– У меня не укладывается в голове, как ты можешь оставаться сейчас здесь, внутри, – говорю я ей. – Если б ты не уехала, этого не случилось бы, ты же понимаешь? Если б ты находилась здесь, как якобы намеревалась, Туне никогда… никогда…

– Я знаю, – перебивает меня Эмми резко. – О’кей. Я знаю. Знаю.

От удивления я не могу произнести ни слова.

– Ты ведешь себя так, словно одна из всех нас волнуешься за Туне, – продолжает она, лишь сейчас переводя взгляд в мою сторону; ее глаза мерцают зелеными огоньками. – Как будто ты единственная здесь, у кого есть чувство ответственности и обеспокоенности. Неужели трудно понять, как это обидно для остальных? – Разводит руки в стороны. – Все хотят быть героями, Алис! Все хотят мчаться куда-то и спасать всех и вся, но это не кино! Не одна из сказок твоей бабушки! Да, сейчас мы в Сильверщерне, но это вовсе не означает, что нам известно, чем закончится эта история. Туне взорвала наши машины. Если верить тебе, у нее нет склонности к насилию, но она больна. Я готова согласиться, что она не контролирует свои поступки, но ты понятия не имеешь, на что она способна в таком состоянии! Как, по-твоему, все произойдет? Ты поговоришь с ней ласковым голосом, обратишься к тому доброму началу, которое осталось в ней, – и психоз, как по мановению волшебной палочки, пройдет и она снова станет здоровой? Так не бывает!

Эмми машинально проводит пальцами по волосам. Я встаю со стула и открываю рот, собираясь ответить, но она успевает раньше меня.

– Я пытаюсь оставаться прагматичной, Алис. Стараюсь быть взрослой. Кому-то ведь надо быть такой, да? Жить в реальности, а не в мире иллюзий.

– Да, – выдавливаю я из себя вместе со всем ядом, накопившимся за семь лет, прошедших со времени нашей размолвки. – Прагматичной и взрослой. Ты же всегда такая? Не стоит ни за кого бороться. Напрягаться. Пытаться спасать других. Лучше сдаться и просто идти своей дорогой.

Эмми таращится на меня.

– О чем ты, черт побери, говоришь?

– Я знала, что поступаю неправильно, – цежу я, устало смеясь над собой. – Сама во всем виновата и понимаю это. Знала ведь, какая ты. И все равно попросила тебя участвовать в проекте. Я боялась, что ты будешь работать спустя рукава – в моем понимании ничего хуже и быть не могло. Я в курсе, что тебе наплевать на мой фильм, и это я могла стерпеть. Но когда ты пытаешься заставить нас бросить…

Мой голос срывается; я трясу головой, пытаюсь продолжить, но связки подводят меня.

– Ведь именно этим ты обычно и занимаешься, не так ли? Бросаешь людей, когда более всего нужна им. Не понимаю, чему я, собственно, удивляюсь. Однако ты не заставишь меня, Эмми. Не заставишь стать такой, как ты.

Я вроде как облегчила душу, высказавшись, и должна чувствовать себя соответствующе. Но ощущаю лишь усталость, усталость и печаль. Только проведя по глазам тыльной стороной руки, понимаю, что плачу.

– Значит, ты у нас помнишь всё? – хрипит в ответ Эмми.

Качая головой, я шепчу:

– А что, по-твоему, я должна помнить? Пожалуйста, расскажи мне. Просвети меня, какова она, реальность. Ты же всегда хорошо разбиралась в подобных вещах. Умела объяснить мне, что все мои ощущения ошибочны…

Эмми смотрит на меня, и ее глаза блестят; заметив это, я резко замолкаю.

– А как, на твой взгляд, мне тогда следовало поступить, Алис? – спрашивает она. – Ответь. Поведай мне, что еще я могла сделать. Я старалась изо всех сил. Я любила тебя, Алис…

Ее губы дрожат, когда она произносит это.

– Ты была мне как сестра. Знаешь, какую боль причиняло видеть тебя такой? Как ты довела себя до столь ужасного состояния, что едва могла встать с кровати? Помнишь, как ты три недели ночевала у меня и отказывалась даже принять душ, поскольку, цитирую, вода вредила твоей коже?

– И ты, значит, страдала от этого? – спрашиваю я с усмешкой.

– Само собой! – восклицает Эмми, и ее крик эхом отлетает от стен маленькой комнаты. – Естественно, у меня душа за тебя болела! Ты, моя лучшая подруга, гибла у меня на глазах, а я не знала, что делать! Я записала тебя на прием к врачу, а ты отказалась идти к нему! Я упросила твоего научного руководителя, чтобы тебя не исключили. Я испробовала все, до чего только смогла додуматься, но этого оказалось недостаточно. Ничего не действовало. Ты не хотела никуда идти и ни с кем разговаривать, отказывалась пить таблетки. Не желала принимать помощь. И даже… жить.

