– Это верно. – На этот раз мне удается рассмеяться по-настоящему. – Но имей в виду, вряд ли в МБР стоят замки с такими простыми комбинациями. Десять девяток! Такого на свете не бывает.
Лу качает головой:
– Что значит – простые комбинации? Для тебя они все теперь одинаково просты.
* * *
Еще неделя уходит у меня на то, чтобы научиться справляться с замками, которые открываются ключом. Лу показывает мне свои расчеты. Вероятность того, что пара-тройка крошечных транзисторов в микропроцессоре замка облагодетельствует меня, в нужный момент перегорев, не меньше, чем вероятность выпадения змеиных глаз сто раз подряд. То, что подобных событий обычно приходится ждать дольше, чем существует вся Вселенная, к делу не относится. (Не стоит, впрочем, всуе поминать такие гигантские интервалы времени. Ибо возможно, что практически вся история Вселенной прошла без всяких «событий» – в человеческом понимании этого слова.) Главное, я убедил себя, что задание выполнить можно, а размазанный Ник Ставрианос сумел этим воспользоваться.
Однако видеокамеры наблюдения меня по-прежнему беспокоят:
– Если меня заметят, я схлопнусь, причем наугад. Меня схлопнет тот, кто будет сидеть у монитора.
Лу говорит:
– Нет, не наугад. Ты по-прежнему управляешь модом чистых состояний. И ты не схлопываешься, если сделал вероятность этого события достаточно малой. Ведь ты же не схлопываешь сам себя, когда не хочешь этого, правда? Хотя такое событие, безусловно, возможно. Перестань думать о своем размазанном «я» как о хрупкой, беззащитной, ненадежной системе, которую может разрушить единственный случайный взгляд.
– Но ведь этот взгляд действительно разрушит...
– Нет. Он может это сделать, только и всего. Кости тоже могут падать, как им вздумается – но ведь они падают так, как хочешь ты. Наблюдение как таковое не схлопывает волну. Ведь ты же не слепнешь, когда размазываешься, верно? Схлопывание – это особый процесс. Если кто-нибудь наблюдает тебя, две волновые функции вступают во взаимодействие и превращаются в единое целое. Это дает наблюдателю возможность схлопнуть тебя, но это же дает и тебе возможность воздействовать на наблюдателя и избежать схлопывания.
– То есть мы с наблюдателем вступим в бой за судьбу волновой функции? А я только-только перестал переживать по поводу битвы против сразу всех моих виртуальных версий! Теперь выясняется, что придется заняться перетягиванием каната, да еще не с виртуальным, а с реальным противником!
– Придется. Но это будет игра в одни ворота. Твои «противники» даже не знают, что такое волновая функция, не говоря уж о возможностях ею управлять.
– Тем не менее миллиарды людей схлопывают волну тысячу раз на дню.
– Да, схлопывают – самих себя, неодушевленные предметы и таких же невежественных и беспомощных людей, как они сами. Они же никогда не сталкивались с такими, как ты.
– С Лаурой Эндрюс некоторые сталкивались.
Лу улыбается:
– Вот именно. И все же ей удалось дважды вырваться из Хильгеманна, так? Разве это не лучшее доказательство?
* * *
В первую ночь, когда я покидаю свой пост, я остаюсь на своем этаже и хожу только по тем комнатам и коридорам, которые должны быть в этот час пусты. Я брожу под объективами десятков камер наблюдения и детекторов движения. Мои коллеги на центральном посту охраны должны как минимум немедленно связаться со мной и выяснить, в чем дело. Но инфракрасные приемопередатчики на потолке молчат. Что отсюда следует? Что я «заставил» камеры и датчики вежливо отвернуться? Или «сделал» дежурных ротозеями? А может быть, вытеснил поднятую охраной тревогу за пределы своего сознания и буду разоблачен немедленно после схлопывания?
Проходя мимо квартир других добровольцев я – ревниво! – думаю о том, что некоторые из них, возможно, тоже начинают осваивать «Ансамбль». Лу думает, что это не так, но до конца не уверен. То, что я оперирую «Ансамблем» при бессознательном посредничестве По Квай, меня не слишком смущает. Однако мысль о том, что кто-то другой приближается к овладению тайнами истинного Ансамбля, просто невыносима. Благодаря моду верности я достиг такого глубокого понимания сути Ансамбля, как никто в целом свете, и никто, кроме меня, не смеет ступить на этот путь. Я верю в это так же искренне, как и в то, что нет для меня дела важней, чем передать «Ансамбль» в распоряжение Канона. Вопиющее противоречие! Но мое сознание воспринимает его как не относящуюся к делу абстракцию.
Вернувшись в прихожую, я схлопываюсь. Скоро выяснится, сумел я стать невидимкой, или спрятал голову в песок наподобие страуса. Способно ли мое размазанное «я» отличать состояния, где меня действительно не заметили, от тех, где я обманул только себя самого? Иначе говоря, что менее вероятно: пройти перед камерой незамеченным или не заметить, что ты обнаружен?
Этого я не знаю. Пока ясно одно – в течение часа никто не обвинил меня в самовольной отлучке с поста. В принципе возможен и такой вариант: я уже давно обездвижен и валяюсь где-нибудь в подвале, а сегодняшний успех мне лишь пригрезился. Просто мое размазанное «я» схлопнулось в версию, подверженную очень реалистичным галлюцинациям. Да, это маловероятно. Но я уже столько раз реализовывал абсолютно невероятные варианты выигрыша; значит, я могу и проиграть самым фантастическим образом?
Ли Хинь Чунь заступает на дежурство вместо меня. В поезде, по дороге домой, я внимательно гляжу на пассажиров. Если это иллюзия, пусть она скорее рассыплется, превратится в сюрреалистический хаос! Но вагон по-прежнему цел, станции сменяют друг друга согласно расписанию, я встречаю равнодушные, как всегда, взгляды и начинаю думать, что подделка, пожалуй, слишком уж смахивает на правду.
Дома все сомнения окончательно развеиваются. Если это галлюцинация, то вся моя жизнь тоже галлюцинация. Лежа в постели, я вслушиваюсь в знакомый уличный шум, и обыденность, обыкновенность мира непривычно ласково обволакивает меня. Каждая трещинка на потолке, каждый луч солнца на шторах упорно остаются самими собой, и это чудо стойкости сильнее любых логических аргументов. Можно ли назвать все это иллюзией и обманом, если никаких признаков другой, «настоящей» реальности не высмотришь и за миллиард лет?
Свет солнца меркнет, и в окно ударяют струи внезапно налетевшего дождя. Мне вдруг приходит в голову: а что, если мы, люди, на самом деле создали не осязаемый, отчетливый мир нашего житейского опыта, а наоборот – размытый и многозначный квантовый фундамент для него? По Квай считает, что наши предки схлопывали Вселенную. А может быть, те, кто в двадцатом веке создавал квантовую механику, не столько открыли ее законы, сколько вызвали их к жизни? И если так, то меняет ли это хоть что-нибудь? Что же создал человеческий мозг – квантовый мир из классического или классический из квантового? Во что легче поверить? И есть ли надежда, что наши, неизбежно антропоцентрические, эксперименты способны установить объективную, внечеловеческую истину?
Наверное, это невозможно. Но лично я пока не сомневаюсь в том, какой вариант ближе человеческой природе.
Под окном визжит компания детей, которых дождь застиг на пути в школу.
Я включаю сон.
