Старик ворочал глазами.

– И, хотя ты лежишь здесь, как живая мумия, причем уже давно, из-за тебя и сегодня происходят ужасные события. Тебе приятно это слышать, а? Знать, что твои посевы по-прежнему приносят плоды? Я видел подвал, в котором ты держал Эвена, видел железные кольца на валуне у моря. Понимаешь, мне нужно было увидеть все это своими глазами. Иначе я бы просто не поверил. Я даже представить себе не мог, что можно быть таким садистом!

Взгляд Лоренца заметался – тот будто старался проследить за полетом мухи.

– Эвен стал сиротой через несколько часов после рождения. Думаешь, он не заслуживал лучшего? Чем ты оправдывал свою ненависть к нему? И зачем ты его взял, если никогда не испытывал никаких других чувств, кроме ненависти? – Рино наклонился над стариком. – Ради денег, да?

Все тот же блуждающий взгляд. Может быть, он чувствовал, что не один в комнате, но слова до него не доходили.

– Ты самый никчемный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Поверь мне, я таким тебя и представлял. Живи, дьявол, по Божьей воле, живи! И пусть каждая минута, отпущенная тебе, покажется бесконечным приемом у стоматолога!

Взгляд остекленел. По щеке, оставляя глубокий след на коже, скатилась и утонула в дневной щетине слеза. Очевидно, сестры не так уж внимательно следили за стариком, может быть, они ухаживали за ним неохотно и иногда позволяли себе высказать что-нибудь неприятное. Подобных людей никто не любит.

– Извини, – раздался гнусавый стон, и Рино подскочил на стуле. Ему стало стыдно. Какое право имеет он, посторонний, вторгаться в чужую жизнь и оскорблять старого человека?

Вечная боль.

Хотя лежавший перед ним безжизненный равнодушный мужчина мало чем напоминал Иоакима, Рино представил себе, каково это – быть заточенным в собственном теле. Потому что у Иоакима хватило бы энергии на двоих, шалостей – на троих. И как он ни пытается соответствовать общественным нормам, у него это не получится. Если ему не помочь. Он так и останется в заточении и, как пароварка, будет иногда спускать пар, чтобы не взорваться.

Вечная боль.

И он решился.

– Кто ты? – внезапно взгляд Лоренца стал осмысленным, и Рино понял, что молчал он по собственному желанию.

Глава 43

Никлас проехал мимо пляжа, на котором умирала Эллен Стеен, и двинулся дальше на другую половину полуострова. Почти все время он ехал один, лишь изредка замечая свет фар в зеркале заднего вида. Он подъехал к ограде, о которой ему говорил преступник, выключил фары и медленно поехал дальше, пока не увидел просеку. Брызговики зашелестели по асфальту, когда он поворачивал, так что ему пришлось сосредоточиться на том, чтобы не съехать с глубокой колеи. Дорогу с обеих сторон сжимали березы, а над ними возвышались горы. Хотя его предупреждали, что нужно будет доехать до ворот, Никлас наткнулся на них неожиданно, так что ему пришлось со всей силой нажать на тормоза, чтобы не врезаться. Гнилые деревянные доски крепились друг к другу с помощью крючка из дважды переплетенных стальных тросов. Никлас, как ему было приказано, проехал внутрь и закрыл ворота. Дорога плавно поворачивала, и Никлас двигался по ней до тех пор, пока можно было проехать. Он достал мобильный и увидел, что пришла смска – похититель спрашивал, где он и что случилось. Чтобы предупредить остальных, Никла-су нужно было не больше минуты, и, может быть, только так он смог бы раскрыть своего коллегу. Но он не рискнул. От его умения молчать зависела жизнь Карианне. Никлас ответил, что добрался до конца дороги. Ответное сообщение пришло не сразу, Никлас подумал, что в этом есть определенный замысел.

Иди дальше по тропинке. Через сто метров увидишь ручей. Перейди его и иди дальше по тропинке направо. Через пятьсот метров увидишь справа большой камень. Дойдешь – напиши.

Он вышел из машины. Осень была очень мягкой – четыре-пять градусов тепла. Никлас все еще чувствовал легкие спазмы в желудке, последствия отравления ядом, который, как он надеялся, уже вышел из организма. Прежде, чем закрыть дверь, Никлас открыл перчаточный ящик и достал наручники. Он решил выполнять все приказы преступника. Несколько часов назад он беспокоился о том, что ему придется отдать Карианне почку, теперь он был готов отдать за нее жизнь.

Ручей был шириной два-три метра, Никлас осторожно перешел его по скользким камням. Глубина была небольшая – около полуметра – но он хотел, чтобы ноги как можно дольше оставались сухими. Тропинка вела не просто направо, а еще и вверх, сначала немного, а затем все круче и круче, так что Никласу приходилось выбирать дорогу – камни были очень скользкими. По этой тропе, по всей видимости, обычно бродили овцы и, может быть, заплутавшие туристы – по илистой почве было понятно, что здесь же протекали талые воды. Никлас остановился и прислушался. Кроме собственного дыхания он больше ничего не слышал. Ни звуков проезжающих вдали машин, ни приглушенного шума деревень, лишь слабый шелест деревьев. Он был один.

Он старался идти по гравию, там было суше, и скоро увидел камень, о котором ему говорили. Темной стеной он вырос справа от полицейского. Никлас огляделся. Деревья и кусты росли намного реже. Он попытался уловить какое-нибудь движение, но должен был признать, что даже если за ним действительно следят, то у противника хорошо получается сливаться с окрестностями. Как и было оговорено, Никлас отправил СМС, в этот раз ответ пришел сразу.

Иди по тропинке налево, пройди через болото и перейди холм на другой стороне. Ты увидишь еще одну тропу. Иди направо, пока не дойдешь до дома. Никуда не ходи, стой там.

