего месяца прибыл из С.-Петербурга и остановился в доме г. Черткова в гостинице Коппа.

– Конечно, продолжает, она же репортер. – Волнение Беннет проявлялось лишь в постукивании указательным пальцем по рулю. – Вы ей помогаете?

Приближалась Болдинская осень.

– Разумеется, нет.

Волк. Немой Онегин. Часть ХXI

– Тогда зачем она вам это выложила?

– Она надеялась, что взамен я тоже чем-то поделюсь. Не беспокойтесь, не поделился.

04.12.2018 в 20:09, просмотров: 20860

Но, произнеся эти слова, Иона задумался, а так ли это. Воспоминания о приходе Дели по-прежнему смутно тревожили его.



– А почему вы не сказали об этом Флетчеру? – спросила Беннет.

– Как-то запамятовал.

фото: kremlin.ru

Запамятовал, однако лишь сначала. Но потом Ионе хотелось только одного – поскорее выбраться из допросной. Он не желал давать Флетчеру дополнительных поводов задерживать его.

– На вашем месте я бы напрягала память, – посоветовала Беннет.

Эта ХХI часть — прямое продолжение ХХ («МК», 3.12.2018). Она называлась «Волк» и лишь по техническим причинам разделена на два выпуска.

Она высадила Иону у его машины. Лишь оказавшись один в знакомом салоне старого «Сааба», он понял, как же устал. Снова выдался долгий день, поэтому он опять припарковался на дороге неподалеку от дома, решив не ковылять от гаража. На подходе к освещенному подъезду его голову уже занимали мысли, как бы сесть, перекусить и посмотреть по телевизору спортивный матч или что-нибудь легкое.

LХХХIV. ОКРОВАВЛЕННЫЙ МАСТЕР

Он впервые понял, что не один, когда у его ног разбилась бутылка.

Бенкендорф — Пушкину

Иону обдало остатками пива и осколками стекла. Ошарашенный и разъяренный, он поглядел, откуда она прилетела. Неподалеку под бетонным козырьком смутно маячили какие-то фигуры. Сгустившаяся темнота не позволяла хорошенько их разглядеть, но Ионе показалось, что он узнал двух юнцов, которые вчера вечером вошли вместе с ним в лифт.

17 марта 1830. Санкт-Петербург

Он смотрел на них, выжидая, не сделают ли они что-то еще. Убедившись, что фигуры стоят на месте, он отвернулся и нарочито медленно двинулся к подъезду. В глубине души ему хотелось броситься на них, выплеснуть злобу на себя и на Флетчера, однако для одного дня Иона и так хлебнул достаточно. Юнцы или нет, но их больше, к тому же он на костылях. А если у них еще и ножи, то шансов у него никаких.

Когда Иона дохромал до холла, шагов за спиной он не услышал. Ожидая лифта, он поглядывал на входные двери. Но за ними виднелась лишь пустая, ярко освещенная площадка. Войдя в кабину, Иона глядел, как меняются цифры на индикаторе этажей. На фоне случившегося он совершенно упустил из вида вороватую шпану. Однако юнцы явно о нем не забыли, а теперь еще и дружков привели. Чудесно. Иона не тешил себя иллюзией, что знание того, что он служит в полиции, надолго их отпугнет. Даже если они ему поверили, он совершенно очевидно шел один, а костыли делали его легкой добычей. Рано или поздно они что-нибудь да выкинут.

Но это случится потом. Вернувшись в квартиру, Иона запер дверь, прошел в кухню и присел за стол. Прислонил к нему костыль, а другой перевернул. Именно этот запутался в ветхом ковре на лестнице, отчего с ножки соскочила резиновая накладка. Иона потянул ее вверх и покрутил, пока она с легким хлопком не съехала с алюминиевой трубки. Иона приподнял костыль над столом и легонько его встряхнул.

К крайнему моему удивлению услышал я, что вы внезапно рассудили уехать в Москву, не предваря меня, согласно с сделанным между нами условием, о сей вашей поездке. Поступок сей принуждает меня вас просить о уведомлении меня, какие причины могли вас заставить изменить данному мне слову? Я вменяю себе в обязанность вас предуведомить, что все неприятности, коим вы можете подвергнуться, должны вами быть приписаны собственному вашему поведению.

Из полой ножки вывалился недокуренный косяк, сверток папиросной бумаги и скомканный кусочек фольги.

При всей витиеватости это прямая угроза со стороны государственного человека: будешь наказан «неприятностями» (ссылкой?), а виною станет твоё собственное поведение.

