Все обрадовались, запели еще громче:
– И далёко отсюда мой дом…
– Я как будто бы сно-о-о-ова…
– Возле дома родно-о-о-ого…
Бум! Бум! Бум! – грохотало из кабины. Все пели, раскачиваясь в ритме вальса наперекор дорожной тряске:
– В этом зале пустом…
– Мы танцуем вдвоем…
Распахнулась дверца. Хор развалился, как будто съехал с горки один голос за другим:
– Так скажите хоть слово-о-о-о…
– Вы что, не слышите? – возмутилась Соколова. – Стучу вам, стучу. Устроили кошачий концерт.
Одиноко дотянула Иванова:
– Сам не знаю о чё-о-о-о-ом.
Соколова вперила в нее суровый взгляд. Обвела им остальных:
– Приехали.
«Этого не может быть», – подумала Таня, вставая. Но видела спускающиеся террасы. Видела море вдали. Серой плоскости земли соответствовала серая плоскость неба.
Обе были пустынны. Необитаемы. Ни мальчиков с рыбьими хвостами, ни бородатых стариков с плавниками, ни Нептуна с трезубцем, ни Самсона с золотым львом.
Соколова отодвинула щеколды, удерживающие задний борт кузова, откинула его. Девочки одна за другой стали спрыгивать.
Иванова стояла в кузове во весь рост. Огляделась сверху:
– Ну и где тут золотые статуи? Фонтаны?
Обгорелые серые зубья были Петергофом.
Танин взгляд долетел до самого моря. Облетел серый опаленный пейзаж, усеянный разбитыми камнями и черными колючками. Вернулся.
«Все верно, – думала Таня. – Все верно».
Она стояла на краю огромной рытвины. А парка не было.
Того парка, с фонтанами, с игрушечными дворцами, с золотыми статуями под хрустальными плетями воды, с кудрявыми каменными головами, с каменными попами, коленками, плечами, которые прорезают трепетную солнечную зелень и сверкают, будто не мраморные, а сахарные… С мамой, с папой, с Шуркой, с Бобкой… С ней самой… Этого парка больше нет.
«Всё верно».
Таня опустила глаза. Блеснуло что-то голубое. Она подняла. Оттерла грязь. Фарфоровый осколок показал голубую ногу в голубом башмаке на голубом каблуке. И больше ничего.
Нет больше мамы, папы, Шурки, Бобки. «Меня самой – больше нет». Были только воспоминания, но Таня чувствовала, что и они утекали: им не за что было зацепиться среди обгорелых развалин, осколков, обломков. Утекали и тут же рассеивались в мокреньком воздухе.
Ее охватила не печаль. Чувство было прозрачным, холодным и твердым. Привычным. Таня знала, как с ним жить.
Не печаль. Одиночество.
Не было и слез. Когда она вообще плакала последний раз? Слез не бывает там, где лед.
– Насвистела ты нам все, Вайсблюм, – весело хлопнула ее по спине Кокорина. – Про золото-брильянты. А мы и уши развесили.
– Да, напутала я что-то, – пробормотала Таня, размахнулась, зашвырнула фарфоровый уголок подальше. Повернулась, зашагала прочь. Кокорина заглянула ей в лицо. Переглянулась с остальными. Больше ничего не сказала.
Мешки закинули в кузов. Соколова ушла курить с начальником тыловой службы.
Таня пошла к грузовику. Хотелось скорее уехать. Не видеть.
Ее обогнала Демина:
– Вайсблюм, ты чего? Мы ж не обиделись. Не обиделись, девочки?
– Машка, – дернула ее за хлястик Кокорина. Сделала большие глаза.
– Зря только кудри навивали.
– Вот тебе и танцы, – перекрыла всех басом Иванова. – Ни парка, ни парней.
– Лучше б в кино отпросились.
– А не зря! – выскочила перед ними Кокорина. – Есть парк. Значит, есть и танцы. Верно, Вайсблюм?