Эмми сбивается, произнеся последние слова, как будто они слишком тяжело дались ей.

– В первый раз, когда ты заявила о своем желании умереть, я позвонила своей маме – и просто плакала, Алис. Я не могла даже говорить. Только ревела. Мне было тогда двадцать два, я очень устала и не знала, что делать. Не представляла, как спасти тебя. Мама сказала мне, что ты можешь утопиться и потащишь меня за собой. А также что нельзя помочь человеку, если тот не хочет принимать помощь. Но я все равно попыталась. Поскольку любила тебя. Я хотела только одного: чтобы ты выздоровела.

Она качает головой. Ее спутавшиеся рыжие космы мотаются над плечами из стороны в сторону.

– Но в конечном итоге я выдохлась, Алис, – говорит Эмми, вытирая глаза широким жестом руки. – Да… Я так и не простила себя за это. И ты явно тоже. Я понимаю тебя. Когда ты связалась со мной относительно данного проекта, я очень обрадовалась. Поскольку знала, как много он значил для тебя. Я подумала, раз ты сама дала знать о себе и пригласила меня участвовать в нем, то, пожалуй, простила. Ты ведь захотела, чтобы я приняла участие в реализации твоей мечты…

Эмми качает головой.

– Мама отговаривала меня принимать твое предложение. Но Роберт выразил желание присоединиться в качестве оператора, а я… я просто хотела верить, что не ошиблась. Что ты протягиваешь мне руку в знак примирения… – Она переводит дыхание. – Однако уже при первой встрече стало ясно, что ты по-прежнему ненавидишь меня. Поэтому я попыталась держаться с краю и просто делать свою работу.

Она опять качает головой, затем улыбается. Влажные от слез губы дрожат. Это так не похоже на нее…

– Я искренне верила в твой фильм, Алис, да будет тебе это известно. Считала, что он получится фантастическим. Мы могли бы создать нечто особенное.

Я чувствую привкус соли во рту. Почти не вижу ее больше. Тело сотрясается от рыданий, пол плывет перед глазами; я прилагаю все усилия, стараясь удержать себя в руках.

– Я не ненавидела тебя, – мямлю, с трудом произнося каждое слово. – И не ненавижу сейчас. Ну, может, пожалуй, когда-то… Поскольку ненавидела саму себя. И мне было так одиноко… А когда ты исчезла, не осталось никого, кроме меня самой. Никого.

Я снова с силой вытираю глаза, давлю на них пальцами и на несколько секунд по собственной воле погружаюсь в темноту, прежде чем убираю руки.

– Именно поэтому я и не могу оставить Туне. Надеюсь, ты понимаешь меня? Не из-за желания стать героем, устремиться навстречу опасности и спасти мир. Просто она там одна… и ты была права – исключительно по моей вине. Она ведь завязала с таблетками ради возможности принимать болеутоляющее, поскольку заметила, как мне хочется, чтобы она осталась. Из-за меня ее болезнь дала знать о себе снова, и я не могу… не могу оставить ее там.

Мне становится немного легче, словно внезапно прекратила ныть старая рана. Но я еще не уверена, действительно ли она начала заживать – или вскоре воспалится с новой силой.

Эмми закрывает глаза – и тут же снова открывает их. Они выглядят еще более зелеными – сейчас, когда покраснели от слез.

– О’кей, – говорит она. – Тогда так и поступим.

– Тебе незачем идти со мной, – отвечаю я.

Эмми еле заметно улыбается.

– Да нет, – возражает она. – Я просто обязана. И ты не сможешь помешать мне.

– Я, конечно, смогла бы, – отвечаю я, улыбаясь в ответ дрожащими губами. – Если б попыталась.

Эмми открывает дверь.

– Пошли. Соберем наших парней и отправимся в дорогу.

Я подхожу к ней и останавливаюсь.

Это не кино. В фильме мы обняли бы друг друга и стали лучшими подругами снова, раз и навсегда. Но такого не будет. Я уверена, мне придется жить с остатками этой боли до конца своих дней. Наши прежние отношения никогда не восстановятся. Но, пожалуй, все будет уже не столь плохо. Наверное, мы все-таки сможем общаться…

– Я рада, что ты не утонула со мной, – говорю я.

Эмми медленно кивает.

– Я рада, что ты не утонула, – отвечает она.

Сейчас

Картинка, ожидающая нас на площади, шокирует меня, пусть я заранее примерно представляла, что мы увидим там. Обгорелые части автомобилей, покрытая сажей, завядшая растительность – все это выглядит словно открытая рана на теле погруженного в тишину города; вид с постапокалиптической открытки. Я ловлю себя на ощущении, что царящий вокруг хаос почему-то задевает меня лично – обычно я чувствую то же самое, когда не убирают вовремя снег на улицах.