После пережитого за день Иона испытал искус самому выкурить косяк. Но вместо этого он швырнул его в мусорное ведро вместе с бумагой и фольгой. Он успел спрятать все это в костыль, когда Беннет поднялась наверх в квартирку. И не зря, потому что Флетчер с удовольствием бы предъявил ему обвинение в хранении легких наркотиков. Он наверняка бы обыскал Иону, даже если бы Дилан на него и не стукнул.

И ведь справедливо! Мало того, что уехал из Петербурга в Москву без разрешения (теперь сказали бы «в самоволку»), но ещё и обманул.

Сынок весь в папашу, подумал Иона, ставя накладку на место. Может, Гевин и не хотел втягивать его в эту хрень, но это ему удалось. Сначала телефонным звонком, потом письмом Мари. А теперь еще и квартиркой вкупе с семьюстами пятьюдесятью тысячами фунтов, взявшимися бог знает откуда. Даже мертвым, Гевин продолжал доставлять ему беды.

...В заметках Пушкина есть кое-что касательно справедливости государственного человека.

Открывая банку с пивом, Иона надеялся, что не оставил после себя никаких сюрпризов.

У Шекспира лицемер произносит судебный приговор с тщеславною строгостию, но справедливо; он оправдывает свою жестокость глубокомысленным суждением государственного человека.

Глава 23

Пушкин. Table-talk (записи разных лет)

– Козел ты гребаный!

Интересна первая фраза в письме государственного человека: «Услышал я», — пишет Бенкендорф. Неужели правда? Где же услышал — на балу? в трамвае? в театре? Бенкендорф постоянно пользуется такими выражениями: «услышал», «узнал по публичным известиям»... Но мы же знаем, что непрерывно на стол графу ложились рапорты штатных и доносы нештатных. Начиная письмо с невинного и расплывчатого «услышал», государственный человек лицемерит. То есть лжёт.

Иона непроизвольно отступил назад и чуть не упал со ступеньки крыльца дома Мари. Она стояла в дверном проеме с искаженным от злобы лицом.

Пушкин — Бенкендорфу

– Послушай, Мари…

24 марта 1830. Москва

– Семьсот пятьдесят тысяч фунтов! Семьсот пятьдесят тысяч, мать твою, а я из них ни пенни не увижу, и все по твоей милости.

Утром Иона пытался до нее дозвониться, чувствуя, что должен все объяснить насчет квартиры. Задним числом он мог бы догадаться, почему она не отвечает на его звонки и сообщения. Из сказанного Флетчером следовало, что полиция уже допрашивала Дилана, так что Мари знает о произошедшем. Однако Иона чувствовал себя обязанным лично все ей объяснить. Когда она не перезвонила, он отправился к ней домой, надеясь, что Мари еще не уехала к сестре.

И напрасно.

– Ясно же, что Гев все нам хотел оставить, но ведь нет! Тебе понадобилось сунуть туда свой нос! – орала Мари. – А теперь полицейские знай себе вопросы задают. Они даже ведут себя так, будто бы Дилан что-то нарушил! А он ездил туда лишь затем, чтобы хоть как-то почувствовать близость к отцу. Не хотел меня расстраивать, потому и молчал. Он клянется, что вообще ничего не знал о деньгах, а мой сын не врун!

Иона гадал, обмолвился ли Дилан о травке, которую покуривал, или тоже как-то запамятовал. Он снова попытался вставить словечко:

Письмо, которым вы удостоили меня, доставило мне истинное горе; я умоляю вас дать мне минуту снисхождения и внимания. Несмотря на четыре года ровного поведения, я не смог получить доверия власти! Я с огорчением вижу, что малейший из моих поступков возбуждает подозрение и недоброжелательство. Во имя неба, удостойте на минуту войти в моё положение. Оно так непрочно, что я каждую минуту вижу себя накануне несчастья, которого я не могу ни предвидеть, ни избегнуть (что за несчастье? Ведь не пожара же он боится. Увы, он ждёт ареста в любую минуту. — А.М.). Если до сей поры я не подвергся какой-нибудь немилости, то я этим обязан не сознанию своих прав, своей обязанности, а единственно вашему личному благоволению. Но если завтра вы больше не будете министром, то послезавтра я буду в тюрьме.

– Мари, если ты впустишь меня в…

– Мам, все нормально?

За спиной Мари в коридоре показался Дилан. Он бросил сумку с вещами рядом со стоявшими в прихожей двумя чемоданами и с неприкрытой злобой посмотрел на Иону.