Таня ответила угрюмым взглядом мимо нее.
– А ты-то что веселая такая? – поинтересовалась Колонок.
– А я все заранее знаю!
Кокорина сорвала с головы пилотку, запихала в карман.
– Судьба мне такая! Кудрявый жених.
Схватила высокую плечистую Иванову: одной рукой за талию, другой – за отведенную грязную руку. Закружила:
– Ночь ко-ротка-а-а-а!
– Давай, Вайсблюм! – кивнула в повороте Иванова.
– Мне это не интересно, – отрезала Таня.
– А мой жених будет брюнет с усиками, – шагнула вперед Колонок.
– Спят об-ла-ка-а-а-а-а, – схватились, тут же наступили друг другу на ноги, наладили шаг Демина и Колонок.
– Шатен, и на гармони будет играть, – пробасила Иванова.
Толстенькой Шелеховой не хватило пары. Она робко топталась.
– Вайсблюм, это не по-товарищески! – обернулась на них, захохотала Колонок.
Шелехова и Таня исполнили балет взаимной неловкости: рука туда, не туда, на талию, не на талию, на плечо, не на плечо. Наконец, приладились. Схватили друг друга. Отдавили ноги. Потом еще раз. Таня танцевала впервые. Первый раз она обнимала кого-то в танце. Мимо ехали, вращались серые обгорелые руины, черные занозы деревьев. Хрустела под сапогами каменная крошка.
– Вайсблюм, ты это… подтягивай, – толстенькая Шелехова запыхалась, пела ей в лицо.
– И лежит у меня на ладо-о-о-они…
– О-о-о-о-о, – мычала, не разжимая губ Таня.
– А у Вайсблюм будет рыжий!
– Рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой.
– Незнакомая ваша рука-а-а-а.
– А-а-а-а-а, – мычала Таня.
– После трево-о-о-о-ог…
– Спит горо…
Вальс остановился, как завалившаяся на бок юла.
– Ногу отдавила? – отступила, заглянула Тане в лицо.
– Больно? – обступили ее.
Таня помотала головой:
– Ерунда, – Таня шмыгнула носом. – Нет.
А слезы уже лились. Они вытекали без всяких усилий. Шелехова шагнула, обняла. Демина принялась гладить Таню по волосам.
– Не больно, – опять помотала Таня головой. Закрыла лицо руками.
– Ну елки-палки, – прогудела Иванова. Ее пихнула Кокорина.
Разбойничий свист прорезал осенний воздух. Все обернулись. Соколова вынула изо рта два пальца:
– Кончен бал. Полезайте в машину.
Тем же вечером поезд выехал на фронт.
* * *
– Сара, не души меня, – проскрипел Шурка. Руки потно отлепились от его шеи, поерзали, ослабив хватку. Шурка брыкнул задом. Перехватил ее потуже под коленями. Сара казалась тяжелой, как бегемот.
Елена Петровна тоже устала. Ноги и руки ее были исцарапаны, на лице – красные волдыри.
– Надо только вспомнить… – бормотала. – Ну, сейчас я вспомню, как оно называется… Сорвешь, разотрешь в руке, смажешь им, и всех комаров отпугивает… Как же называется оно… Растение это… Вот-вот вспомню! – все грозила она. Но вспомнить никак не могла.
Сначала Елена Петровна перестала негодовать: «Какое еще дерево? Мы в лесу, тут кругом – деревья. Одни деревья!»
Потом спрашивать: «А дорогу к этому дереву ты знаешь? Как это – не знаешь? В каком смысле – раз идем, значит, придем? Ты хоть как оно выглядит знаешь? Как – нет? Что это за дерево? Сосна? Ель? Дуб? Осина? Береза?»
Потом и бормотать перестала.
Теперь она уже только обмахивалась на ходу веткой, как корова хвостом. Молча.
Всем троим хотелось есть.