* * *
Следующий этап подготовки – спуститься с тридцатого этажа здания ПСИ. Я вооружаюсь дюжиной оправданий на случай, если меня заметят. Двое охранников на пункте проверки документов при моем приближении четко и слаженно отводят взгляд в сторону. Но что это на самом деле – блестящий успех или первоклассная галлюцинация? Я на мгновение зажмуриваюсь и уверенно говорю себе, что выбросить змеиные глаза сто раз подряд не более фантастично. Увы, звучит не слишком убедительно.
Я решаю спускаться по лестнице. Она, как и лифт, находится под наблюдением, но я боюсь, что спуск на лифте может «связать» меня с кем-нибудь, кто тоже захочет им воспользоваться.
Я решаю спускаться по лестнице. А есть ли у меня выбор? Может быть, мои мысли и действия уже расписаны до мельчайших деталей моим размазанным «я»? Однако иллюзия свободной воли остается, как всегда, убедительной, и я не могу (не способен?) отказаться от мысли, что выбор за мной.
Я спускаюсь на шестой этаж. В это время он должен быть наглухо запечатан, однако дверь легко открывается, как будто она не заперта. На посту охраны нет никого, проход закрыт тяжелыми стальными створками, которые начинают скользить в разные стороны даже прежде, чем я успеваю посмотреть на пульт управления. А ведь чтобы их открыть, нужны два магнитных ключа и команда с центрального поста.
Вхожу на этаж. Голова кружится от приступа мании величия, смешанной с паническим страхом. Я ощущаю себя то всемогущим, то беспомощной марионеткой. Мне удается все, чего я ни пожелаю, но это происходит как бы помимо моей воли. Начиная с первого трюка с игральными костями, мое размазанное «я» послушно исполняет все распоряжения. Страхи, что оно может взбунтоваться, оказались неосновательными. Отказы модов, видения «Карен» были, конечно, не более чем аберрацией. Это и понятно, ведь я абсолютно не сознавал, что происходит, и поэтому не мог ничем управлять.
Передо мной открываются все лаборатории, все кладовые. Я наугад захожу то в одну, то в другую комнату, не обращая внимания на замки и телекамеры. Я ни на минуту не допускаю мысли, что все происходящее на самом деле сон, но ощущение нереальности нарастает, и после недолгой борьбы я покоряюсь ему. Нет больше сил сражаться с впитавшимся в плоть и кровь житейским опытом, яростно восстающим против всех этих чудес. Лу прав: самое трудное не научиться управлять модом, а сохранить рассудок, управляя им.
Все действительно подчиняется логике сна – двери открываются, потому что они должны открываться, я остаюсь невидимкой, потому что меня не должны видеть. И, как герой любого сна, я лишен свободной воли, я ничем не управляю. В комнате 619 мне почему-то приходит в голову пожелать, хотя и без всякой настойчивости: хорошо бы вон тот стул поднялся в воздух или подъехал ко мне по полу. Ничего не происходит, но я не удивлен – дело не в том, что это невозможно, просто это было бы неправильно.
Как бывает в снах, мне вдруг становится ясно, что с шестого этажа пора уходить. Подъем по лестнице на двадцать четыре пролета требует совершенно реальных физических усилий, отчего я постепенно выхожу из оцепенения. Былые страхи тут же возвращаются: а как же все эти двери, замки, камеры?.. Прикинув вероятности, я вновь ужасаюсь от того, насколько безнадежным выглядит мое предприятие.
У входа на тридцатый этаж я резко останавливаюсь, охваченный мучительным предчувствием. Не ударят ли мои сомнения рикошетом, карая за маловерие? Потакая почти забытому инстинкту самосохранения, я дожидаюсь, пока дыхание немного успокоится.
Собрав всю волю, я открываю дверь, и это скромное чудо, еще одна немыслимая удача, что легла на вершину шаткой башни ей подобных, свидетельствует – все идет как надо.
Охранники ухитряются меня не заметить так же ловко, как в прошлый раз (а я-то все переживаю из-за своей свободы воли!). Глядя прямо перед собой, я прохожу мимо них, не оглядываясь, поворачиваю за угол, и в тот же миг меня охватывает неудержимое желание схлопнуться. О, как я хочу скорее превратить свою бредовую ночную удачу в надежное, необратимое прошлое! Меню «Гиперновы» уже вспыхивает перед моим мысленным взглядом, но я вовремя вспоминаю, что этот участок коридора просматривают еще как минимум две камеры.
В качестве реверанса нормальной реальности я открываю дверь в прихожую обычным путем: кодовый импульс через «Красную Сеть», затем сличение отпечатка большого пальца, затем магнитный ключ. Проделав все это, я соображаю – увы, слишком поздно, – что эти действия скорее всего будут зафиксированы в центральном компьютере. С досадой захлопывая за собой дверь, я бормочу:
– Ну нельзя же так расслабляться! Внимание, внимание и еще раз внимание.
– По-моему, ты даже слишком внимателен, – смеется По Квай. – А где ты был? – Ее лицо мрачнеет. – Случилось что-нибудь?
Я качаю головой:
– Нет, ничего. Просто показалось, что в коридоре кто-то ходит. Ложная тревога.
– В коридоре? А как же датчики, камеры?.. Значит, все-таки можно...
– В принципе и датчики можно обмануть. Теоретически. Но ты не думай об этом, там никого не было.
– У тебя такой вид, будто ты гнался за этим «никем» до самой крыши и обратно.
Я замечаю, что на моем лице выступила испарина. После подъема по лестнице ее не было. С виноватым видом вытираю лоб платком:
– Да нет, проверил пару пролетов вверх и вниз, и все. Теряю форму, видимо.
– Странно, что твои моды позволяют тебе по-настоящему потеть.
Я выдавливаю смешок:
– Знаешь, одно дело – подавить аппетит, а совсем другое – отключить терморегуляцию. Это уже попахивает самоубийством.
Она кивает и молчит. Вид у нее подавленный. Наверное, решила, что от нее хотят скрыть какой-то опасный инцидент. Возьмет и спросит завтра у Ли: «Ну, что там у вас ночью случилось?» А что я могу сделать? Предупредить: «Ты только никому не рассказывай, потому что...» – что? Потому что меня будут дразнить, что я гоняюсь за привидениями? Но она знает, что два охранника на выходе не могли меня не видеть...
Ладно, это не так страшно. Главное: давно ли она проснулась? Ясно, что раньше, чем я прошел через контрольный пункт на этаже – потому что оттуда я дошел до прихожей секунд за двадцать. Но тогда как же я прошел мимо охраны? Либо она схлопнулась, схлопнув тем самым меня и лишив связи с «Ансамблем», либо... либо мы оба до сих пор размазаны! Так, а что будет, если я схлопнусь прямо сейчас? Останется ли неизменным то прошлое, которое я помню? Вдруг его заменит другая цепь событий – случайная или выбранная размазанным «я» По Квай?
Я должен оставаться размазанным до тех пор, пока она опять не уснет. Я должен быть уверен, что выбор чистого состояния останется за мной.
Я делаю несколько шагов в глубь прихожей. Надо сохранять спокойствие, говорить о пустяках, ждать, пока она устанет:
– От чего ты проснулась?
– Не знаю. – Она пожимает плечами. Подумав, робко добавляет:
– Опять приснился дурацкий сон.
– Какой сон? Впрочем, прости, это не мое дело...