В воздухе по-прежнему витают запахи дыма и горелой краски. В торце площади возвышается школьное здание. Взрыв явно стал последней каплей для его входной двери – ее окончательно сорвало с петель.

Останавливаемся перед лестницей, ведущей к ней.

– Подождите, – говорит нам Эмми.

Она делает шаг вперед и застывает, напряженно вслушиваясь.

Я делаю то же самое, пытаясь уловить любой, даже самый тихий звук.

Шаги.

Смех.

Шум дыхания в темноте.

Но все по-прежнему тихо.

Эмми оглядывается.

– Будем держаться вместе, – говорит она. – Никто никуда в одиночку не идет. Никто самостоятельно ничего не исследует. Даже пáрами. О’кей?

Я встречаюсь с ней взглядом и киваю.

Эмми улыбается мне – быстро и неожиданно искренне.

– Тогда начинаем, – говорит она.

Я двигаюсь за ней вверх по лестнице, и мы входим в здание школы.

* * *

Внутри теплее, чем снаружи, – непонятно почему, если вспомнить о пустых оконных рамах и открытых дверях. И тихо, если не считать хруст битого стекла под нашими ногами.

Дверь в первую классную комнату отворяется бесшумно и без сопротивления. За ней все выглядит так же, как когда я была здесь в первый раз, с Туне. Парты стоят ровными рядами. Стены украшают плакаты с алфавитом, выполненным заглавными буквами, строчными буквами и курсивом. Впереди, у классной доски, висит плакат чуть меньших размеров с таблицей умножения. Окна с этой стороны школы находятся в лучшем состоянии – само здание защитило их от взрыва.

Пусто.

Не говоря больше ни слова, мы проверяем другие классные комнаты. Они почти одинаковы и отличаются лишь учебными пособиями на стенах. Дойдя до последней комнаты, Эмми останавливается в дверном проеме.

Я собираюсь спросить, в чем дело, но потом, заглянув через ее плечо, вижу: кто-то двигал стулья и опрокинул парты. Один стул полностью превращен в обломки. Я почти на сто процентов уверена, что с ним было все в порядке, когда я в первый раз приходила сюда.

Эмми заходит в комнату, делает по ней несколько шагов; останавливается возле разломанного стула, потом поворачивается лицом к стене. Проследив за ее взглядом, я вижу там пятно. Оно темное и неровное, выглядит коричнево-красным на фоне голубой краски. Кровь… И, похоже, свежая. Пятно еще не почернело, как это происходит с кровью, когда она по-настоящему старая.

Мне становится не по себе. По коже пробегает холодок.

Что она сделала с собой?

Воображение рисует страшную картинку: Туне, с пустыми глазами, размазывает по стене кровь, бьющую фонтаном из открытой раны на лодыжке. Мне с трудом удается избавиться от нее. Эмми поворачивает голову и смотрит на меня. Я как можно сильнее сжимаю зубы и лишь киваю. Никто не произносит ни слова, но мы сбиваемся плотнее. Стараемся не наступать на стекла, усыпавшие пол, и идем как можно тише. Не слышно никаких иных звуков, кроме нашего собственного напряженного дыхания.

В классах с другой стороны прохода вроде бы ничего не изменилось. И все равно мне кажется, что я что-то замечаю. Что кое-где стекла на полу лежат так, словно кто-то уже ходил по ним. Их отдельные фрагменты будто раздавлены на мелкие кусочки и впились в покрытый некрасивым зеленым линолеумом пол. А часть из них сдвинута в сторону в кучки, и они оставили на нем еле заметные царапины.

Я ничего не говорю другим. Меня терзают сомнения.

Вернувшись к ведущей наверх лестнице, мы останавливаемся перед ней. Дыра, в которую провалилась Туне, большая и находится прямо посередине. В остальном лестница по-прежнему выглядит прочной, но брешь в ней трудно обогнуть.

– Я вперед, – говорю. – Я уже проходила здесь раньше. Вам необязательно подниматься со мной. Я все пойму.

Эмми качает головой.

– Первой пойду я, – заявляет она. – Я самая маленькая и легкая, лучше идти мне.

Мы с Робертом начинаем протестовать, но Эмми перебивает нас.

– Признайтесь, – говорит она. – Вы же знаете, что я права.

Снова гляжу на лестницу. Ступеньки широкие и ровные, и вообще она выглядит нормальной – за исключением небольшой части, где произошло обрушение.

– Если ты будешь держаться ближе к краю… – говорю я с сомнением.

– Мы сделаем это все вместе, – перебивает меня Эмми. – Идите по моим следам. Как ходят по минному полю. – Она быстро завязывает волосы узлом на голове и кивает нам. – О’кей, следуйте за мной.