– Сара, не души меня, – опять прошипел Шурка.
Потом заныли ноги.
«Топай, топай».
Шурка остановился. Ручей шепотком прокладывал себе дорогу среди отороченных мхом и усыпанных маслянистыми лютиками бережков.
– Привал.
Присел, спустил Сару с закорок. Та съехала, встала ногами в мох. Шурка разогнул усталую спину, расправил ноющие плечи.
Все трое долго и жадно пили холодную воду. Зубы от нее ломило. Живот у Шурки стал твердым.
Елена Петровна утерла губы и тут же плюхнулась задом, привалилась спиной к стволу. Закрыла глаза.
– Не волнуйтесь. Мы сразу поймем, что это оно. Дерево. Когда его увидим, – попробовал подбодрить ее Шурка.
Но и волноваться она перестала тоже. Только бросила на него тупой взгляд, не долетевший и до середины, и принялась скрести и чесать ноги там, где сквозь чулки искусали комары. Сара уже играла в траве: хлопала по ней руками ковшиком. «Кузнечика ловит. Или жука… А жуков вообще едят?» – тут же подсказал желудок. Шурку разобрало раздражение. «Конечно, доехала верхом, как барыня». Ему самому хотелось только лечь, вытянуть ноги и уснуть.
Он поднял голову. Небо было низкое, серое.
Шурка передернул плечами. «Еще только дождя не хватало». Представил себе этот лес – ночью. А их самих – промокшими насквозь.
– Надо поискать еду, – нарочно громко сказал он.
Тишина.
– А потом место, где переночуем.
Но Елена Петровна не открыла глаза, а Сара рванулась, прихлопнула ладонями лютики над невидимым насекомым: занята. Шурка буркнул:
– Ладно.
Ноги взвыли, но Шурка заставил их сложиться, упереться ступнями в землю, распрямиться, снова поднять тело. Поковылять от ручья.
И был вознагражден.
Кустики были полны. Как будто кто-то набирал полную малярную кисть и махал наотмашь: крупные круглые брызги покрывали всё. Повезло. Шурка сглотнул. Не красные, – от кислой горечи брусники у него уже была оскомина. Сизые! Шурка присел. «Надо их позвать», – вяло подумал. Не успел. Черника была сладкая. Шурка работал обеими руками сразу, как узбекская хлопкороб-ударница Мамлакат, про которую давным-давно писала газета «Правда». Протягивал, рвал, совал, протягивал, рвал, совал. Ягоды поднимались в рот, как по конвейеру. Лопались, пачкали пальцы, губы, язык. Стало лучше.
– Эй! – крикнул, наконец. – Долго вас ждать? Обед на столе.
Убедился, что обе недоверчиво, но поспешно двинулись к нему. И опять стал работать обеими руками сразу.
Спать устроились в корнях поваленной сосны. Наломали и натаскали еловых веток. Легли, как ложки в ящике буфета, вложенные одна в одну. Шурка обнимал Сару, его спину облекала мягкая теплота Елены Петровны. Хвоинки мягко покалывали его в такт дыханию. А потом перестали.
– Вжик. Вжик. Вжик, – разбудило утром вместо будильника. Шурка высунулся из-под колючих лап. Голова была тяжелой.
Было чувство, что случилось что-то плохое. Но неизвестно – что.
Он огляделся. «Ну, хорошего-то тоже немного», – успокоил себя. Что случилось? Да вот это вот всё.
Как медведица из берлоги, уже лезла лохматая, мигающая Елена Петровна.
Позавтракали той же ягодной поляной. Шурка стал набивать карманы впрок. Может, если будем есть на ходу, то не так устанем?
Елена Петровна и Сара сидели на корточках, кругло работая локтями. Лица у обеих посветлели, взгляд снова стал ясным. К Елене Петровне вернулась речь:
– Ты чего такой мрачный?
– Просто занят. Пока некоторые эгоистически набивают собственный живот, – не удержался Шурка.