– Да ничего особенного. Будто я брожу по лабораториям шестого этажа – из комнаты в комнату, как какой-то взломщик, но ничего не краду. Просто чтобы убедиться, что могу войти, куда я захочу. – Она смеется. – Наверное, подсознательная реакция на то, как меня не допускали к научной стороне проекта. Мои сны всегда очень легко разгадать.
– И произошло что-то, отчего ты проснулась?
Ее лицо становится серьезным:
– Точно не помню. Я поднималась по лестнице и... вроде бы чего-то боялась. Боялась, что меня поймают. Я шла сюда и почему-то страшно боялась, что меня кто-нибудь увидит. – Помолчав, она с непроницаемым видом добавляет:
– Может, это ты и слышал в коридоре? Как я возвращалась.
Она, конечно, шутит, но у меня пробегает мороз по коже. Кто выбирает этот разговор? Мое размазанное «я»? Ее размазанное «я»? Наша с ней совместная волновая функция?
– Ясно, значит, опять квантовые переходы сквозь стены? И сквозь перекрытия заодно? Зачем же ты шла по лестнице, лучше перенеслась бы прямо из пункта А в пункт Б!
– Почему бы и нет – это же сон? Ты знаешь, наверное, моему подсознанию не хватает воображения, чтобы понять квантовую физику до конца. Воображения и смелости.
– Смелости?
Она пожимает плечами:
– Может быть, даже не смелости, а честности. Не знаю. Понимаешь, я в последнее время много думаю о том... о той части меня, которая исчезает, когда я схлопываюсь. Глупо, конечно, но когда я представляю себе, что есть какие-то женщины, почти неотличимые от меня, что они существуют две-три секунды, с ними происходит что-то совсем другое, чем со мной, а потом они исчезают... – Она почти сердито встряхивает головой, отгоняя эти мысли. – Трогательно, не правда ли? Переживать за судьбу своих виртуальных версий! Где взять столько жизней?
– Сколько?
– Лично мне хватит и одной. Но каждая из моих версий тоже не отказалась бы от одной – своей. – Она опять решительно качает головой. – Так рассуждать нельзя, это безумие. Это все равно что... проливать слезы над сброшенной кожей. Мы так устроены, вот и все. Делая выбор, люди «убивают» тех, кем могли бы стать. Моя работа слишком наглядно показала это, но по сути ничего не изменила – существовать как-то иначе мы не способны. Пузырь защищает от нас Вселенную, и нам осталось только примириться с самими собой.
Вспомнив свои прежние сомнения, я запоздало добавляю:
– Прежде чем примиряться, надо еще убедиться, что эта теория верна.
Она закатывает глаза к потолку:
– Слушай, да не паникуй ты раньше времени. ПСИ не собирается завтра оповещать весь мир о том, что Пузырь создан для того, чтобы защитить Вселенную от истребления людьми ее альтернатив. Люди потихоньку свихиваются от Пузыря и без таких объяснений. А если мы докопались до правды, то это очень тяжелая правда. Она может так взорваться, что... я даже не знаю, что будет опаснее – если нас не поймут или если поймут. Ты представь, какие секты могут вырасти вокруг идей типа «человеческое восприятие опустошило Вселенную» или «жизнь человека есть бойня себе подобных»! А подумай, как на это посмотрят нынешние секты. Те, которым уже давно все ясно.
– Догадываюсь. Между прочим, от них-то я тебя и стерегу.
По Квай все ниже клонит голову, затем потягивается, подавляя зевоту, но я удерживаюсь от вопроса, не устала ли она.
– Ох, и надоела я тебе, наверное, своей болтовней, – говорит она. – То сны рассказываю, то начальство ругаю, то выплескиваю на тебя свои страхи по поводу других цивилизаций, виртуальных двойников...
– Ну что ты. Мне все это интересно.
– Неужели? – Она испытующе смотрит на меня, потом качает головой в шутливом отчаянии. – Загадочный ты какой-то. Не могу понять, искренне ты говоришь или нет. Ничего не поделаешь, придется поверить на слово. – Она бросает взгляд на наручные часы, нарочитый символ того, что в ее голове нет модов (хотя теперь это уже не так). – Господи, три часа ночи. Я, пожалуй, пойду. – Сделав несколько шагов к двери, она останавливается. – Слушай, я понимаю, что ты физически не можешь разлюбить свою работу, но как твоя семья все это терпит? Ты же работаешь каждую ночь!
– У меня нет семьи.
– Как? Неужели у тебя нет детей? Я всегда представляла тебя с...
– Ни жены, ни детей.
– Но у тебя кто-нибудь есть?
– Что значит «кто-нибудь»?
– Ну, подруга. Или друг.
– Нет. С тех пор как умерла жена, никого нет.
Она вся съеживается:
– Ой, Ник, прости. Господи, вечно я ляпну что-нибудь. А когда это случилось? Уже... здесь? Мне никто не говорил, понимаешь...
– Нет, нет. Семь лет назад.
– Семь лет... И ты до сих пор в трауре?
Я качаю головой:
– Я никогда не был «в трауре».
– Что это значит?
– У меня есть мод, который... контролирует мои реакции. Я не горюю о ней, не скучаю. Просто помню ее, вот и все. И никто другой мне не нужен. Не может быть нужен.
Она колеблется, прежде чем задать следующий вопрос. Любопытство борется со старомодными представлениями о такте. Наконец до нее доходит, что раз я не испытываю горя, то бестактности быть не может.
– Но ты что-то испытывал тогда... Пока еще не установил мод?
– Тогда я был полицейским. Когда она умерла, я был... можно сказать, на службе. Так что. – Я пожимаю плечами. – Так что ничего не испытывал.
Говоря это, я с ужасом осознаю, что в обычной жизни мне и в голову бы не пришло рассказывать о таких вещах. Значит, размазанная система «Ник-плюс-По Квай» помимо моей воли проникла в мир, где я способен на подобные признания, в такие же тончайшие сферы на грани мыслимого и немыслимого, как те, откуда до этого были извлечены мои ночные триумфы над запертыми дверьми и бдительными часовыми. Эта мысль приводит меня в состояние, близкое к шоку, но оно длится не более секунды, затем все встает на свои места, и я продолжаю с прежней бесстрастностью:
– В момент ее смерти я ничего не почувствовал. Но я знал, что как только сниму настройку, горе обрушится на меня. И это будет страшно. Поэтому я, естественно, принял меры, чтобы этого не случилось. Точнее, мое настроенное «я» приняло меры, чтобы защитить ненастроенное «я». В общем, бойскаут-зомби поспешил на помощь.
Она хорошо умеет скрывать свои чувства, но догадаться о них нетрудно. Это смесь жалости и отвращения:
– И твои начальники даже не пытались тебя остановить?
– Пытались – это мягко сказано. Мне просто пришлось уйти в отставку – управление хотело отдать меня на съедение всем этим шакалам: терапевтам горя, профессиональным советчикам, специалистам по душевным травмам... – Усмехаясь, я говорю:
– Такие вещи, знаешь ли, на самотек не пускают. Есть специальный свод наставлений длиной в пару мегабайт, куча сотрудников, которые работают по этим наставлениям... Честно говоря, мне их не в чем обвинить – на меня не давили, предлагали самые различные варианты. Но на такой вариант, чтобы оставаться под настройкой, пока проблема не решится путем нейронной модификации, они не соглашались. И не потому, что это отразилось бы на моих служебных показателях. Просто боялись создать себе антирекламу. Приходите, мол, служить в полицию – получите такой мод, что вам будет наплевать на смерть ваших близких. Наверное, если бы я стал судиться, меня бы не уволили. По закону я могу иметь какие угодно моды, если только это не мешает службе. Но какой смысл поднимать шум, если я и так был вполне счастлив?