Дом? У его коллеги есть дом в горах? Направился бы Никлас туда сразу, если бы знал? Вряд ли. Самое главное сейчас – поменяться местами с Карианне. А потом пусть все будет так, как суждено. Никлас побрел дальше, тропинки, о которой ему написали, он не видел, а шел по небольшой просеке. Несколько раз ему пришлось наклоняться, чтобы ветки не исцарапали лицо. Когда он добрался до болота, то почувствовал, как ноги увязли в жидкой грязи. Никлас очень испугался, но все-таки сумел выбраться, хотя уже успел представить, как утонет в этой бездонной топи. Он пошел дальше, жижа под ногами хлюпала, брюки по колено промокли от болотной воды. Никлас заметил впереди поляну. Ему показалось, что он заблудился, но потом увидел дом. Он остановился, зная, что его заметили. Дом был очень старым и маленьким. Никлас подумал, что, скорее всего, его использовали для охоты.

– Наручники, – голос был знакомым, но все же звучал непривычно.

Никлас показал наручники.

– Сними куртку.

Он сделал, как ему было сказано, и отбросил куртку в сторону.

– Мобильный.

Телефон тоже полетел в грязь.

– Закатай рукава свитера.

Он все еще не видел противника, голос доносился откуда-то из дома.

– Повернись на девяносто градусов и застегни наручники. Медленно и спокойно. Я хочу слышать, как щелкнет замок.

Никлас внезапно почувствовал, что замерз. Промокшие ноги заледенели, а ветер принизывал голое тело. Он вытянул руки вперед и демонстративными движениями застегнул наручники. Он удивился, что преступник не приказал ему завести руки за спину.

– Иди вперед.

Из-за угла дома показалась фигура похитителя Кари-анне. Амунд Линд был одет в темную обтягивающую куртку и черную вязаную шапку.

Увидев его, Никлас окончательно все понял – картинка полностью сложилась. Стало понятно, почему Линд был так уверен, что Корнелиуссен уже никогда не выздоровеет. Никлас вспомнил, как его коллега осторожно выспрашивал, как чувствует себя Карианне. Благодаря нападению на Эллен Стеен освободилось место, на которое отлично подходила его жена. Потом выбор пал на Сару Халворсен, наверное, из-за того, что Никлас как-то обмолвился, что они подыскивают другой дом и что Карианне очень понравился живописный дом художницы. Ради того, чтобы Кариан-не получила дом своей мечты, Линд пошел на убийство, и это вновь доказывало, что он сошел с ума. Он не жалел никаких средств, если думал, что ей что-то нужно. Никлас попытался воспрепятствовать этому, и поэтому его попробовали вывести из игры. Спросив у Линда про донорские карточки у жертв, Никлас окончательно подтвердил, что нащупал след. Именно поэтому тот засыпал его эсэмэсками, спрашивая, где он и что происходит.

– А вот и наш герой.

Хотя Никлас не видел лица Линда, он почувствовал, как тот ухмыляется.

– Где Карианне?

Глаза Линда были похожи на выеденные глазницы бледного черепа.

– Не бойся за нее, моя совесть чиста. Я заботился о ней лучше, чем ты. Ты слюнтяй, Никлас, честно говоря, не думал, что ты решишься прийти. Думал, ты попытаешься привести с собой полицию, что для Карианне означало бы верную смерть. Но ты бы спас свою чертову шкуру, такую безукоризненную и чистенькую.

Хотя эти слова произносил сумасшедший, Никлас почувствовал, что они его ранят. Ведь он действительно сомневался, хотя знал, через что пришлось пройти его жене.

– И какой же у тебя план? – спросил Линд.

– План?

– Ну да. Не могу себе представить, что у тебя нет никакого плана. У героев он обычно есть.

– Я пришел, чтобы поменяться местами с Карианне.

Никлас увидел, что Линд наклонил голову, как будто ждал его признания.

– Должен тебе сказать, ты меня разочаровал, Никлас.

– В конце концов мы оба хотим одного – чтобы Карианне было хорошо. Она достаточно настрадалась.

– И это говоришь ты, Никлас Хултин, который приплыл к накрытому столу и дрожит от одной мысли о том, что нужно будет отрезать кусочек плоти ради жены?!

Линд видел его насквозь с первого же дня.

– На ошибках учатся, – ответил Никлас.

Линд молчал, как будто сомневался в чем-то.

– Я ее отпущу, – наконец вымолвил он. – Знаешь почему?

Никлас взглянул на окна домика, надеясь увидеть жену. Он почувствовал, что отчаянно надеется, что Линд играет с ним честно.

– Потому что однажды ты уже спас ей жизнь и хочешь сделать это снова?

Линд засмеялся:

– Как-то так, да.

Снова тишина.

– И никакого прикрытия?

Никлас покачал головой.

– Хорошо.

Линд нашел палку и глухо ударил ей по стене дома. Никлас сразу понял, что сейчас произойдет, и напрягся. Ему показалось, что он услышал, как открылась дверь. Он старался смотреть одновременно на оба угла дома, но ничего не произошло. Линд не двигался и не сводил глаз с Никласа. Вдруг внимание Никласа привлекла тень примерно в пятидесяти метрах от дома. Он пригляделся и увидел, что тень – это человек, который, согнувшись, медленно двигался от дома. Это была Карианне.

– Ты не позовешь ее?

Никлас все еще не был уверен в том, что освобождение не было частью тщательно продуманного плана, поэтому какое-то время стоял, опасаясь сделать ошибку. Потом выкрикнул ее имя. Она сразу же остановилась, но ничего не сказала. Он крикнул снова, и она отозвалась.

– Это я! – крикнула Карианне, наклонила голову и пошла дальше. По голосу это, несомненно, была Карианне.