– Только зря подавишь, – жуя полным ртом заметила Елена Петровна. Кивнула подбородком: – В карманах-то.
Язык у нее стал синий, как у китайской собаки породы чау-чау.
– Все – не раздавлю.
Елена Петровна упала назад. Стащила ботинки.
– Отвернись.
Шурка не понял, но отвернулся.
– На, – снова позвала Елена Петровна. Она протягивала ему чулки.
– Они вверху рваные. Но до колен можно набрать прилично.
Белые ноги у нее сразу покрылись пупырышками. Елена Петровна прибила на голени первого жадного комара.
– Сара!
Сара уже прыгала в траве, ловила кого-то ковшиком из ладоней.
– По коням.
Шурка повесил через плечо две тугие колбаски в расплывающихся чернильно-розовых пятнах. Сара кралась, высоко поднимая ноги. Цапнула что-то внизу. «Детский сад!» – возмутился Шурка.
– Сара!
Схватил ее за руку.
– Не отходи от нас далеко, – стала выговаривать Елена Петровна. – Ты же видела, как мы потерялись? Только на минутку отвлеклись и…
– Мы не потерялись, – упрямо повторил Шурка. Тяжесть в голове не ушла. Ничего не болело, но было плохо. Как будто подташнивало везде сразу: в ногах, руках, в затылке. Как будто вот-вот случится что-то плохое.
– Идем и придем!
Елена Петровна покачала головой.
«Просто ягод переел, – убедил себя. – Вот и тошно».
Пошли дальше. Было чувство, что надо что-то сделать. Только неизвестно что. Важное.
Деревьев становилось меньше. А те, что попадались, были тощими и скрюченными: маломерки, недоростки. Ноги все глубже уходили в мох. Продавленный след тотчас наполнялся жижей.
Шаги стали тяжелыми.
Елена Петровна рванула ногу. Ботинок чмокнул. И остался в кочке. Она вырвала его руками. Надела. Он был покрыт грязью, как лакированный.
– У меня такое ощущение, – Елена Петровна задумчиво созерцала ботинки, теперь такие разные, – что мы приближаемся к болоту.
«Это болото приближается к нам», – подумал Шурка. И вдруг: «Ягоды». Мысль была верная. Но тут же ушла. Шурке стало досадно на себя: «Ягоды – что?» Шурка замедлил шаг. Как будто это помогало думать. Он смотрел на расстилавшееся перед ним поле. Намного больше футбольного. Поле футбольных мячей, накрытых зеленым пухлым пледом. Пахло гнильцой. Елена Петровна и Сара ушли вперед. Шурка смотрел, как они вытягивали шаги, перескакивали с кочки на кочку. Мысль опять зазвенела, как комар: «Ягоды». Что? «…С ними, должно быть, что-то не так», – стал рассуждать Шурка. А раз не так, то к черту их. Вот и всё. Шурка сдернул с плеча тугие колбаски. Зачерпнул, выпачкав руки соком. Метнул в сторону, в кусты. Со звуком капель дождя ягоды ударили по листьям, исчезли.
«Вот».
Он взял обе колбаски за то место, где был носок. Опрокинул. Встряхнул, выкатились последние.
«Найдем другие». Ему вдруг полегчало. Как будто угадал верный ответ.
– Эй!
Елена Петровна обернулась, стоя на кочке, качнулась, чуть не потеряла равновесие, но выправилась.
– Мы идем не туда, – мрачно сказала она. – Всё ошибка.
– Мы всё делаем правильно! – крикнул Шурка. Он сам не знал почему. Не мог бы даже сказать, что именно он сделал. Он просто это знал. Он все сделал правильно.
– Я знаю!
И тоже стал прыгать, растягивать шаги. С кочки на кочку. Поглядывал на бурые лужицы между кочками. Хватался за тощие кустики. Иногда раздавалось громкое «буль», и на рыжей поверхности лопался пузырь.