– Как то есть счастлив?
– Конечно. Мод сделал меня таким же счастливым, каким я был с Карен. Это не восторг, не эйфория, обычное тихое счастье.
– Счастье?!
– Ну конечно! Пойми, я не просто испытывал счастье – я был счастлив. Это происходит на уровне нейронной анатомии.
– Значит, она умерла, а у тебя было легко и весело на душе?
– Я понимаю, так может сказать только абсолютно бесчувственный человек. Разумеется, я хотел, чтобы она была жива. Но ее уже не воскресишь. Вот я и сделал так, что ее смерть... как бы ничего не изменила.
Помолчав, она спрашивает:
– А ты никогда не думал, что лучше было бы...
– Что? Пережить нормальное человеческое горе и спустя какое-то время вернуться к нормальной человеческой жизни, с нормальными чувствами, эмоциями?.. А то, что у меня есть – всего лишь подделка, да? – Я качаю головой. – Ты знаешь, не думал. Дело в том, что мод исключает всякую непоследовательность в этом вопросе. Ненужные сомнения просто не могут возникнуть, в том числе и по поводу уместности самого мода. Бойскаут-зомби знал, что делал. Я не способен жалеть о том, что у меня есть этот мод. Я хочу, чтобы он у меня был, и всегда буду хотеть.
– Но разве ты никогда не пытаешься себе представить, что ты думал и чувствовал бы без мода?
– А зачем? Какая мне разница? Я такой, какой я есть, вот и все. Ты, например, часто воображаешь, о чем бы ты думала, если бы была совершенно другим человеком?
– Но ведь ты сделал себя таким искусственно...
Я вздыхаю:
– Ну и что? Каждый так или иначе искусственно воздействует на свое сознание. Каждый старается сам сформировать себя как личность. Нейронные моды просто делают это эффективно, помогают людям действительно изменить себя так, как им этого хочется. Что в этом ужасного? Ты что, считаешь, что естественное происхождение структур твоего мозга гарантирует их совершенство? Конечно, уже много тысячелетий люди ищут – и находят! – религиозные или наукообразные «объяснения» того, почему наш мир есть лучший из миров, а значит, пытаться поправить Бога (если угодно – эволюцию) – кощунство! Но если честно взглянуть фактам в глаза, все это служит одной цели – не дать людям захотеть того, что они не в силах получить. Остальное – шелуха, от которой давно пора избавиться, но наша культура еще не скоро до этого дозреет.
Вот ты считаешь, что такое счастье, как мое – трагедия, верно? Но заметь, что я хотя бы точно знаю, почему я счастлив. И мне не нужно внушать себе, что случайный результат триллионов случайных совпадений есть венец, творения и недостижимый идеал.
После того как По Квай уходит, я жду ровно час, затем схлопываюсь. Ничего, разумеется, не происходит. Прошлое (естественно) «остается» таким же, каким я его помню. Я прекрасно сознаю, что это ничего не доказывает, ведь мне и не могло показаться, что в прошлом что-то изменилось. Однако тот запредельный опыт, который связан с первым открыванием цифрового замка, получил новое развитие. Как и тогда, я боялся, что для реализации будет выбрано какое-нибудь «другое» из моих «я». Как и тогда, реализовался именно я, и на первый взгляд это кажется чудом, хотя на самом деле это просто тавтология. Я все больше укрепляюсь в убеждении, что из всех виртуальных «я» только одно – «настоящее». Возможно, это самообман. Но без такого самообмана я просто не смогу жить дальше.
При воспоминании о моей вынужденной откровенности я чувствую себя слегка униженным, но это быстро проходит. Что ж, теперь По Квай знает о «Карен», ей это не нравится, ей меня жалко. Ничего, переживу.
Меня беспокоит другое.
Что, если размазанная По Квай опять перехватит управление модом? Просто так, из любопытства, она заставила меня открыть тайну, которую я ни за что в жизни не открыл бы ей по своей воле. Для этого надо было очень сильно изменить меня.
Теперь она вооружена знанием этой тайны. Она вооружена жалостью. Она вооружена неодобрением.
Что она изменит во мне в следующий раз?
Глава 11
Лу согласен, что из-за усиливающегося влияния По Квай операцию надо проводить как можно скорее. С одной стороны, я рад этому, с другой – меня терзает неуверенность в своих силах, я рассчитывал постепенно оттачивать мастерство на многочисленных тренировках. Теоретически взлом сейфов МБР сводится к длинной цепочке действий, которые я уже выполнял по отдельности. Однако я все еще не могу избавиться от мучительного чувства, что каждый новый фокус, совершаемый мной, – это еще одна карта, которая ложится на и без того шаткий карточный домик. Когда я в прошлый раз пробирался в МБР, я по крайней мере представлял себе, что за опасности могут меня ожидать. Теперь я должен полностью положиться на готовность моего размазанного «я» схлопнуться – а для него это сродни самоубийству – в желательном для меня состоянии. Но почему он обязан поступить именно так? Потому что так решили, большинством голосов, мои виртуальные двойники? Это не более чем мои домыслы, а каковы истинные мотивы его действий, неизвестно.
Сначала я превращаюсь в него, потом он становится мной, но его натура по-прежнему скрыта от меня. Приятно думать, что он разделяет мои стремления, сочувствует моим тревогам, но это лишь благие пожелания. Весьма вероятно, что у него гораздо больше общего с создателями Пузыря, чем с любым из жителей нашей планеты, включая меня.
Разумеется, я в любой момент могу отказаться от операции. Канон никоим образом не намерен меня принуждать. Но я не думаю о том, чтобы сдаться или отступить. Я знаю, что для меня это единственный путь служения истинному Ансамблю. Это убеждение, конечно, не гарантирует успеха, но по крайней мере оправдывает риск.
В парке Коулун, за тридцать шесть часов до начала прорыва в МБР, Лу вручает мне устройство, размером и формой напоминающее спичечный коробок. Совершенно черный ящичек, наглухо запечатанный, на его поверхности видна единственная маленькая лампочка – светоизлучающий диод.
– Еще один, самый последний фокус, – говорит он. – Попробуй зажечь эту лампочку.
– Что это такое? – спрашиваю я, пытаясь скрыть раздражение. Мне хочется добавить, что сейчас не время заниматься опытами, непосредственно не связанными с предстоящей работой, но я вспоминаю, что все его прежние задания в конечном счете помогали двигаться к главной цели:
Он качает головой:
– Пока не хочу рассказывать. До сих пор ты всегда точно знал, с чем имеешь дело. Реши эту задачу, и ты убедишься, что даже знать это совсем не обязательно. И тогда тебе будут не страшны любые сюрпризы, с которыми ты можешь столкнуться в МБР.
Я пытаюсь понять его мысль, но, честно говоря, не очень-то получается.
– Я и так не боюсь никаких сюрпризов. Не беспокойся, я давно забыл миф о «телекинезе», и прекрасно понимаю, что ни на что не воздействую, а просто выбираю оптимальный исход. Генератор игральных костей, замки, телекамеры были для меня такими же черными ящиками, как эта коробочка – ведь я же не знал их схем.
Я пытаюсь вернуть ему устройство, но он не берет.