Потом пробует – ставит ногу на ступеньку и переносит на нее вес своего тела. Ступенька даже не трещит.

Эмми крепко берется за латунные перила, прикрученные болтами к стене и явно гораздо более надежные, чем сама лестница, и начинает осторожно подниматься вверх. Я медленно иду за ней. Несмотря на довольно низкую температуру воздуха, у меня потеет шея. Я представляю, как дерево проваливается подо мной… Впрочем, пока беспокоиться вроде не о чем.

На отрезке с дырой тоже все гладко, но я все равно не спускаю с нее взгляда. Краем глаза вижу, как позади меня с напряженным лицом и сжатыми зубами ступает Макс, а за ним – Роберт с наморщенным лбом.

Эмми идет на два шага впереди меня. Я поднимаюсь на две ступеньки над опасным участком; до второго этажа мне остается еще пять – а ей, соответственно, три. Поворачиваю голову назад, собираясь предупредить наших мужчин быть осторожней, поскольку они значительно тяжелее меня и Эмми. И тут же мой голос тонет в страшном грохоте.

Когда из-под ног исчезает опора, я на долю секунды зависаю в воздухе, и в моей голове проносится тысяча несвязных мыслей. В какое-то мгновение мне кажется, будто я пытаюсь бежать вперед по воздуху; стараюсь ухватиться за находящиеся передо мной ступени, но они тоже исчезают, и я падаю.

Слышу, как кто-то издает короткий удивленный хриплый крик – не знаю, я это была или кто-то другой. А потом мое тело ударяется спиной о пол с такой силой, что у меня перехватывает дыхание и перед глазами все чернеет.

Затем несколько секунд я вижу только белую точку перед собой. Дышать. Мне надо дышать. Легкие не хотят работать, грудная клетка словно окаменела. Я задыхаюсь, пытаюсь хватать открытым ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, – и постепенно он начинает поступать в меня. Я стараюсь с удвоенной силой, пока горло не раскрывается и грудная клетка не приходит в движение.

Тогда я перекатываюсь на бок, и меня рвет слюной и медом, сладким и водянистым.

До меня медленно доходит, что я лежу, мучаясь от боли в груди, под обломками лестницы. Надо мной потолок с растрескавшейся белой краской; с ног до головы меня покрывают мелкие обломки лестницы, еще недавно казавшейся нам довольно прочной.

Я боюсь смотреть в сторону остальных, но все равно вынуждена сделать это. С трудом сажусь и оглядываюсь.

Макс лежит где-то в метре от меня на животе; он поднимается на локти и колени с лицом, перекошенным гримасой боли. Из носа у него тонкой струйкой течет кровь; она сбегает вниз по подбородку и капает на пол, где уже образовалась маленькая алая лужица. Роберт лежит на спине с одной вывернутой ногой – и не шевелится. От волнения у меня резко подскакивает пульс, но затем я вижу, как его грудная клетка приподнимается и он тихо стонет.

Я оглядываюсь.

Макс. Роберт.

Где Эмми?

Сейчас

Роберт перекатывается на бок и снова тихо стонет. Макс уже сел и вытер нос, размазав кровь по лицу. Он хлопает глазами – еще не вполне пришел в себя от шока.

– Эмми! – ору я. Мой крик несется к потолку, но голос еще слишком слаб, чтобы он мог разнестись далеко.

Может, она упала у входа?

Я ползу по обломкам потемневшего дерева, по каменному полу к входной двери, надеясь и одновременно боясь увидеть ее там. Пусто.

Теперь мне удается набрать полные легкие воздуха, и я снова кричу:

– ЭММИ!

И тогда наконец я слышу ее голос – сверху, очень тихо:

– Здесь. Я здесь.

От облегчения, волной нахлынувшего на меня, я на время забываю о мучительной боли в спине.

– Эмми! Где… Где ты?

Проходит несколько секунд, прежде чем она отвечает мне; ее голос звучит сдавленно:

– На втором этаже… Я успела проскочить наверх, когда обрушилась лестница.

Роберт явно уже пришел в себя; он встает и тоже кричит:

– С тобой все нормально?

Волосы у него усыпаны щепками, бровь разбита; кровь уже начала подсыхать.

Боль в спине усилилась, она впивается в меня в такт ударам сердца, но мне некогда думать о ней.

– Сломаны ребра, – сообщает Эмми. – По-моему. Я приземлилась на них. – Слова даются ей с трудом, явно из-за боли.

– Лежи спокойно! – кричит Роберт, неожиданно резко и настойчиво. – Я поднимусь и заберу тебя!

Слышу какой-то звук, нечто среднее между смехом и стоном. Такое ощущение, словно я читаю ее мысли.

Как мы сможем спустить ее?