Глава 13
Колонок припала ухом к фанерной двери. Дверь подрагивала, вагон мотало. Колонок просунула под висок ладонь – чтобы не выдать себя, стукнув о дверь головой. Показала Тане в конец коридора: «Тс-с».
Таня тихо опустила полное ведро. Тряпка качалась и билась о его борта, как в шторм. Теперь каждое число тряпкошагов приходилось умножать вдвое. Если не втрое: поезд был полон раненых. Он несся прочь от фронта, в тыл, туда, где солдат переведут в большой поезд-госпиталь. Или просто – в госпиталь.
На ходу перевязывали, делали уколы, промывали, ставили дренаж, вытягивали гной.
Но оперировать на ходу – резать, накладывать зажимы, сшивать края раны – Емельянов не мог.
Колеса стучали, их стук дробил голоса за дверью. «У него начался отек, дренаж черепа необходим», – настаивал врач Емельянов. Что-то возражал командир поезда Мирзоев. «…Линия фронта давно позади». «Не давно». Потом Колонок разобрала «иначе не довезем» и «жизнь человека зависит». Командир поезда рявкнул. Ручка двери дернулась в сторону. Колонок отпрянула от двери, ринулась в конец коридора, Таня поспешно утопила руки в мыльной воде. Емельянов выглянул. Одна из санитарок мыла коридор, другая шла ему навстречу.
– Бегите к Соколовой, – распорядился он. – Будет срочная стоянка. Готовьте операционную.
Колонок подхватилась, помчалась по шаткому коридору, толкаясь руками то от стены с окнами, то от стены с дверями.
Емельянов торопливо ушел следом.
Высунулся командир поезда Мирзоев. Усы топорщились. Повел головой направо, налево. Спорить было не с кем. Только возила тряпкой по полу одна из санитарок.
– Вайсблюм!
Таня вытянулась.
– Ты хоть, что такое линия фронта, знаешь?
– Линия фронта есть…
Мирзоев любил научные определения. Например, «эпицентр». Таня припомнила, что говорилось про линии в школе на уроках геометрии.
– …есть кратчайшее расстояние между двумя точками.
Мирзоев ошеломленно посмотрел на нее. Таня моргала, изображая прилежание.
– Ну ты и дура, Вайсблюм.
– Почему? – удивилась Таня.
– Линия фронта есть явление гибкое! Изогнутое. А самое главное, подвижное. Сегодня она вот такая. А через час – другая. Через минуту – другая. Ясно?
– Ясно, товарищ командир, – Таня заморгала быстрее.
– А Емельянову не ясно, – буркнул тот и задвинулся обратно в свое купе. Таня взялась за тряпку. И чуть не полетела вперед – через ведро, через собственный нос. Плеснула вода. Поезд ткнулся. Отбросил всех назад. Вода плеснула в другую сторону. Заходила в ведре ходуном. Поезд встал.
Таня приподняла занавеску. Лес за окном… Таких она еще не видела. Он был пустой. Таня отпрянула от занавески, ногой задвинула ведро в угол, на ходу содрала фартук, пронеслась мимо часового. Мимо другого.
Рванула дверь. Сунулась к своим. Только толстенькая Шелехова сидела на койке. Одной рукой держала, оттянув, прядь надо лбом, другой яростно работала расческой.
– А где все?
– Колонок в операционной. Иваша пошла поменяться книжкой. Завалится, будет читать.
– А Дёма?
– Дёма и Коко унеслись щипцы греть. Будут кудри на горячее вить. Раз уж стоим. Такой шанс!
– А ты?
Прядь надо лбом под взмахами расчески превращалась в пушистое облако.
– Я пока кок взбиваю. Сядь. Тебя тоже навьем.
Шелехова сунула в рот шпильки. А пальцами стала скатывать надо лбом валик.
– Не, я погулять хочу.
– М-м-м-м, – ответила с полным ртом.
– Пошли со мной?