– Сомневаешься, да? – Линд подошел к Никласу. Из темноты появилось его лицо. Это был совсем не тот человек, который так радушно встретил его в участке – холодный, переполненный ненавистью. А ведь он с искренним сочувствием рассказывал о бедняге, который посвятил всю свою жизнь тому, чтобы разыскать останки своей исчезнувшей сестры. И этот человек казался потрясенным, когда нашли Эллен Стеен, игра велась на высшем уровне вплоть до того момента, когда Никлас спросил про список доноров. Случилось невероятное: новичок его выследил, а ведь этот новичок не кто-нибудь, а супруг той единственной, ради кого все и затевалось.

Никлас оглянулся и заметил, что Карианне исчезла из виду.

– Я объяснил ей, как дойти. Она не ошибется. Ты ведь оставил ключи в машине?

Никлас кивнул.

– Она спустится минут через десять-пятнадцать, а уже через полчаса будет дома. Так что нам нужно поторопиться.

Линд подошел к Никласу, грубо схватил наручники и потянул его в дом.

– У нас с тобой есть одно дельце.

Линд завел Никласа в дом. Входная дверь явно была рассчитана на невысоких охотников, так что Никласу пришлось наклониться. Комната была только одна, в ней стояли две кровати и печка-буржуйка, Никлас видел такие, когда служил в армии. Линд сказал – тридцать минут, но он ошибается. В машине лежит еще один мобильный, так что уже через четверть часа Карианне сообщит обо всем Броксу. Они прибудут в течение часа, если только ленсман не станет тратить время на сомнения и бесполезные оргвопросы.

– Знаешь что? – Линд усадил Никласа на деревянный стул, а сам, широко расставив ноги, встал перед ним. – Мы с тобой и похожи, и не похожи одновременно.

– Это как? – спросил Никлас, когда понял, что Линд ждет его вопроса.

– Ты пришел сюда без заготовленного плана, ведь так? И я тоже. У меня нет никакого плана, ну разве что на ближайший час. По моим расчетам, у нас примерно столько времени. Думаю, ты оставил в машине мобильный, да? Конечно, я ведь не настолько глуп. А знаешь, в чем наше отличие? В том же самом планировании. Потому что минуты вплоть до… – Линд взглянул на часы, – без четверти двенадцать распланированы до мельчайших подробностей. Так что все учтено: ты сидишь здесь, а Карианне в эту минуту идет к машине. Потому что мне не нужна была Карианне, Никлас, ты должен был это понять. Я все сделал именно так, потому что не знал, где ты и что ты выяснил. Но я понимал, что осталась всего пара часов, и знал, что мне нужно заманить тебя подальше ото всех и вся. И поэтому я использовал Карианне.

Никлас ничего не понимал. Единственное, что было ясно – Линд продолжает играть в игру, которую вел двадцать пять лет.

– Зачем? – спросил Никлас.

– Зачем? А разве не очевидно, Никлас? Я не могу спасти Карианне в этот раз, а ты можешь. Твоя почка ей подходит, а не моя. Только благодаря тебе она сможет жить дальше. Я видел, что ты сомневаешься, понимаешь? И я понял, что ты из тех, кто может сбежать. Но шанса тебе не представится. Я заберу у тебя почку, Никлас, во что бы то ни стало. Поэтому ты здесь.

Глава 44

В этот момент последние следы человечности исчезли с лица Линда. Совершенно механически, как будто вел животное на убой, он схватил за наручники и потащил Никласа за собой. Не успел тот сообразить, что происходит, как оказался прикованным к свисающему с потолка крюку. Руки были задраны над головой и вытянуты во всю длину, при всем желании высвободиться он не мог.

– Вот так вот, раз, два, три!

До Никласа начало доходить, что произошло. Линд обвел его вокруг пальца. Точно так же, как двадцать пять лет обводил вокруг пальца весь город. Он и не думал куда-то сбегать вместе с Карианне или каким-либо иным способом подвергать ее жизнь опасности – все это было задумано лишь для того, чтобы заманить в ловушку единственного, кто может ее спасти. Потому что время поджимало, а доноров, как и в тот, прошлый раз, не хватало. И так как пробы тканей совпали, он в буквальном смысле держал в своих руках ее жизнь. И стал ее единственным шансом, а значит, и единственным шансом Линда.

– Не нужно этого делать. Я готов.

Линд строго взглянул на Никласа.

– Вовсе нет! Ты сомневаешься! А вот я был готов… все эти двадцать пять лет. Знаешь, я ведь получил доступ к ее истории болезни, по собственному желанию сделал пробу тканей, просто так, на всякий случай. Вот это я и называю «быть готовым».

Никлас не мог поверить в то, что слышал.

– К сожалению, она никогда не будет носить мою почку. Тело Карианне ее отвергнет.

Вдруг Линд резко и грубо схватил Никласа за подбородок.

– Именно это называется настоящей любовью. Когда тот, кто любит, без малейшего сомнения готов отрубить себе руку ради любимой. А ты, ты никогда не видел, как она страдала, никогда не слышал, как она жаловалась, ты волновался о нескольких часах под наркозом. Тебе стало жалко самого себя. Ты позволил ей бояться в одиночестве.

– Это неправда…

– Правда! – выкрикнул Линд и сжал подбородок Никласа еще сильнее, так, что челюсти заскрипели. – А значит, ты никогда не был готов. И не готов до сих пор.

– Я…

– Заткнись! – Линд взглянул на часы. – У нас осталось сорок пять минут.

Он отвернулся и открыл портфель. Комнату заполнил звук скрежещущего металла.

– Ты попытался свалить вину на Рейнхарда.

Казалось, Линд немного успокоился.

– Я защищался. В принципе, я не думал, что кто-нибудь меня выследит, но на всякий случай заготовил пару ложных троп. Чтобы, если невероятное произойдет и кто-нибудь все-таки вычислит мотив, Рейнхард стал главным подозреваемым. Поэтому я немножко ему помог. Куклы достались мне бесплатно, а такие платья упустить я просто не мог. Казалось, все добрые силы действовали со мной сообща. Кстати, ты догадался, что все жертвы на что-то указывали?

Никлас попытался кивнуть.