Сейчас это не играет никакой роли. Важнее всего подняться к ней.

Роберт поворачивается и большими шагами бежит в сторону коридора с классными комнатами. Макс спешит за ним; у него по-прежнему кровоточит нос, и он зажимает его рукой. При виде его перепачканных красным щек меня начинает слегка подташнивать. Одновременно я замечаю, что Роберт немного хромает на одну ногу.

Тот оглядывается в коридоре и поворачивает назад.

– Дьявол! – бормочет он, и это почему-то режет мне слух; лишь немного погодя я понимаю, что никогда не слышала от него подобных слов.

– Здесь была столовая или что-то типа нее? – спрашивается меня Макс.

Я пожимаю плечами.

– Нет, насколько мне известно.

Макс кивает. Роберт смотрит наружу через окно. Мышцы его шеи напряжены, и я вижу, как пульсирует жилка у него на виске.

– Пошли, – говорю. – Проверим снаружи. Возможно, есть какой-то способ забраться наверх. Мы поднимемся туда, не беспокойся.

Выйдя из школьного здания, я, щурясь, гляжу на солнце. Оно только-только миновало полдень. Подмога прибудет менее чем через двадцать четыре часа.

От одной этой мысли на душе становится чуть легче. Мне уже кажется, что я снова дышу нормально.

Нам надо продержаться сутки. Мы справимся с этим. Нужно лишь спустить Эмми вниз и каким-то образом отнести в церковь (она совсем рядом, у нас все получится), а потом забаррикадировать дверь и ждать. У нас есть вода и мед. Мы выдержим.

Сейчас я не могу думать о Туне.

Макс, пятясь от здания школы, окидывает его взглядом сверху донизу. Увиденное явно не радует его, и я понимаю почему. Уродливый фасад шершав и неровен, но подняться по нему с этой стороны нельзя.

– Надо обойти вокруг, – говорит он. Роберт соглашается и чуть ли не бегом срывается с места. Я следую за ним по пятам.

Я не вижу его глаза, но понимаю, о чем он может сейчас думать.

Если б я не настояла на необходимости пойти сюда, а просто послушала их, если б не отговорила Эмми идти со мной…

Тогда ничего не случилось бы и Эмми не лежала бы сейчас на втором этаже.

Но здесь я уже ничем не могу помочь.

Время не повернуть назад.

Сначала мы устремляемся в узкий переулок, отделяющий здание школы от магазина. Трава в нем довольно высокая, и ноги утопают в ней. Бежать трудно, но я все равно стараюсь не отставать от Роберта. И вдруг, обогнув школу, на всем ходу врезаюсь ему в спину – поскольку он резко остановился за углом.

Там находится небольшая, но симпатичная прямоугольная площадка, которую, наверное, использовали для игр и спортивных занятий, с остатками четырех столов, стоящих в ряд перед самым зданием. Их деревянные столешницы почти полностью сгнили, а железные ножки настолько проржавели, что стали полностью красными и тоже были готовы рассыпаться в прах.

Но Роберт смотрит вовсе не на них.

За ними находится пожарная лестница.

Естественно. Она же обязательный атрибут подобных зданий.

Роберт направляется к ней, но я останавливаю его, схватив за руку.

– Она не выдержит тебя.

– Выдержит, – коротко отвечает Роберт.

Не отпуская его, я мотаю головой.

– Посмотри на нее. Ты, наверное, весишь килограмм восемьдесят? Восемьдесят пять?

Роберт не отвечает, но я замечаю, как у него поникают плечи.

Перекладины лестницы ржавые, но вроде выглядит она не так уж плохо. Подобные конструкции ведь должны иметь приличный запас прочности? Есть же какие-то правила на этот счет? Или тогда их еще не было? Школу-то построили где-то в двадцатые годы прошлого столетия…

Я смотрю на ряд белых оконных рам – они находятся не особенно высоко – и говорю:

– Я полезу.

Меня немного трясет от волнения, но я заставляю себя подойти к пожарной лестнице и осмотреть ее. С близкого расстояния она уже не кажется такой надежной, как издалека. Кое-какие перекладины не толще карандаша.

Ладно, ничего страшного. Она выдержит.

Слышу, как Роберт кричит за моей спиной:

– Эмми! Мы нашли пожарную лестницу! Поднимаемся!

Я встаю на первую перекладину, ожидая, что она сломается подо мной, но этого не происходит.

Следующая перекладина. Тоже все нормально.

Сердце готово выскочить из груди. Я стараюсь держаться крепче. Мне кажется, я снова на мосту, но сейчас он еще менее надежный, а подо мной опять беснуется бурный поток…

Я пытаюсь не смотреть вниз. Мои ноги уже миновали первый ряд окон. Чувствую, как прохладный ветер ласкает мне спину, треплет мои потные взъерошенные волосы, поднимает их на затылке. Я останавливаюсь. Мне трудно дышать, словно ком перекрыл горло. Не знаю, что тому причиной – нервное напряжение или страх.