– Все хорошо, дорогой, иди заканчивай собираться, – сказала ему Мари. Затем обернулась и снова вперилась в Иону ядовитым взглядом. – Господи, как же жаль, что я вообще обратилась к тебе за помощью. Неудивительно, что Гев перестал с тобой разговаривать, он знал, что от тебя одни напасти! Иона по имени, Иона и по натуре[1]. Держись-ка ты от нас подальше. Видеть тебя больше не желаю. Никогда!

Я рассчитывал из Москвы поехать в псковскую деревню; однако, если Николай Раевский приедет в Полтаву, я умоляю ваше превосходительство разрешить мне поехать туда, чтобы повидаться с ним.

– С удовольствием, Мари, – сказал Иона хлопнувшей перед ним двери.

Он развернулся и пошел к машине. Он не винил Мари за злобу. С ее точки зрения, он только и делал, что навлекал на них одну беду за другой. Тот факт, что у него не оставалось выбора, что все его действия диктовались обстоятельствами, не повлиял бы на нее точно так же, как и на Флечтера.

Если завтра вы больше не будете министром, то послезавтра я буду в тюрьме — это и грубая лесть, и психологический ход. Пушкин показывает генералу, что верит в его доброе отношение. Это накладывает на Бенкендорфа моральные обязательства. Но не сочтите Пушкина наивным. Он понимает, что друг Бенкендорф моментально отдаст приказ об аресте по малейшему слову Е.И.В... — но всё же трудно арестовать человека, который тебе благодарен, верит в твоё благородство, защиту. Трудно — ибо разрушаешь свой «светлый образ» не только в глазах поэта, но и в своих собственных. Трудно — если веришь в искренность поэта. Вот уж во что Бенкендорф не верил ни секунды. И справедливо.

Если на то пошло, то и на самого Иону тоже.

Бенкендорф — Пушкину

Он полночи пролежал без сна, не спеша прокручивая в голове свои действия. Но его самобичевание зиждилось на вероятности того, что за дверью квартиры на самом деле стоял Оуэн Стокс, что сам он принял неверное решение и дал Стоксу улизнуть. Если это так, то Иона заслуживал презрения Флетчера. Но все же он не мог себя заставить в это поверить. Между пытавшимся открыть дверь и тремя четвертями миллиона фунтов стоял только Иона.

3 апреля 1830

Если за дверью был Стокс, он наверняка бы попытался забрать деньги?

Находка денег изменила абсолютно все. Похоже, раз и навсегда снялся вопрос, имел ли Гевин отношение к коррупции. Когда Иона смотрел на занимающийся за окном рассвет, в голову ему пришла еще одна тревожная мысль. Независимо от того, кто находился за дверью квартиры, Стокс что-то искал, когда вломился в дом Мари. Вывод напрашивался сам собой – деньги. Но как Стокс о них узнал?

Если только Гевин ему не сказал.

Я не совсем понимаю, почему вам угодно находить ваше положение непрочным; я его таким не нахожу, и мне кажется, только от вашего собственного поведения будет зависеть сделать его ещё более устойчивым... Что касается вашего вопроса, ко мне обращённого, можете ли вы поехать в Полтаву, чтобы повидаться с Николаем Раевским, то я должен вас уведомить, что я представил этот вопрос на рассмотрение Императора, и Его Величество изволили мне ответить, что Он решительно запрещает вам это путешествие, потому что у Него есть основание быть недовольным последним поведением г-на Раевского.

Иона по-прежнему не хотел верить, что Гевин и Оуэн Стокс могли действовать сообща, однако в предположениях Флетчера присутствовала определенная логика. Во-первых, нельзя не учитывать три трупа в пакгаузе. Надин, Даниэль Кимани и еще один пока что неопознанный мужчина. На первый взгляд, наличие Кимани подрывало версию о связи убийства с нелегальной перевозкой мигрантов. Версия эта и раньше казалась зыбкой, особенно с учетом слов Флетчера, что контактов с бандами за Стоксом не числилось.

Но Гевин как раз работал с бандами. А семьсот пятьдесят тысяч фунтов сами по себе являлись мотивом. Людей убивали за гораздо меньшие суммы, что порождало новые жуткие версии касательно самих жертв. Если же – если – Гевин работал в паре с Оуэном Стоксом, существовала ли вероятность, что Гевин натолкнулся на нечто заставившее его по-новому взглянуть на события десятилетней давности?