– Черт, а ты совсем неплох. Я и не думал. А следы когтей – я надеюсь, ты выяснил, откуда они.

– Рысь. Карианне принесла ее в дом еще до того, как ты напал на Эллен Стеен.

– Закрытые двери никогда меня не останавливали, не говоря уж о разных развалюхах.

Линд был у них дома. Пока Эллен Стеен умирала на пляже, он позаботился о том, чтобы нанести ее кровь на когти рыси.

– Но зачем ты его отравил?

– Просто чтобы убедиться, что вы действительно отправитесь на север. Корнелиуссена я устранил, место было свободно, и я знал, что единственное, что может развеять все сомнения, – это серьезная болезнь отца.

– А если бы он умер? Если бы Корнелиуссен умер? Сколько людей ты собирался свести в могилу?

Линд улыбнулся.

– Сколько людей ты согласился бы свести в могилу ради того, чтобы Карианне жила? Никого? Насколько я тебя знаю, ты бы стоял у ее смертного одра и рыдал, но в то же время сохранил бы свое безупречное тело. Корнелиуссен жив, Рейнхард жив, убивать их я не собирался, так что не вижу никакой проблемы.

– Линея мертва.

Линд достал что-то, похожее на скальпель. Острая сталь засверкала.

– Жестко играешь. Как-то не по-слюнтяйски.

Линд демонстративно разглядывал острый инструмент.

– Скажи-ка и, пожалуйста, не ври… Ведь что бы ты ни сказал, от моего замысла тебе не убежать.

Никлас, который все это время думал только о безопасности Карианне, впервые почувствовал, что боится. Боится за свою жизнь!

– Если бы можно было прокрутить историю назад и сделать все по-другому, ты бы позволил Линее и Сульвейг Элвенес жить и приговорил бы Карианне к смерти? Да? Как бы ты поступил?

– Мог появиться донор.

Линд сплюнул.

– У тебя даже не хватает храбрости ответить честно! Опять строишь из себя героя! Отвечай! Что бы ты сделал?

– Я бы позволил Линее вырасти.

– Жаль, что Карианне тебя не слышит. Обещаю тебе, я передам ей эти слова, – Линд снова взглянул на часы. – Нам нужно закончить кое-какую писанину. Готов?

Линд хитро улыбнулся.

– Эта история не должна закончиться плохо – это было бы неправильно. Согласен?

Линд сел за стол, на нем лежал блокнот.

– Как мы начнем? «Дорогая Карианне» – звучит неплохо, а?

– Чего ты хочешь? – Никласа охватил страх.

Линд обернулся.

– Я думал, все ясно. Спасти Карианне, пожертвовать тобой. Ну, хорошо, тогда я напишу «Дорогая Карианне».

Никлас видел, как Линд водил ручкой по листу бумаги: «Не знаю, жив я буду или нет в тот момент, когда ты прочтешь эти строки». Линд взглянул на Никласа, чтобы убедиться, что он слушает. «Несмотря на то, каким образом (хотя и вовсе не добровольно) была извлечена эта почка, я от всей души желаю, чтобы она подарила тебе жизнь. Карианне, надеюсь, ты не дашь злости или горю ослепить тебя и позволишь части моего тела навсегда занять место в тебе. Желаю тебе никогда не испытать того, что пришлось пережить мне».

– Подпишем «Твой Никлас», да?

Никлас сглотнул. Он представил себе то, что его ждало.

– Ну хорошо. Сначала я хотел написать что-то типа «Вечно любящий», но это было бы глупо, правда ведь? Потому что вообще-то ты не имеешь ни малейшего представления о том, что такое вечная любовь. Так, не хватает только подписи. Давай, подпиши, я подержу листок. И – на всякий случай, даже не думай меня пнуть, Никлас. Именно я буду давать тебе наркоз… если захочу. Понял?

Линд поднес Никласу блокнот, и он проглядел текст. Все именно так, как только что прочитал ему Линд.

– Ты уж постарайся. Если Карианне не поверит, что это твоя подпись, она может отказаться. А тебе ведь этого не хочется?

Линд ослабил цепь и опустил крючок. Он сунул Никла-су в руку ручку, чтобы тот подписал документ, который вполне мог стать его смертным приговором. Как только он закончил, Линд сразу подтянул крюк обратно.

– Пока все идет безболезненно, – Линд просто свети+лся от сознания своей власти. – И вот еще, ты знаешь, что это такое?

Линд поднес к лицу Никласа небольшую карточку, достаточно близко, чтобы тот смог прочитать слова, написанные на ней, а потом убрал ее в карман брюк.

– Всегда носи ее с собой, никогда не знаешь, что с тобой может произойти.

– Ты болен, Амунд.

– Перестань, Никлас. Забудь о всяком вчувствовании и прочем бреде, которому тебя учили в полицейском училище. Ты здесь вовсе не потому, что я тебя ненавижу. Ты здесь потому, что однажды я вошел в мир девочки, которая отчаянно боялась смерти. Меня это потрясло, и в тот день я дал обещание беречь ее во что бы то ни стало. Во многом именно она вдохновила меня на то, чтобы стать полицейским. Помнишь, ты спросил меня, почему я выбрал эту работу? Я тогда сказал: «Чтобы помогать людям». Это чистая правда. Ты говоришь, я сошел с ума… ну, может, и так. Ты забыл, что я отпустил ее, позволил ей выбрать того, кого она сама захочет. А вот кто-нибудь другой, наверное, решил бы, что она – его собственность, посчитал бы себя избранным. Я – нет. Я позволил ей выбрать тебя, жить свой жизнью. Я не вмешивался. Я просто был рядом. Всегда. И был готов в любой момент прийти ей на помощь. Помнишь, я рассказывал, что обычно провожу отпуск на юге? Каждый год я проводил отпуск рядом с Карианне, я был там, в толпе, понимаешь? Я не шпионил, не подглядывал из-за кустов. Просто следил, чтобы она была счастлива.