– Алис! – кричит Макс снизу. – С тобой все нормально?

Я не отвечаю. У меня пересохло во рту. Я вроде даже разучилась говорить.

– Алис! – кричит он снова, громче. – Не хочешь спуститься?

Сейчас это мое единственное желание.

Я уже представляю, как лечу вниз. Как подо мной ломается перекладина. Сначала – шок, а долю секунды спустя – короткое красивое падение и шумное приземление. Я уже слышу, с каким звуком мой череп ударяется о булыжники, раскалывается на несколько частей…

Но наверху лежит Эмми, и я не могу отступать. Эмми, которая обнимала меня, когда все мое тело сотрясалось от рыданий, которая отвечала за меня по телефону снова и снова, которая слушала меня, и заботилась обо мне, и любила меня, пока я не разрушила ее любовь из-за своих напрасных страхов. А сейчас она лежит наверху, одна, со сломанными ребрами, поскольку решила последовать за мной…

– Все нормально, – кричу я в ответ дрожащим голосом и продолжаю карабкаться вверх.

Последние перекладины преодолеваю быстрее, не позволяя себе думать о высоте или ржавчине под моими пальцами. Оказавшись на уровне окна второго этажа, обнаруживаю, что в нем нет осколков оконного стекла, – и воспринимаю это как маленький подарок судьбы.

Хватаюсь за подоконник и перебираюсь через него. Это стоит мне немалых усилий, но в конечном итоге я оказываюсь внутри и опускаю ноги на пол.

Вытираю ладони о джинсы, от чего те на бедрах становятся рыже-коричневыми, и оглядываюсь. Мне не составляет труда понять, что я нахожусь в комнате школьной медсестры. Она практически пустая, с кроватью в дальнем конце.

– Я наверху! – кричу в окно Максу и Роберту и, повернувшись, зову: – Эмми? Это Алис! Я здесь!

Делаю несколько шагов в сторону большой, массивной двустворчатой двери; она немного приоткрыта.

Я распахиваю ее.

Эмми лежит в дальнем конце, у другой двери, распластавшись на спине. Дыра, зияющая в том месте, где еще недавно находилась лестница, производит ошеломляющее впечатление, но мое внимание приковано не к ней.

– Эмми, – говорю я и направляюсь к своей бывшей подруге.

Она уставилась в потолок. Я замечаю это, когда подхожу совсем близко. Может, она сердится на меня? Пожалуй… Здесь нечему удивляться.

– Мне очень жаль, что так вышло, – говорю я, подойдя к ней. – Но мы нашли пожарную лестницу и спустим тебя как-нибудь…

Я замолкаю.

Она не отвечает. Вообще не реагирует. Не шевелится и не смотрит на меня.

Я гляжу на Эмми. Ее белая футболка грязная и пыльная, джинсы тоже покрыты какими-то пятнами. Маленькое золотое сердечко, которое она обычно носит на шее, выбилось наружу.

Грудь неподвижна.

Глаза пустые.

Их белки почему-то пятнистые.

– Эмми? – пытаюсь сказать я, но мой голос звучит странно, словно идет откуда-то со стороны. – Эмми, ты слышишь меня?

Она по-прежнему молчит.

Ее губы бледные и слегка раздвинуты. Между ними я могу видеть кривой передний зуб. Касаюсь руки Эмми – ее кожа теплая; тогда я начинаю думать, что с ней все нормально, просто ее мучает боль, и поэтому она не отвечает, и я трясу ее и снова зову по имени, и она все так же не произносит ни звука, и я трясу сильнее, а ее голова мотается из стороны в сторону, абсолютно безжизненно, как у куклы, и теперь я кричу, поскольку хочу, чтобы она ответила, ответила:

– ЭММИ, ОТВЕТЬ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!

А тихий голос в моей голове шепчет:

«Она теплая, потому что еще не успела остыть».


– Пожалуйста, – молю я. А кто-то уже отталкивает меня в сторону и кричит: «Эмми?!» А я даже не слышала, как он подошел, но это не играет никакой роли, поскольку весь мир словно перестал существовать для меня, и я ничего не слышу и не вижу, кроме ее пустых, смотрящих куда-то вверх глаз.

– Эмми? – шепчет Роберт, перестает трясти ее и отпускает, словно лишившись сил. Безжизненное тело с шумом опускается на спину, и это самый ужасный звук, который я когда-либо слышала.

Роберт не отрываясь смотрит на нее; я не вижу его лица.