– М-м.
– Не надоело в четырех стенах?
– М-м.
Таня махнула на нее рукой и сорвалась дальше. Заметила белый халат. Соколова теребила замок, толкала дверь. В углу рта закушена папироса – последняя, потом она уйдет в операционную.
– Товарищ Соколова! Товарищ Соколова! – не выдержала, закричала на бегу Таня. – Разрешите обратиться!
Та склонила голову: ну?
– Пройтись. Посмотреть. Подышать, – выпалила Таня. – Разрешите? Пока стоим.
Соколова обдумала, пока закуривала. Затянулась, так что ввалились щеки.
– Ну сходи, пройдись, подыши, – выплыло вместе с голубым дымком. – Только от поезда не отходи. Как закончим, сразу мой операционную. Ясно?
– Есть! – и Таня, в чем была, спрыгнула со ступенек. Шаги хрустнули по гравию насыпи. Потом затрещали по опавшим листьям. Как будто она перешла невидимую границу.
Поразилась, глядя в лес: пустой.
Обернулась на поезд. Соколова, стоя в дверях, быстро глотала дым, быстро затягивалась, озабоченно глядела себе под ноги. Таня знала: мысленно проходит сейчас будущую операцию.
Таня сунула два пальца в рот. Соколова подняла голову на свист. Усмехнулась, погрозила пальцем:
– Научила ж я тебя на свою голову.
Таня ответила сияющей улыбкой счастья. Соколова смяла о железный косяк, отбросила щелчком на насыпь. Помахала Тане рукой.
– Далеко не уходи, – напомнила.
Дверь осталась открытой: пустой удивленный рот.
Таня хрупала по сухим листьям.
Вокруг Ленинграда такого не было. Таня задрала голову: что за деревья? Не только вокруг Ленинграда, нигде она такого раньше не видела.
Таня вертела головой. Не видела даже птиц. Главное, даже не слышала! Лес и без птиц? Именно: пустой. Как дворцовый зал. Вверху клубилась и мерцала зеленая крыша. Вниз уходили мощные колонны. Воздух был сумрачным, коричневато-зеленым. Тане казалось, что она под водой. Только солнечные стрелы насквозь. А на земле – ничего. Ни травы, ни цветов, ни кустов, одни жухлые листья. Таня уловила мерцающее движение на краю глаза. Успела: черная птица уже скрылась в мощном зеленом этаже. Дрозд? Или ворон.
В звонком хрусте сухих листьев, в шорохе, шелесте тонули все остальные звуки.
Как будто Таня шла с подушкой на голове, а подушка была набита новогодней фольгой.
Иногда попадались молодые деревца. Иногда – лопухи, огромные, как зонты. «Счастливчики, которым удалось поймать себе немного солнца», – поняла Таня.
В лесу было не утро, не день, не вечер. Сумрак. И пустота. Было не по себе.
Таня обернулась. Зеленые вагоны еще виднелись за колоннами-стволами.
«Я далеко не отойду», – успокоилась она. Земля, усыпанная листьями, стала забирать вверх. Небольшой холм. Можно взобраться. Посмотреть, что там. А потом назад.
Она стала взбираться, почти касаясь руками земли, вернее, листьев – свернутых в трубочки, похожих на старые коричневые перчатки. Они с хрустом лопались под ее ногами.
Таня одолела последний подъем, упираясь руками в гудящие колени. Наконец, распрямилась. И чуть не захохотала. Ягоды!
Казалось, кто-то хватил оземь полную горсть – брызги во все стороны. Черника? Таня сорвала сизую, как будто припудренную ягоду. Раздавила языком. Черника! После картошки, картошки, картошки. Вкус был… Ну какой вкус может быть у спелой черники, когда все последнее время ел одну картошку? Дивный!
«С вариациями», – поправилась Таня: картошку печеную и картошку вареную. Иногда пюре. Она плюхнулась на колени и, шурша ими по листьям, принялась рвать, горстями пихать в рот ягоды.