Никлас не мог поверить тому, что слышал.

– И когда ты выяснил, что она несчастлива, то решил отравить Корнелиуссена, чтобы расчистить место для меня?

– Ну… все началось довольно невинно, – Линд подошел к сундуку. – Репортаж в журнале «Очаг». Я не читаю такие журналы, это не мое, но о том репортаже в городе говорили, так что мне пришлось его купить. И в этот момент что-то случилось. Я увидел, как она уютно свернулась в твоих объятьях. Супруг, который поддерживал ее в горе и в радости, которому она благодарна за то, что жизнь продолжает ей улыбаться. Она еще кое-что сказала. О страданиях и о поддержке, благодаря которой смогла пройти через самые тяжелые моменты своей жизни. И в этот момент я понял, что она говорит обо мне. И когда этим летом я узнал, что она снова больна, обратного пути уже не было, – Линд повернулся. – Ты читал мои письма?

Никлас изо всех сил замотал головой.

– Сделай это… если случай представится. Ты увидишь, это писал не сумасшедший мальчик… точнее, юноша… я тогда был уже юношей. Я на пять лет старше Кариан-не, в то время я уже закончил школу. Рейнхард организовал переписку между ней и ее одноклассниками, и я притворился одним из них. Иногда мне было сложно, например, когда она спрашивала мое мнение о других учениках или о том, что происходило в школе, но в целом все шло хорошо. Потому что нас прежде всего интересовали мы сами. У нас была прочная связь, понимаешь? Кем я был? Ну, если ты все еще считаешь, что я был сумасшедшим, я могу показать тебе письма, которые Карианне писала мне. Я прочитаю их тебе, все пятьдесят три письма. Да, ты не ослышался. Пятьдесят три. Она тебе не говорила, да? И по этим письмам явно видно, что мы с ней были необычайно близки. Гораздо ближе, чем ты когда-нибудь был со своей женой.

Боль в плечах и шее стала невыносимой.

– Как ты думаешь, Амунд, чего бы хотела Кариан-не, если бы была сейчас здесь?

– Оставь ее в покое, слюнтяй! Если ты, будучи на волосок от смерти… Какая игра слов, – Линд широко улыбнулся. – Если ты, будучи на волосок от смерти, хочешь попытаться отговорить меня, оставь хотя бы ее в покое. Это уж точно стратегия слабака. Если бы она была здесь, она бы умоляла меня, обливаясь слезами. Ты это хочешь услышать? Обливаясь слезами, она умоляла бы меня пощадить тебя, чтобы все пошло так, как было задумано. И ты, конечно, сдался бы и сбежал, как только я тебя отпустил.

– Я не собираюсь бежать.

– Разумеется. Потому что такой возможности у тебя не будет.

– Куклы… ты тренировался… превосходный удар.

Линд помрачнел.

– Я был у тебя дома, думал, ты держишь ее там.

– Строго говоря, в этом мое преимущество, ведь так? Я пытался сделать все быстро и аккуратно – единственный удар, безболезненный обморок.

Один удар. Но на теле Эллен Стеен были следы множественных ударов. Как донор она была не нужна. Ее просто убирали с пути ради благополучия Карианне.

– Ты сумасшедший.

– Мне неприятно думать о том, сколько сил я потратил на тренировку. И ничего не вышло. Твое тело подошло, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Линд внезапно обратил внимание на мобильный, экран которого вспыхнул на секунду, но звука при этом не было. Он подошел к столу и проверил телефон.

– Брокс, – сказал он, в голосе не было никакого сожаления. – Значит, они едут.

Линд взглянул на часы.

– Время поджимает. У нас осталось пятнадцать минут. Пора начинать.

Уверенными шагами Линд подошел к портфелю и достал из него сверкающие стальные инструменты. Смотреть на это оказалось невыносимым, и Никлас поднял глаза к потолку, произнося про себя молитву.

– Хочешь, я продезинфицирую инструменты? Чтобы избежать заражения?

Никлас услышал, как открылась дверь шкафа, очевидно, Линд достал кастрюлю, но смотреть он не решился. Он не мог поверить в то, что его коллега действительно задумал столь бесчеловечный поступок, но теперь смирился. Никлас представил себе, что висит, как мертвая туша, на крюке, и задрожал. От этого боль в руках усилилась.

Он слышал, как Линд налил воду в кастрюлю и поставил ее на огонь.

– Боюсь, нам некогда ждать, пока закипит вода, но сделаем, что сможем.

Никлас слышал, как Линд опустил инструменты в кастрюлю, как зашипели на плите капли воды. Во рту появился металлический привкус. Потом раздались приближающиеся шаги. Он почувствовал дыхание Линда на своей шее.

– Попрощайся с привычным телом, – сказал Линд.

Глава 45

Брокс и два следователя из Центрального управления забирались на холм с другой стороны, увязая в грязи, с трудом переводя дыхание. По тревоге были подняты соседние полицейские участки, но Брокс быстро понял, что ждать нельзя. Долго убеждать его не пришлось; как будто из тени, показались все детали пейзажа – того самого, который всегда навевал на него беспокойство. Что-то было не так с Амундом Линдом, он всегда это чувствовал, но никак не мог понять. Теперь понял.

Им приходилось останавливаться, чтобы восстановить дыхание, но Брокс, которому восхождение давалось тяжелее всех остальных, первым устремлялся вперед. Он даже в мыслях не допускал, что опоздает.

Темной тенью возник перед ним дом. Из растительности возле дома виднелась лишь пара карликовых берез, так что полицейских легко было заметить. К тому же именно здесь было расположено единственное окно. Брокс махнул рукой и, пригнувшись, побежал вперед. Служебное оружие камнем лежало в руке. Раньше он никогда его не применял. От мысли, что именно сегодня, возможно, он впервые в жизни выстрелит в человека, а тем более в того, с кем много лет работал плечом к плечу, ситуация казалась еще более невероятной. Все прижались к стене. Они так тяжело дышали, что Броксу на секунду показалось, что их услышат и раскроют.