– Что… – слышу я позади себя, стоя на коленях на пыльном деревянном полу. – Ох!.. – ошарашенно восклицает Макс у меня за спиной, а потом повторяет то же самое тихо: – Ох…

Какое-то время мы молчим и не шевелимся, словно пытаемся подражать Эмми, а затем я протягиваю руку и прикасаюсь к ее обнаженной лодыжке.

Кожа уже начала остывать.

Сейчас

Макс закрывает ей глаза.

Этим действием он как бы ставит точку в произошедшем – и я опять возвращаюсь в реальный мир, обретаю способность видеть, слышать и говорить.

Роберт резко встает и уходит. С шумом раскрывает находящуюся справа дверь и исчезает в прячущейся за ней классной комнате. Я приподнимаюсь, намереваясь последовать за ним, но Макс не позволяет мне этого сделать.

– Оставь его… – начинает он спокойно и немного хрипло, но не заканчивает фразу.

Я смотрю на Эмми, не в силах оторвать от нее взгляд. Как будто во мне срабатывает некий омерзительный инстинкт, потребность раз за разом получать подтверждение того, что мне уже известно.

– Я не понимаю, – шепчу сама себе и пробую произнести это снова и снова. – Я не понимаю. Я не понимаю.

Наверное, это и есть шок?

Я хватаю Макса за руку с такой неистовой силой, что ему должно быть очень больно, но он даже бровью не ведет. Его лицо остается столь же безучастным, лишенным эмоций, как и голос. У меня внезапно возникает потребность заставить его реагировать, почувствовать то же самое, что чувствую я. Мне хочется царапать его, кричать ему в лицо…

Он смотрит на меня, как лунатик.

– Я не понимала, что это может случиться, – бормочу я хрипло и всхлипываю, – не понимала, не представляла, что так могло получиться, даже не догадывалась, насколько серьезно она пострадала; я просто…

Отпускаю его руку и чувствую, как мое тело трясется, словно в припадке эпилепсии. Макс, похоже, наконец приходит в себя; я, словно сквозь туман, вижу, как он начинает двигаться, чувствую, как он осторожно обнимает меня, и я пытаюсь вырваться, но одновременно мне хочется, чтобы кто-то утешал меня…

Как это обычно делала Эмми.

– Нам надо… – начинает Макс, и его голос дрожит от слез. – Нам надо накрыть ее чем-то, чтобы она не…

Я вытираю глаза, пытаюсь успокоить дыхание. Потом немного отодвигаюсь от Макса, высвобождаюсь из его объятий и встаю на трясущиеся ноги.

– Я поищу, – говорю, не глядя на нее – не могу больше.

Направляюсь к комнате, откуда пришла. Ее двери распахнуты настежь после того, как через них прошли Роберт и Макс.

Смотрю наружу в окно, через которое попала внутрь, и представляю себе, как бросаюсь из него вниз, но сразу выбрасываю эту мысль из головы.

Эх, если б время можно было вернуть назад… Всего на несколько недель…

Удалить злополучный е-мейл, не отправив его.

Запретить себе искать ее новый электронный адрес.

Вернуться назад в то мгновение, когда я сидела у компьютера, положив пальцы на клавиатуру, вся в сомнениях, и голос разума шептал мне в ухо:

– Не проси ее ехать с тобой. Не делай ей это предложение. Просто напиши, что скучаешь. Что сейчас чувствуешь себя лучше. Что всегда будешь благодарна ей за все, сделанное ею для тебя…

Моя нижняя губа подрагивает, я с силой кусаю ее – и поступаю так раз за разом, пока рот не заполняется вкусом крови и пока все мое внимание не переключается на новую боль. На ватных ногах подхожу к стоящей в дальнем углу кровати и останавливаюсь перед ней. На ней по-прежнему лежат простыни, и при виде больших выцветших пятен крови на них к горлу подступает тошнота.

Я не могу взять их, чтобы обернуть Эмми. Они не годятся. Для такой цели нельзя использовать ничего с кровью, ничего, напоминающего о событиях прошлого, о жестокой реальности, окружающей нас. И меня абсолютно не волнует, появилась ли кровь из разбитого носа или пораненной на школьном дворе коленки, осталась ли она после матери таинственного новорожденного младенца или принадлежала убитой Биргитте.

Эмми заслужила быть завернутой во что-то чистое.

Завернутой.

Мой разум зацикливается на этом слове, как на фальшивой ноте.

Смотрю на стоящий в углу маленький шкаф. Судя по его виду, в нем вполне могут находиться простыни. Я подхожу к нему и изучаю его дверцу, но на ней нет никакой ручки. Посередине издевательски блестит маленький замок.

Я уже собираюсь пинать шкаф ногами, пока тот не развалится, но в итоге мне удается обуздать себя. Он довольно прочный, и я понимаю всю бессмысленность такой затеи. Вместо этого направляюсь к письменному столу и, оттолкнув в сторону стул, сажусь на корточки и начинаю вытаскивать ящики, один за другим.