Обернулась. Поезд еще виднелся за колоннадами стволов. Ну или ей показалось, что еще виден.
«Девочки… Девочки-то обрадуются!», – с нежностью спохватилась она. На кустиках ничего не было. Таня провела по ним рукой, пригибая, осматривая.
«Вот правда дура», – обругала себя. Всё сожрала. Да нет. Не может такого быть. Это же лес. Нельзя сожрать все ягоды в лесу.
Надо просто посмотреть вокруг.
Где одни кустики, там найдутся и другие.
Таня захрупала по листьям дальше.
И не ошиблась!
Здесь уже не казалось, что кто-то с размаху кинул горсть ягод. Здесь казалось, что кто-то набрал корзину ягод. А потом опрокинул на землю. Нет, две корзины!
Ягоды были сплошь, как два больших чернильных пятна. Достаточно и для девочек, и для товарища Соколовой. Да вообще, на компот всему поезду!
Таня бросилась к ним. И тут же потеряла опору под ногами.
С хрустом посыпались за ней вниз листья. Треснула по заду земля, так что клацнули зубы.
«Вот черт», – выругалась Таня. Перевернулась на четвереньки. Пахло сладковато и душно. Вверху шуршал зеленый полог. Наверное, какой-то зверь вырыл себе здесь ночлег. «Поближе к еде. Не дурак», – Таня выпрямилась. Края ямы доходили до груди. Она задрала ногу. Ей показалось, вдали треснули, залопотали… «Выстрелы?» Или хозяин лежбища возвращается обратно, трещит лапами по сухим листьям? Прислушалась. Тихо. Подтянулась, выбросила себя через край. Крутанулась на животе. Встала, отряхивая листья. «Хорошо, ничего себе не вывихнула». Теперь ягоды были ее и только ее.
Таня принялась быстро расстегивать гимнастерку. Стащила через голову майку. Опять сунула руки в гимнастерку, неприятно поежившись: под мышками мокро.
Завязала на майке узлы. Получилась сумка. Таня положила ее на землю. Принялась работать обеими руками. Лопались листья, в ушах стоял треск, руки рвали ягоды, а ошалелые глаза уже примечали следующие. Только раз Тане показалось, что она опять услышала отдаленное лопотание выстрелов. Подняла голову. Глухое эхо металось между стволов-колонн, как ослепшая в дневном свете сова. Может быть, близко. Может, далеко. Может, очень далеко. В конце концов, линия фронта осталась где-то там. Опять стало тихо. Стучало только ее сердце. В глазах прыгали ягоды, ягоды, ягоды. Руки дрожали. Майка была почти полна. На ткани проступили фиолетовые и розовые пятна от ягод, раздавленных собственной тяжестью.
Очень тяжелая. Мышцы напряглись. «Хорошо, что я насобачилась тягать ведра».
Радость добытчицы охватила Таню. Она стояла на гребне холма, как на постаменте.
За стволами проглядывали зеленые бока поезда. Таня чуть присела, для устойчивости. Пощупала носком землю. Спускалась осторожно. Не дай бог оступлюсь на этих поганых листьях: покачусь мордой вниз. Точно все ягоды передавлю.
Главное было – не ускорять шаг, а холм так и подгонял.
Но удержалась. Двигала ступнями медленно, как чугунными утюгами. Холм кончился.
Выпрямилась. Выдохнула. Уши горели. В груди стучало. В сумраке леса, казалось, не хватало кислорода. Руки взмокли. Таня поудобнее перехватила узел. Закинуть бы на спину. А нельзя: передавятся ягоды. Но все же по плоской земле идти было легче, чем спускаться вниз.
Теперь уже вагоны были видны отчетливо. Зеленые стены. Красные кресты. Занавески.
Открытая дверь.
Таня поставила мешок. Влезла следом.
Тихо.