– Слишком тихо, – прошептал Сандсбакк, главный следователь из Центрального управления.

Брокс тут же подал знак ломать дверь. Все нужно было делать быстро, и не только потому, что речь шла о спасении жизни. Впервые Брокс боялся за свою собственную жизнь и понимал, что, если остановится, им завладеет страх. Вместе с младшим из следователей он зашел за угол. В доме все еще было тихо. Дрожа всем телом, Брокс оперся коленом о лестницу и нажал на ручку двери. Как он и предполагал, она была закрыта. Подсознание шептало ему, что что-то тут не так, и он подумал, что они опоздали. Он потянул следователя за собой, они отошли немного от двери, а потом по сигналу изо всех сил бросились вперед. На удивление ленсмана, дверь сразу же поддалась, и они упали на пол. В суматохе Брокс выронил пистолет, заметил, как тот завертелся на ковре, и судорожно пополз к нему, ожидая услышать звук выстрела и почувствовать страшную боль от вонзающейся в тело пули. Он схватил оружие, перекатился на бок и попытался оглядеть сразу все углы дома. Он видел дом не полностью, но уже через несколько секунд понял, что комната была пуста. Их здесь не было.

Глава 46

Никласу показалось, что снаружи раздался какой-то звук. Ему очень хотелось, чтобы помощь подоспела! Он громко застонал, чтобы Линд не услышал тот же звук.

– Когда боишься, становится еще больнее, – Линд все еще стоял возле него. От плиты послышалось шипение. Вода выкипала.

– Шесть минут. И все будет кончено.

Никлас начал задыхаться. Шипение усилилось, от звука соприкоснувшихся стальных инструментов в глазах у него потемнело. Он старался увернуться, отчаянно хватал ртом воздух, который наполнял легкие только наполовину, он почувствовал, что скоро потеряет сознание. Оглушительный удар и сильная боль в щеке вернули его обратно.

– Эй, соберись!

Линд ударил его. Наконец Никлас смог дышать нормально.

– Ноги вместе!

Не успел Никлас отреагировать, как Линд ударом заставил его сдвинуть ноги. Через мгновение левая нога, а затем и правая оказались крепко связаны. Больше Никлас не мог сопротивляться, даже если бы очень хотел.

Тот звук. Ну почему, черт возьми, он не становится громче? Ну конечно. Они готовятся к штурму, хотят напасть стремительно, чтобы использовать эффект неожиданности. Он прислушался, а потом вздрогнул и судорожно попытался поймать взгляд Линда. Тот стоял перед ним, держа скальпель в вытянутой руке.

– Господи, Амунд, не делай этого, умоляю тебя!

Линд поднял скальпель наверх, резко опустил его – раздался треск разрезаемой рубахи. Звук! Как же ждал Никлас звуков снаружи, как хотел услышать шаги на лестнице, увидеть, как врываются в комнату спасатели. Линд снова поднял скальпель.

– Вперед! – закричал Никлас. – Черт подери, я здесь! Он убьет меня!

Голос эхом отразился от стен.

– Забыл сказать, – раздался голос Линда. – Мой дом стоит на другой стороне горы. А это дом Торсена из профсоюзов. Кажется, я не сказал Карианне об этом.

Глава 47

– Ты знаешь, что такое психопатия?

– Это не твой дом? Ты привез сюда Карианне, я видел и слышал ее.

– Да, это так. И все-таки это не мой дом. По моим расчетам… – Линд демонстративно взглянул на часы, – …как раз в эти минуты они ломают дверь в мой дом. К счастью, он застрахован.

– Ты врешь!

– Правда? Кричи во все горло, если хочешь, я даже могу распахнуть дверь, чтобы ты все увидел своими глазами.

Никлас понял, что надежды больше нет, что он истечет кровью, как раненое животное, когда Линд вырежет у него почку. От ужаса он перестал что-либо чувствовать.

– Основным симптомом психопатии, – повторил Линд, – является неумение проявлять свои эмоции. Вот, например, говорят о материнском инстинкте. Инстинктивно мать должна заботиться о своем ребенке и любить его. Это заложено природой. Но некоторым подобное не дано. Они позволяют своим детям расти в бесчувственном вакууме, превращают их в холодных зомби. Некоторые такими и остаются, холодными и бесчувственными. И для них ничего не стоит, например, лишить человека жизни. Поэтому многие становятся убийцами. А остальные до конца жизни ищут чего-то, может быть, из-за того, что однажды им случается ощутить эту самую утопическую любовь, и пробуждается тоска. К счастью, я отношусь именно к этой категории. Потому что моя мать была одной из тех, кто не проявляет любовь, потому что не знает, что это такое. Она, безусловно, была психопаткой, но еще она страдала от того, что в медицинской терминологии называется «ангедония» – в принципе, это одно и то же. Только когда я пошел в школу, то узнал, что в мире существуют чувства и эмоции. Сначала я неправильно истолковывал эти сигналы, потому что не понимал их. Мне становилось страшно. Я старался их избежать. Но скоро я не мог насытиться, мне все время хотелось в школу. Я начал понимать. И потом, когда я начал переписываться с Карианне, во мне проснулись такие чувства, о существовании которых я и не подозревал. Мы никогда не говорили о любви, я просто не способен любить. Скорее, я чувствовал нестерпимое желание заботиться о ком-нибудь. Что я и делал. Вплоть до этого самого мгновения.

Линд поднес скальпель к глазам Никласа.

– Я приезжал в этот дом пару раз, так что они нас найдут. Даю им час. Не знаю, будешь ли ты жив к тому времени, Никлас, но, поверь, я этого искренне хочу. Я просто не могу позволить тебе сбежать. Карианне должна жить во что бы то ни стало.

– Амунд, я…

– Тссс!

– Амууу… – звук оборвался, превратившись в свистящее дыхание.