– Это совсем другое, Ник. Куда меньше шансов угадать, чем в твоих предыдущих опытах. По сложности сравнимо со всей операцией прорыва в МБР. Если ты добьешься успеха, это будет означать, что даже такие слабые состояния все-таки достижимы.
Я подкидываю коробочку на ладони. Лу врет, но зачем – не понимаю. Я решительно говорю:
– Давай-ка разберемся. Это тест на сюрпризы или тест на невероятные состояния?
– И то и другое. – Пожав плечами, он прибавляет подчеркнуто любезно:
– Если угодно, я готов объяснить подробнее...
Прочитав в моем взгляде, что я не верю ни единому его слову, Лу умолкает.
Коробочка настолько мала, что даже «Н5» не может точно определить ее вес. Но ясно, что, кроме стандартного чипа величиной с булавочную головку и батарейки, в ней есть что-то еще. Лу усиленно пытается выглядеть равнодушным, глядя, как я подбрасываю коробочку в воздух. Судя по тому, как она вращается, в ней нет пустот, она равномерно заполнена – но чем? Какое электронное устройство может иметь такие громадные размеры?
Я говорю:
– Там, наверное, графит, который надо превратить в алмаз. Потому что для свинца, который надо превратить в золото, легковато, – продолжаю я с угрюмым видом. – Ладно, не хочешь – не говори. Я просто вскрою корпус и посмотрю, что внутри.
Лу спокойно говорит:
– Не надо ничего вскрывать. Это оптический суперкомпьютер. Он пытается разложить на множители миллионозначное число. Работает методом случайного поиска, ибо систематический подход занял бы примерно десять в тридцатой степени лет. Но шансы, что случайный поиск даст ответ за несколько часов, почти так же малы. Однако в твоих руках...
Я, что называется, шокирован. Вот тебе и честный страдалец Лу Кью Чунь! Как грязный сутенер, он нагло продает мой талант (заимствованный у По Квай, украденный у Лауры...). Впрочем, шок очень скоро, хотя и неохотно, уступает место восхищению его идеей. В самом деле, достаточно как следует размазать компьютер, и вы получаете параллельную машину с астрономическим числом процессоров. Каждый процессор выполняет одну и ту же программу, но с разными данными. Все что вам нужно – схлопнуть систему именно в тот процессор, который найдет иголку в математическом стоге сена. Вот и первая в мире служба по взламыванию сверхнадежных кодов, ведь они все построены на разложении на множители гигантских чисел. Ох какое состояние можно на этом сделать! От клиентов отбоя не будет – во всяком случае, пока об этом не узнает слишком много народа и люди не перестанут доверять таким кодам.
Я спрашиваю:
– Откуда ты знаешь, что я просто не заставлю машину сделать ошибку? Ведь с замками я поступал именно так. Возьму и выберу состояние, где что-то портится и свет загорается при неверном ответе.
Он пожимает плечами:
– В принципе это возможно, но я принял меры, чтобы минимизировать относительную вероятность такого варианта. В любом случае ничего не стоит проверить полученный ответ. Если он окажется неверным, мы можем попробовать еще раз.
Со смехом я спрашиваю:
– И сколько же тебе заплатят за это? И кто? Правительство или частная компания?
Он с важным видом качает головой:
– Мне это неизвестно. Видишь ли, есть еще третья сторона, некий брокер... который тоже не склонен афишировать свое участие, не говоря уж о...
– Ладно, все ясно. Но ты сам сколько получишь?
– Миллион.
– Всего-то?
– Есть, э-э-э, определенный скептицизм, что вполне понятно. Когда метод будет апробирован, мы сможем поднять цену.
Ухмыльнувшись, я подбрасываю коробочку высоко в воздух:
– А какова моя доля? Мне кажется, девяносто процентов будет справедливо.
Он не улыбается в ответ:
– Канон понес существенные расходы. Мы еще полностью не расплатились за мод, который позволяет тебе размазываться.
– Вот как? А когда у тебя будет мод чистых состояний, я тебе вообще не буду нужен, верно? Вот я и хочу извлечь выгоду из своего положения. – Я начинал говорить это в шутку, но заканчиваю совершенно серьезно. – Выходит, это и есть истинный Ансамбль в твоем понимании? Взламывать коды для любого, кто готов заплатить?
Он ничего не отрицает. Просто молчит и смотрит на меня со своим обычным выражением затаенной душевной муки в глазах.
Мне бы следовало разозлиться, ведь он не только хотел меня надуть, но еще и совершил кощунство по отношению к Ансамблю. Однако на фоне патологического фанатизма других членов Канона его мелкое предательство выглядит просто умилительно человечным. Я очень стараюсь впасть в ярость, но – безуспешно. Единственное, что я чувствую, – укол зависти к человеку, который сумел так распутать свои цепи, что уже почти не замечает их. Похоже, что он практически полностью сумел восстановить свою личность, какой она была до того, как – если только он не был в то время ангелом, не допускавшим и мысли об обогащении за счет Ансамбля.
Моя зависть к нему, мое восхищение его ловкостью ведут к очевидному выводу – но, увы, сделать этот вывод не в моих силах. Я хорошо знаю, что за штука мод верности, и не могу не порадоваться, что Лу сумел от него освободиться. Однако это отнюдь не значит, что я способен пожелать такой же свободы для себя.
Он говорит:
– Предлагаю тебе тридцать процентов.
– Шестьдесят.
– Пятьдесят.
– Согласен. – На самом деле деньги для меня ничто, мне важен принцип. Мне хочется, чтобы он понял, что и меня можно считать почти полноценным человеком. – Кто еще в Каноне знает об этом?
– Никто. Пока никто. Я хочу поставить их перед свершившимся фактом. Уверен, они все согласились бы, что наши финансовые ресурсы следует пополнить, но мне не хотелось увязать в обсуждении деталей.
– Очень мудро.
Он устало кивает.
Он, как всегда, напряжен, исполнен чувства вины, терзаем мучительными сомнениями. Но теперь все это предстает в совершенно другом свете – наполовину как чистое притворство, наполовину как результат понятной усталости от тяжкого нагромождения множества слоев лжи. Впрочем, я не чувствую себя обманутым и одураченным. То, что я так долго заблуждался относительно его истинных мотивов, лишь придает добавочную прелесть неожиданной нормальности его рассудка.
* * *
Я размазываюсь за десять минут до того, как достать из кармана черный ящичек. Обычная предосторожность против некоторой дезориентации, наступающей после потери иллюзии свободы воли. Лампочка не горит. Я пристально смотрю на нее, но ничего не происходит. Любопытно, почему мое размазанное «я» до сих пор не выбрало то состояние, в котором лампочка загорается из-за неисправности? Видимо, оно выжидает, чтобы начали появляться состояния, где компьютер исправен и получен правильный ответ, чтобы с их помощью подавить ложный сигнал.
Я начинаю скучать, потом злиться, потом снова скучать. Как хочется включить «Н3»! Наверняка можно имитировать ее действие, выбрав состояние, где я «случайно» чувствую себя в точности так же, как под настройкой. Но моему размазанному «я» такие мелочи, видимо, нипочем. Подсознательно я жду, что в любую минуту могу услышать крик проснувшейся По Квай, и тогда придется все бросить. Правда, раньше такое случалось только при сильных эмоциональных потрясениях. А какие могут быть потрясения, если просто сидеть и смотреть на черную коробочку? Вот завтра – другое дело. Если мне завтра удастся сохранять спокойствие, может, я и уцелею. Хотя что значит «удастся сохранять спокойствие»? Ведь сам факт, что я мог разбудить По Квай и тем самым частично передать ей управление ходом событий, тоже надо учитывать при попытке узнать, разбудил ли я ее на самом деле. Бессмысленно пытаться выстроить цепочку причин и следствий. Самое большее, чего я могу добиться, это логической последовательности наступления событий в процессе работы и, до некоторой степени, их непротиворечивости post factum.