«Наверное, еще идет операция». В коридоре никого. «Конечно, еще идет операция».
В тамбуре стоит солдат. Часовой. Таковы правила. «Угощу и его. Тут на всех хватит». Таня рванула дверь в тамбур.
Часовой сидел, уронив подбородок на грудь.
Танин взгляд тупо отметил неважное. Носки его сапог смотрели друг на друга.
Сердце забилось в горле, в висках. Мешок прилип к полу.
Таня перешагнула его. Вернулась в коридор. В глазах прыгали черные мушки. Они жужжали в ушах.
Взгляд тупо отметил: доктор Емельянов лежал крест-накрест поверх пациента. Товарищ Соколова пробила головой стеклянный шкаф с медикаментами, и там осталась.
Сестры Колонок в операционной не было. «Это же не может быть она. Не она», – поправила себя Таня.
Побежала по коридору. Дернула на себя дверь купе.
Шелехова лежала у койки. Расческа в руках. Затылок вверх. Валик волос мок в луже. Кровь еще вытекала. Таня знала, что это значит.
Извернулась, как кошка, прилипла спиной к стене у окна.
«Поганые ягоды». А Иванову отбросило на пол. Один глаз приоткрыт. Глядел на Таню.
«Если бы не ягоды, я бы тоже… вот так». Взгляд тупо вобрал ненужное: винтовки Мосина стояли в ряд у стены – никто не успел их даже схватить.
Таня не дыша заглянула в щель между рамой и занавеской. Они уходили – туда, откуда пришли. Шестеро. Нет, восемь. И там еще примерно столько же. Так близко, что видны красные шеи над черными воротничками. Переругивались гортанными голосами. Один толкнул другого в плечо. Линия фронта изгибается и движется. Минуту назад не было. Через минуту – снова нет. Ремни наискосок. Значит, автоматы.
Таня присела. Колени к груди. «Ягоды спасли мне жизнь».
Теперь затаиться. Я пришла с другой стороны состава. Они не знают, что я здесь. Сердце билось. Она была просто комком вокруг бьющегося сердца. Лежала затылком вверх Шелехова. Глядела полузакрытым глазом Иванова.
Таня зажмурилась. «Нет. Ягоды дали мне выбор».
Они не знают, что я здесь. Но можно сказать иначе: вот именно! Они – не знают. А я – здесь. Таня зажмурилась.
Что же сказать? Что выбрать? Разве есть – выбор?
– Ночь коротка-а-а-а-а, – запела Таня одними губами.
– Спят облака-а-а-а-а.
Ритм вальса диктовал плавную точность движений. Развернулось пружиной тело. Рука цапнула винтовку.
Дальность боя винтовки Мосина увеличивается, если есть оптика. Оптики нет. Остается быстрота. Точность и быстрота.
Теперь Тане уже казалось, что она может видеть их не глядя. Осязая вибрации воздуха, как будто она снова – кошка. Неслышно летящая смерть. Бессмысленно удирать от кошки. Время для кошки движется медленнее, чем для мыши. Чем для людей. Тебе кажется, что ты улепетываешь во все лопатки. А кошка видит лишь вязкое копошение.
– И лежит у меня на ладо-о-о-они, – беззвучно выводила Таня. Опустила окно.
Дюжина удаляющихся спин. Таня не думала про них лишнего: цели.
– Незнакомая ваша рука, – спокойно и точно уперла приклад в плечо, склонила щеку.
А патронов – пять. «Ну что ж, – усмехнулась, – всем не угодишь».
Теперь они не шли. Стояли, о чем-то спорили. Какая разница.
Замедленно, как в прозрачном киселе, Таня видела, как раззеваются их рты. Как набухли у них капельки пота над верхней губой. Веснушки у одного, оттопыренные уши и железный крест у второго, у третьего сполз ремень – теперь уже он его не подтянет, четвертый был кудрявый, но кому теперь какое дело? Пятый… Да какая разница.