В первом ничего не нахожу. Он пуст, если не считать ручки и маленькой, незнакомой мне монеты.

Чтобы вытащить второй, приходится постараться. Он подается с трудом, словно этому что-то мешает. И, как оказывается, набит под завязку. В основном старыми картонными папками, коричневыми и шершавыми. Все они полны бумаг и подписаны аккуратным угловатым почерком.

Я беру верхнюю из них.

КРИСТИНА ЛИДМАН.

Я автоматически открываю ее.

Мой взгляд несколько секунд равнодушно скользит по содержимому папки, пальцы перебирают идеально сохранившиеся прямоугольные полароидные снимки.

Потом меня начинает душить истерический смех. Он рвется наружу, и я закрываю рот ладонью, пытаясь подавить его. Смех просачивается сквозь пальцы, и мне даже страшно подумать, что случится, если я уберу руку. Если я выпущу его на волю.

Это наконец произошло.

Передо мной та самая возможность подняться на новый уровень, которую я искала. Действительно пропуск в новую жизнь.

Но я и представить не могла, какую цену мне придется заплатить за нее.

Тогда

Она слышит странный звук издалека.

Он просто ужасен; его будто издает животное, страдающее от невыносимой боли. Душераздирающий глухой рев, который вряд ли может быть исторгнут из человека.

Эльза слышит, откуда он исходит.

Из хижины Биргитты.

Дагни немного сбавила темп и оглядывается вокруг, она вся раскраснелась и тяжело дышит.

– Это началось где-то час назад, – говорит Дагни, как бы отвечая на вопрос, который Эльза так и не успела задать. – Сначала я решила, что у Гиттан один из ее обычных приступов, но потом ей становилось лишь хуже. А когда стало вот так, я подумала, что лучше позвать тебя.

Эльза кивает. У нее пересохло во рту, сердце выбивает барабанную дробь, но она все равно выдавливает из себя:

– Ты правильно поступила. Спасибо.

Дагни никогда не помогала ей с Биргиттой, и даже не заикалась по этому поводу, но Эльза все равно по-настоящему благодарна, что она пришла к ней. Дагни – одна из немногих нормальных людей, еще оставшихся в городе.

Эльза знает, что случилось бы, если б сторонники пастора пришли первыми.

Пожалуй, они уже в пути.

Эльза останавливается перед дверью.

– Биргитта, – кричит она громко.

Бедняжка не отвечает. Рев на время затихает, но вскоре возобновляется с новой силой. Для обычных ритуалов времени нет. Эльза распахивает дверь.

Биргитта лежит, свернувшись калачиком на кровати, с прижатыми к промежности руками, спиной к двери, с закрытым волосами лицом. Сейчас издаваемые ею звуки напоминают скорее жалобный плач. Всё вроде на своих местах. Стол стоит где обычно, стулья каждый со своей стороны от него. Корзинка находится там, где Эльза вчера оставила ее.

Это не приступ. Ничего не разбито. Биргитта, похоже, не злится и не нервничает. Она даже не заметила, что кто-то вошел.

– Биргитта? – зовет Эльза.

Всхлипывания прекращаются, и наступает тишина. Ее подопечной явно страшно.

– Биргитта, я могу подойти? – осторожно спрашивает Эльза. – Это Эльза.

Биргитта не отвечает; она лежит абсолютно неподвижно.

Эльза подходит сбоку, чтобы не испугать ее. Она стоит рядом с Биргиттой минуту или около того. Теперь та снова начинает издавать звуки. Они напоминают тихое рычание. Эльза видит, как Биргитта обхватывает себя руками, как она прижимает голову к груди. В слабом свете, падающем из окна, трудно что-то разглядеть, и Эльза, щурясь, немного подается вперед.

Край свободного коричневого платья Гиттан потемнел. Похоже, она обмочилась.

– Биргитта, – говорит Эльза и кладет руку ей на бок.

И тогда она чувствует это.

В ужасе отдернув руку, делает шаг назад. Биргитта еще больше сжимается в клубок и начинает громко стонать.

– Что с ней? – спрашивает Дагни за спиной Эльзы. Взволнованная, она ждет в дверном проеме.

Эльза качает головой. Сейчас она видит перед собой лишь темный силуэт Биргитты и слышит только ее жалобное стенание.

Снова наклоняется над ней. Как она не сумела понять, что происходит? Почему ничего не разглядела?

Но ведь это невозможно было представить. Просто немыслимо. Этого не могло быть.

Эльза кладет руку ей на живот. И чувствует, как мышцы под ее ладонью напрягаются и снова расслабляются.

– Дагни, – говорит Эльза своей спутнице. – Биргитта вот-вот родит. Нам надо доставить ее к Катарине.