В четыре семнадцать лампочка наконец вспыхивает пронзительным синим светом. Я медлю, прежде чем схлопнуться. Такой невероятности я еще не достигал никогда. Сколько же виртуальных «я» погибнут на этот раз? Кажется, предшествующая «селекция» дает свои плоды – подобные угрызения теперь почти не мучают меня. Я по-прежнему не знаю, что происходит на самом деле. Но каждый раз, когда «я» выживаю после очередной предполагаемой гекатомбы, мне все легче поверить в свою неуязвимость. Я нажимаю «ВЫКЛЮЧИТЬ» и...
...и кто-то остается жив. Мои воспоминания непротиворечивы, память хранит лишь одну последовательность событий. Чего еще я могу желать? А если секунду назад десять в тридцатой степени живых человеческих существ действительно сидели здесь, гадая, когда же для них наконец загорится лампочка... что ж, они погибли мгновенно и без мучений.
В любом случае По Квай права. Быть человеком – значит непрерывно истреблять бесчисленное множество тех, кем мы могли бы стать. Будь это квантово-мистическая метафора или кровавая и осязаемая правда, лично я ничего не могу в этом изменить.
* * *
Неожиданно легко справившись с летаргией Зенона, я включаю сон и сплю почти до полудня. Потом я отношу компьютер в тот же магазин дешевой нанотехники, где покупал «Гипернову». (Знакомый стиль Лу. До чего же дикие у него представления о конспирации! Я даю себе клятву навести в этом деле порядок – если сегодня ночью все обойдется.) Лампочка на крышке до сих пор горит – хороший признак. Видимо, программа бесконечно повторяет перемножение найденных чисел и получает правильный ответ. Одно из двух – либо я вызвал такую неисправность, которая заставляет машину убедительно врать, либо наша нахальная попытка привела к желаемой цели, и независимая проверка скоро это подтвердит. Понятия не имею, как отнесутся наши недоверчивые клиенты к этому непостижимому подвигу. На их месте я бы заподозрил, что меня пытаются сбить с толку мощным потоком дезинформации. Наверное, расшифруют кучу настоящих секретных данных, а потом решат, что их специально подсунули им, чтобы окончательно запутать.
Бросив взгляд на квадратик безоблачного синего неба над головой, я громко хохочу.
У По Квай сегодня выходной, но не беда, я трижды успешно работал с «Ансамблем» при таких же условиях. Размазанные «Ник-плюс-(спящая)По Квай» уже освоили это искусство в совершенстве, и все нужные навыки надежно записаны в одной из наших голов (или в обеих сразу).
Я сижу в прихожей, под настройкой, но тем не менее полный томительного ожидания. Не слишком томительного, конечно, но достаточного для того, чтобы не погрузиться полностью в сторожевой транс. Я лениво играю с идеей, которая уже не впервые посещает меня: можно ли «украсть» «Ансамбль» прямо из головы По Квай, заказав моему размазанному «я» найти виртуальное «я», у которого «случайно» возникает конфигурация нейронов, в точности повторяющая «Ансамбль»? Единственное что непонятно – как размазанное «я» может убедиться в успехе, ведь для этого необходимо будет схлопнуться...
За обедом По Квай в отвратительном настроении. Я спрашиваю у нее, в чем дело.
– Да ни в чем. Просто осточертело, что все кому не лень командуют, грубят, затыкают рот.
– Опять Люнь?
– Да при чем тут Люнь! Все как всегда, ничего нового. Только сегодня это как-то особенно мерзко. Утром читала статью в «Физикл ревю» – совершенно новый подход к проблеме измерения! Добавили пространству-времени несколько измерений, вставили в уравнения пару нелинейностей, пару асимметрий, домножили на что нужно и делают революционный вывод – волна схлопывается!
Согласно инструкции, я обязан следить, чтобы слово «измерение» вообще не произносилось. Но не хочется даже делать вид, что я следую инструкции, уж очень это было бы лицемерно.
Она говорит:
– Люди тратят драгоценное время, они ищут новые пути, но я-то знаю, что на самом деле это тупики. Значит, мое молчание равносильно лжи. Я не требую, чтобы Люнь раскрывала коммерческие тайны – нейронные карты, конструкцию мода, – но я не понимаю, почему мы не можем опубликовать хотя бы результаты экспериментов. – Она почти плачет от отчаяния. – Я никого не обвиняю, я сама, добровольно, дала подписку о неразглашении. Конечно, без этого меня бы не взяли на работу, так что выбора, можно сказать, не было. Только от этого не легче.
Я мягко говорю:
– Ничего, придет время, и МБР разрешит напечатать все, что ты захочешь. Ты когда получила первые результаты? Всего три месяца назад? Ну вот видишь. Ньютон, например, несколько лет не публиковал свои работы.
– Работа Ньютона, – горько говорит она, – не была настолько важна.
* * *
Я снимаю настройку, размазываюсь, жду – знакомая процедура. Сначала я стараюсь успокоиться, но вскоре понимаю, что испытываю не страх, а просто возбуждение. Я совсем отвык от таких эмоций, уже очень давно я не начинал ничего серьезного (а тем более опасного) без «Н3». От этой мысли в душе мгновенно вспыхивает негодование: бойскаут-зомби украл у меня полжизни! Он просто делал за меня нужные движения, как лунатик, не давая прожить все это по-настоящему... Этот сентиментальный бред я подавляю без труда. Я сам решил жить так, как живу. А бойскаут-зомби тысячу раз спасал мне жизнь. Никогда я не хотел снова превратиться в идиота, обезумевшего от адреналина. Если у меня что-то и «украли», так это преждевременную смерть.
Да и о какой опасности сейчас можно говорить? Я уверен, что обману любую аппаратуру. Я уже делал это десятки раз. Я могу выбирать сколь угодно невероятные состояния. Чего же бояться?
Только одного – что я могу стать другим.
Глядя в «окно» на сгрудившиеся башни небоскребов, окутанные облаком золотистых огоньков, я думаю: а ведь это совсем не тот город, который я знаю. В настоящем Нью-Гонконге запертые двери не отворяются сами собой, охранники не отводят бдительного взгляда. Я выйду в город сновидений, где возможно все.
Я тихо смеюсь. Возможно-то все, но из этого бесконечного многообразия я выберу не что иное, как самое ловкое похищение в истории. Выберу только успех, без всяких осложнений – и без всяких подмен.
* * *
Для начала самое простое – выйти за проходную тридцатого этажа. Если в этот момент все схлопнется, я скажу, что хотел попросить коллегу подменить меня на минутку – мол, живот схватило, а мод не справляется. Так делать не положено, но, во всяком случае, за это не убьют.
Я мельком смотрю на охранников, молодого мужчину и женщину средних лет. Они застенчиво отворачиваются. Интересно, кажется ли им, что ими манипулируют? Или они считают все свои действия совершенно нормальными? Ведь в самом факте того, что они отвернулись, нет ничего неестественного. Просто это произошло в удобный для меня момент. Если размазанное «я» выбирает состояние, в котором охранники невнимательны, но не заботится об их мыслях, есть надежда, что они сами находят себе хорошее оправдание. А если мозг способен на такие чудеса, причем в наугад выбранных состояниях, то мне беспокоиться не о чем.