– Я сделаю все настолько осторожно, насколько это вообще возможно, а вот что касается наркоза…

От дыхания Линда разило металлом.

– …это была ложь чистой воды. Тебе придется потерпеть, как мужчине.

Линд ухватил рукава рубашки Никласа и закатал их.

– Если тебя это утешит, – он начал расстегивать свою рубашку, – …хуже уже быть не может.

Линд распахнул рубаху и обнажил невероятно непривлекательное тело. Кожа, а точнее, то, что когда-то ею было, ороговевшая, местами розовая, усеянная черными пятнами размером с изюмину, была похожа на чешую чудовищной рыбы.

– Как ты думаешь, кому-нибудь захочется прильнуть к такому телу? И, кстати, сейчас все уже не так плохо. В подростковом возрасте я был похож на ходячую котлету.

На секунду на его лице промелькнула грусть, потом он застегнул рубашку и достал что-то, напоминающее сумку-холодильник. К Никласу сразу вернулся голос. Он заорал со всей мочи, последним, предсмертным криком. Линд прижал скальпель под ребра Никласа и провел им сначала по коже, потом глубже в ткани. Он действовал легко, как будто резал масло. Сначала появилась кровь, много крови, потом пришла боль. И в этот момент раздался оглушительный удар.

Глава 48

На Линда обрушился дождь из осколков стекла, крестовина от оконной рамы процарапала ему левую сторону лица и сбила его с ног, а через окно в комнату кто-то запрыгнул и тут же набросился на Линда. Оба зарычали, и комнату заполнили страшные звуки вперемешку с хрустом разбитого стекла. От вида собственного окровавленного тела Никлас оцепенел. Усилием воли он заставил себя взглянуть на мужчин, дравшихся голыми руками, но никак не мог понять, кто же был его спасителем. Потом ему удалось разглядеть среди осколков сабо Рино.

Мужчины дрались всерьез. Кричал уже только Линд, отчаянно, как сумасшедший, как будто от мысли о том, что он может потерпеть поражение, он утратил контроль над собой. Одежда пропиталась кровью, катаясь по полу, усыпанному осколками, соперники серьезно поранились. Линду удалось набросить джинсовую куртку на голову Рино, ситуация изменилась. Теперь удары сыпались по лицу соперника.

Никлас понял, что приходит в себя. Он знал, что ему нельзя смотреть на свое израненное тело. Он постарался подвигать руками и ногами и понял, что веревка натянута очень туго. От этих усилий в животе появилась колющая боль, Никлас почувствовал, как по обнаженной коже потекла теплая жидкость.

Линд продолжал рычать, но теперь это скорее были звуки победителя. Рино двигался заметно медленнее. Силы заканчивались. Никлас понял, что Рино может оказаться в списке жертв Линда, и вновь дернулся. От боли в животе его затошнило. Выбраться не получалось. В отчаянье он поднял голову, как будто хотел выплеснуть Богу, в которого никогда не верил, всю свою боль. Он не хотел встречаться взглядом с Линдом, не хотел видеть, как тот радуется. Звуки борьбы стихали. Никлас уставился на крюк в потолке. Он был сделан вручную, но выглядел довольно крепким. Линд продумал все. Почти. Никлас встал на носки, почувствовал, как натянулась веревка на ногах, и все-таки ему удалось немного продвинуть цепь вперед, так что он почти освободился. Оставалась еще пара сантиметров. Никлас попытался снова, почувствовал, как саднит рана. Он знал, что от движений кровотечение усиливается. В глазах снова потемнело, и он понял, что теряет оставшиеся силы. Последняя отчаянная попытка. Он согнул колени, подпрыгнул – этого было достаточно, чтобы наручники соскочили с крюка. Никлас присел, покачиваясь, ноги по-прежнему были связаны. Он увидел Линда. Тот сидел спиной к Никласу напротив казавшегося мертвым Рино. На секунду Никлас вспомнил, что еще пару часов назад он считал убийцей Рейнхарда. Тогда он вернулся к машине, чтобы вооружиться хоть чем-нибудь, и взял то единственное, что оказалось под рукой. Разводной ключ. Никлас нагнулся и почувствовал, что ключ до сих пор лежит в боковом кармане. Ему удалось дотянуться до ключа и вытащить его. Затем, сжав ключ обеими руками, Никлас бросил его вперед. Но ноги были крепко связаны, поэтому во время броска он пошатнулся и ключ лишь слегка задел затылок Линда.

Глава 49

Тишина.

Лишь оглушительный стук его сердца.

Никлас лежал, внимательно прислушиваясь. Никто не двигался. Может быть, он все-таки попал?

Он не решался двинуться, боясь, что из-за его малейшего движения Линд оживет.

Сначала на него обрушилась тошнота, затем боль. От мысли, что он истекает кровью, что у него в животе открытая рана, затошнило еще сильнее. Потом начались судороги, руки и ноги дрожали. Наконец он решился повернуть голову. Первым, что он увидел, была его собственная рука. Она дрожала и казалась совсем чужой. Никлас повернул голову еще немного и встретился взглядом с Линдом. Ему удалось приподняться, теперь он полулежал и широко улыбался.

– Попытка защитана, – сказал он и врезал Никла-су кулаком по лицу.

Никлас упал и потерял сознание. Он надеялся, что уже не очнется. Как будто во сне, он почувствовал, как его снова подняли, боль пульсировала в такт сердцу, из раны сочилась теплая кровь. Он хотел умереть сейчас, когда чувства были приглушены.

Никлас очнулся от звука клацающего металла.

– Пятнадцать минут, – голос доходил до него с задержкой. – Продержишься?

На него вылили холодную воду. Линд казался тенью. Рино лежал на полу, его руки были связаны за спиной. Значит, инспектор еще жив, – подумалось Никласу.

– Вообще-то я собирался провести всю операцию по возможности гуманно, но ты профукал эту возможность. Поэтому будет по-другому.