Между двенадцатым и одиннадцатым этажом я слышу, что внизу открывается дверь. Я замираю, оценивая возможность отступления, но в следующее мгновение мимо меня вверх по лестнице пробегает техник, нестройно насвистывая на ходу.
Я вжимаюсь в стену. Через несколько секунд на тринадцатом этаже хлопает дверь. Видел ли он меня? Неизвестно, ведь он так спешил, что в любом случае не стал бы смотреть на меня. А вдруг мое размазанное «я» не смогло отличить состояние, где он просто на меня не смотрит, от состояния, где он меня действительно не замечает? Ну что ему стоило подержать этого чертова техника в коридоре, пока я пройду по лестнице?!
Схлопнулся я или нет?
Я вынимаю электронные игральные кости, бросаю кубики. Змеиные глаза. Еще раз. И еще, и еще...
Я вздыхаю с облегчением. Правда, в такой проверке есть что-то противоестественное, на грани безумия. Если бы я схлопнулся, то шансов на выпадение этой последовательности практически не было бы. Но если я размазан, то возможны любые варианты. Подбрасывая кости, я понижаю вероятность состояния, которое добивается успеха, увеличивая тем самым нагрузку на размазанное «я», да еще порождаю множество версий, которые знают, что не будут реализованы.
...что доказывает, что окончательное схлопывание переживу именно я? Или хотя бы мой «потомок», «сын», некто, кто появится из нынешнего меня? Вовсе не доказывает. Каждая версия, бросавшая кости, размазалась на версии, которые получили все возможные результаты. Если миллиард версий бросали кости, то миллиард их «отпрысков» получили змеиные глаза четырежды подряд.
У меня нет другого выбора – я должен принять на веру, что в конце реализуюсь именно я.
Я иду дальше.
Итак, теперь я связан еще и с техником и удерживаю его от схлопывания системы «Ник-плюс-По Квай-плюс-охранники». А может быть, я связан и с другими людьми из его смены? Я продолжаю спускаться, хотя мое сознание этому противится. Даже «если бы он не вышел» на лестницу – что бы это ни означало, пока мы еще не схлопнулись – разве того факта, что он мог бы выйти на лестницу, недостаточно, чтобы связать наши с ним волновые функции? Ведь я-то связан с По Квай, не так ли? Хотя данная версия меня не видела ее с тех пор, как произошло размазывание.
Я выхожу в фойе на первом этаже и иду к двери, пристально глядя на охранников, которые пристально глядят в потолок. Я «делаю все, что могу», чтобы понять, заметили меня или нет, чтобы «облегчить» моему размазанному «я» выбор нужного состояния.
Двери на улицу скользят в разные стороны, и я выхожу в передний двор, отделенный рядом продовольственных магазинчиков, которые в этот час закрыты. Невдалеке слышится громкий говор, смех, издали доносится жужжание велосипедных колес. В поле зрения, слава богу, никого. Обогнув здание, я подхожу к припаркованному автоматическому фургону-доставщику. По пути я успеваю оглянуться, готовый в душе к тому, что увижу бегущего за мной охранника, который вышел из транса секундой раньше, чем нужно. Наверняка это происходит с кем-то из виртуальных «я». Но не со мной.
График составлен с большим запасом – сейчас 1:07, а фургон отправится только в 1:20. Я забираюсь в кузов и сижу в темноте. Мое присутствие никак не отразится на работе фургона. Его маршрут и расписание запрограммированы заранее, и те, кто увидят его в пути, не будут наблюдать меня – то есть «измерять», внутри я или снаружи. Но они будут схлопывать сам фургон, удерживая его тем самым на единственной, нормальной «классической» траектории отсюда до МБР. Приятно думать, что хотя бы фургон не может выбрать наугад любой возможный путь по городу. Не знаю, впрочем, облегчает ли это мою задачу. Однако мне почему-то кажется, что для моих виртуальных «я» не может быть ничего страшнее, чем приехать совсем не туда.
Фургон почти неощутимо трогается с места. Мотор работает бесшумно, скорость нарастает очень плавно. Когда сидишь на холодном металлическом полу, вдыхая легкий запах пластиковых мешков, в которых недавно везли какой-то груз, от подчеркнутой обыденности обстановки возникает некоторое замешательство. Оно усиливается, когда я обнаруживаю, что совершенно нечем занять время. О предстоящих опасностях думать не хочется – что пользы бесконечно размышлять об исчезающе малой вероятности успеха? Чтобы отвлечься, я начинаю угадывать, где сейчас проезжает фургон, не обращаясь при этом ни к «Н5», ни даже к карте из «Дежа Вю». Я чувствую, когда машина поворачивает на перекрестках, и отмечаю эти места на воображаемом плане маршрута в своей обычной памяти. Время от времени фургон притормаживает, пропуская другой транспорт, но это всего лишь случайные малые отклонения от расписания, и главное, никак не связанные со мной. Я был не прав – за стенками фургона не город снов, а обыкновенный Нью-Гонконг.
А внутри?
Я не могу удержаться. Я снова достаю игральную машинку. Оказывается, она работает слишком хорошо – точно имитирует, как выглядели бы кости в темноте фургона, то есть делает их почти невидимыми. Итак, есть возможность отказаться от бросания костей... рискуя оказаться не выбранным для реализации? Я зажигаю фонарик и вижу, что выпадают змеиные глаза. Это здорово успокаивает, несмотря на все логические построения. После шести выпадений подряд (что понижает вероятность моего состояния примерно в два миллиарда раз!) я выключаю генератор костей.
Судя по тому, что плавные повороты все учащаются, фургон въехал в сумасшедший лабиринт разветвляющихся улочек и приближается к МБР. Здесь уже совершенно невозможно мысленно следить за маршрутом. Наконец фургон останавливается. Я выжидаю тридцать секунд, чтобы убедиться, что он не просто наткнулся на какое-то неожиданное препятствие. Потом выбираюсь наружу и оказываюсь почти на том же месте, с которого тогда, в январе, я запустил в здание Culex\'a. В памяти с кристальной ясностью оживают воспоминания той ночи, но это больше похоже на подсматривание за кем-то другим, чем на ностальгию. Я не вправе так бесцеремонно копаться в прошлом этого незнакомца, который давно мертв.
Сейчас три минуты третьего. У меня в запасе пятьдесят семь минут. Я смотрю на серое небо – на Пузырь, давящий, как нависшая грозовая туча. Откуда-то всплывает неприятная мысль: надо было дождаться, пока Лу мне заплатит. Все-таки пятьсот тысяч долларов. Получить деньги, а уже потом решать, входит ли безумство, которое я сейчас совершаю, в мои обязательства перед истинным Ансамблем.
Можно ведь и залезть обратно в фургон.
Однако я не залезаю. А все версии, которые залезли, могут считать себя покойниками, и они это знают. Интересно, какая логика толкает их поступить именно так?
Я направляюсь к забору.
Перебираюсь через него тем же способом, что в прошлый раз. Не хочется лишний раз творить чудеса, особенно на открытой местности. Размазанное «я», как всегда, не обманывает моих ожидании. Или я – его ожиданий.
Я представляю себе, что сегодня дежурят Хуан Кинь и Ли Со Лунь. Причем они играют в карты вместо того, чтобы следить за монитором. По-прежнему не знаю, что конкретно не срабатывает, чтобы я мог обмануть наблюдателей, – микропроцессор телекамеры, кабель, дисплей, или же сетчатка или мозг дежурного. Я выбираю только исход, и неизвестно, какой механизм оказывается наиболее вероятным.
Я залезаю в то же самое окно, что в прошлый раз. Только теперь вскрывать его не требуется – при моем прикосновении створки сами скользят в стороны. Забравшись внутрь, я медленно двигаюсь по лаборатории, вытянув руки и думая о том, как хорошо было бы иметь в голове план расположения предметов. Я натыкаюсь на табурет, потом на скамейку, но ничего стеклянного не разбиваю. Те «я», которые разбили, могли здорово порезаться. Я выхожу в холл и иду к лестнице. Если верить Ли Сю Вай, хранилище находится на четвертом этаже, в задней комнате кабинета Чень Я Пинь. Мне кажется, что я до сих пор помню синий квадрат «Данных нет» именно в этом месте схемы, составленной Culex\'ом.
На полпути вверх по лестнице я резко останавливаюсь, как от удара в грудь. По Квай в двадцати километрах отсюда. Она крепко спит. Мы с ней не «связаны», не «размазаны», и она не помогает мне «выбирать реальность». Да как я вообще мог поверить в эту квантово-мистическую галиматью? Лу просто подставил меня, это же ясно. Он выдумал Канон, чтобы проверить мою лояльность. Он выводил из строя мои моды. Он подбросил обманный генератор игральных костей в магазинчик возле моего дома. Он договорился и с По Квай, и с охраной ПСИ, и с охраной МБР.
Допустим. А цифровой замок? Откуда он знал, что я с первой же попытки выберу такую дурацкую комбинацию, как 9999999999?
Господи, да если он добрался до моих модов, он мог сделать со мной все что угодно. «Гипернова» вполне может обеспечить ему полный контроль над всем, что я делаю и даже думаю. Ему ничего не стоило заставить меня угадать верную комбинацию.
Привалившись к стене, я лихорадочно пытаюсь решить, что является большим безумием: верить в этот бессмысленный, комичный, неправдоподобный заговор всех против меня или всерьез полагать, что я могу открывать запертые двери, распадаясь для этого на десять миллиардов независимых личностей?
Я гляжу вниз, в темноту лестничного пролета. А как же истинный Ансамбль? Тайна, во имя которой я живу на свете? Неужели тоже обман? Конечно, тут дело в моде верности, и ни в чем другом, но все же...
Я обшариваю карманы в поисках монетки или чего-нибудь в этом роде, до чего не мог бы добраться Лу. Кроме плоской круглой батарейки, ничего подходящего нет. На одной стороне ее выгравирован знак «плюс», на другой – «минус». Присев на корточки на лестничной площадке, я включаю фонарик. Его луч высекает освещенный клин на бетонном полу.
– Пусть выпадет пять плюсов подряд, – шепчу я. – Только это, и больше ничего.
Вероятность – одна тридцать вторая. Не бог весть о каком чуде я прошу.
Плюс.
Плюс.
Я улыбаюсь. Могло ли быть иначе? Истинный Ансамбль никогда не предаст меня.
Минус.
Меня начинает охватывать странное оцепенение, но я сразу же подбрасываю батарейку снова, как будто новый результат может каким-то образом отменить предыдущий – если только делать все очень быстро.
Плюс.
Минус.
Я тупо гляжу на окончательный приговор и постепенно осознаю, что и он ничего не решает. Все, ради чего я жил до сих пор, по-прежнему может оказаться либо правдой, либо обманом.
Впрочем, в любом случае двигаться дальше не имеет смысла.
* * *
Последние два лестничных пролета я пробегаю на одном дыхании. Я ликую. Я неуязвим. Если пять плюсов подряд не вытравили последние страхи из моей души, то на эти страхи просто не надо обращать внимания.
В кабинете Чень я включаю фонарик. Не знаю, почему я не «рискнул» сделать это в лаборатории на первом этаже – сейчас я твердо знаю, что это мне ничем не грозит. Я могу включить хоть все освещение в здании, могу орать во все горло – все равно никто не заметит, что я здесь.
За обычной дверью в маленькую внутреннюю комнату находится само хранилище – неприметное сооружение из серого полимерного композита, который труднее прорезать, сточить, расплавить или прожечь, чем метр-два сплошной стали, хотя он и легче стали раз в тысячу. На панели управления – окошко для сканирования подушечки большого пальца, числовая клавиатура и три скважины для ключей. Я не спешу, словно давая замку время «получше размазаться», но зеленый свет зажигается на панели почти сразу же. Все правильно, замок же неодушевленный предмет. Значит, он находился в размазанном состоянии с момента последнего наблюдения. Я же всего лишь пронаблюдал его без схлопывания, отчего мое размазанное «я» вызвало к жизни новые бесчисленные ветви моего «рода», по одной на каждое состояние замка, и выбрало нужную из них.
Я сильно дергаю за ручку – куда сильнее, чем нужно. Дверь с легким щелчком распахивается, едва не ударяя меня в лицо. Обогнув ее, я вхожу в хранилище.
Помещение размером шесть на шесть метров почти пусто. Лучом фонарика я веду по дальней стене. Там стеллажи от пола до потолка. Восемь полок, на каждой – двадцать аккуратных пластиковых коробок с носителями информации. В каждой такой коробке хранится двести чипов памяти.
Я подхожу ближе. Почти на всех коробках цифры – диапазоны серийных номеров, к примеру, «с 019200 по 019399», и так далее. Коробки на двух нижних полках и две крайние коробки справа на третьей полке пусты, и на них нет номеров. Остальные, похоже, заполнены. Стало быть, всего в них находится двадцать три тысячи шестьсот чипов.
Я вынимаю из кармана генератор игральных костей – почему бы не облегчить себе жизнь, – но сразу передумываю и прячу его обратно. Уцелеет ли хоть один из моих «сыновей» или «племянников», кто все-таки бросил кости? И у тех и у других есть шансы. Я быстро протягиваю руку и хватаю с полки коробку. Она закрыта простеньким, чисто механическим замком. Наверное, я мог бы и его заставить самопроизвольно открыться. Это был бы мой первый успех в непосредственном квантовом воздействии на макрообъекты. Но я открываю его отмычкой, что занимает примерно минуту. Вытаскивая чип из гнезда в литом лотке, я подавляю искушение зажмуриться. Когда я замечаю, что выбрал чип из самого крайнего гнезда, мне хочется положить его обратно и взять другой. Но я справляюсь и с этим искушением.
Я вставляю чип в считыватель, снабженный инфракрасным приемопередатчиком. Потом включаю «Красную Сеть» и «Шифроклерка» и обращаюсь к считывателю. Я говорю ему:
– Покажи мне титульный лист. На английском языке.
Тени в хранилище сгущаются до абсолютной черноты, а в середине моего поля зрения вспыхивает квадрат с текстом белыми буквами на ярко-синем фоне:
«АНСАМБЛЬ»
Алгоритм нейронной модификации.
Международные биомедицинские разработки, 2068.
Авторские права защищены.
Несанкционированное воспроизведение данного программного продукта на любом носителе является нарушением Конвенции об интеллектуальной собственности от 2045 года и преследуется по законам Республики Нью-Гонконг, а также других стран, подписавших Конвенцию.
Я на ощупь вставляю чистый чип во второй порт считывателя и говорю:
– Скопировать все, убирая только защиту и кодировку. Проверить результат одну тысячу раз.