Сталь прорвала ткани, кишки. Никлас почувствовал себя забиваемым животным. Казалось, внутри у него что-то взорвалось, все внутренние органы разнесло на куски. Никласа вырвало, и ему показалось, что с рвотным массами из него вышли все внутренности. Он снова потерял сознание. Никлас стал бесплотным; он мягко и грациозно покинул свое несчастное тело и теперь наблюдал со стороны, без неприязни, принимая и понимая, что все так, как и должно быть, что все случившееся произошло по его воле. Он взлетел еще выше, и увидел внизу, под собой, тело, лежащее на полу в позе эмбриона. Он видел, как движется живот, слышал спокойное дыхание. Выкарабкался! Тот, кого за руки подвесили к крюку на потолке, тоже был жив, хотя по тени над его головой было ясно, что он в шоковом состоянии. Палач, кровавой рукой кромсающий кожу и плоть, казался зеркальным отражением человека. Вся сцена выглядела как в замедленной киносъемке. Кровь текла, тень над головой жертвы становилась все темнее. Внезапно пол озарила молния, она становилась все ярче и ярче. Шла она от двери. Потом дверь закрылась. В комнату ворвались трое мужчин, но, казалось, они бежали и прямо на ходу разрушались, растворялись в воздухе. Все вокруг тоже исчезло. Стало темно.

Глава 50

Снега выпало очень много, мороз пощипывал щеки и нос. Они с трудом брели по кладбищу, разыскивая надгробье. В конце концов отыскали его на самом краю. Кари-анне заботливо стряхнула снег, и на камне показалась надпись. Они стояли, держась за руки, и смотрели на камень. Этот момент принадлежал только Карианне, но он был рядом с ней, ему хотелось делить с ней все значимые события ее жизни. Потому что теперь они были единым целым.

С дня операции прошло пять недель, восстановились они без проблем, и пока никаких признаков отторжения не наблюдалось. С каждым днем Карианне становилась все сильнее, и говорила, что задалась целью вернуться на работу к концу месяца. Возможно, это звучало слишком оптимистично. Но так она решила. Банк уже давно пообещал сохранить за ней место, несмотря на то, что Эллен Стеен вышла из комы и шла на поправку.

Карианне отпустила его руку и опустилась на колени возле могилы. Никлас оставил ее одну, дал ей побыть наедине со своими мыслями. Он вспомнил о том, что произошло три месяца назад, как Брокс пришел ему на помощь. Ему нравилось думать, что это было предопределено, что все силы света сплотились ради того, чтобы спасти Карианне. И замысел Линда просто не мог осуществиться. Помог Рейнхард. По реакции Никласа он понял, что разгадка в письмах от поклонника Карианне. Он все понял, когда увидел подпись на письме из участка. Письмо было подписано Амундом Линдом от имени ленсмана. Он сообщил обо всем Броксу, рассказал о доме, а там уже позвонила Кари-анне. У них оказалось десять минут преимущества и, как выяснилось, это спасло Никласу жизнь.

Рино тоже выжил, и даже без особых последствий. Боль в шее и повторяющаяся мигрень – вот и все. Он навещал приемного отца Эвена Харстада в доме престарелых, хотел посмотреть на старика, который молчал больше двух лет и заронил в душу сына зерно такой сильной ненависти. И кое-что произошло, старик заговорил и подтвердил старый слух о том, что отцом Эвена Харстада был сотрудник полиции Амунд Линд. В этот момент Рино вдруг понял, что эти двое действительно похожи. Из-за строгих черт лица оба казались намного старше своих лет. Он решил рассказать об этом Никласу, но когда очутился возле его дома, то увидел, как Никлас уезжает. Рино поехал следом, но успел заметить лишь огни фар – Никлас мчался так, будто речь шла о жизни и смерти. Потом Рино обнаружил машину и вышел по тропе к дому. В окно он увидел, что происходит, и, наткнувшись на запертую дверь, прибег к несколько нетрадиционному плану штурма. Оружия у него при себе не было, так что он надеялся только на эффект неожиданности. Рино прицелился так, чтобы палкой попасть Линду по голове, и ринулся внутрь через окно. Остальное Никлас видел уже сам.

Эвен Харстад поделился чудовищными подробностями о своем детстве в железных руках психопата Лоренца, а затем полностью признался во всех нападениях. Он уверял, что первый случай, который произошел три года назад, должен был стать единственным. Но когда он узнал, что сестра сдала дом, а стало быть, выставила напоказ трагедию его детства, в нем проснулась затаившаяся ярость – злость на тех отцов, которые отправили своих детей в свободное плавание.

Оказалось, удар Никласа попал в точку, он пробил череп Линда. После ареста тот не промолвил ни слова. Скорее всего, из-за повреждения мозга он онемел и, очевидно, считал, что так будет даже лучше.

По телу Никласа пробежал холодок, и он поплотнее запахнул пальто. Рана после операции еще побаливала. По иронии судьбы через два месяца после того, как он чуть не умер от потери крови, врачи в операционной раскрыли именно ту, едва поджившую рану. Линд действительно хорошо подготовился.

Карианне поднялась и отряхнула снег с колен.

– Это она, девочка, которая хотела проснуться в моем теле. В общем, ей это удалось. Последние двадцать пять лет она там была.

Никлас смотрел на надгробье Сульвейг Элвенес, женщины, которая носила ребенка Амунда Линда. Женщины, которую Линд убил. От отчаянья ему и действовать пришлось отчаянно.

– А теперь в твоем теле есть кусочек меня, – улыбнулся Никлас и сжал ее руку.

Эпилог

Она зачала ребенка не по своей воле, сопротивляясь изо всех сил, до тошноты. Неприязнь и отвращение к тому, кто рос внутри ее тела, со временем только усиливалась. Она никак не могла заставить себя полюбить его, появившегося из ненависти и вожделения.

Тело изменилось, она стала не похожа сама на себя и с отвращением смотрелась в зеркало. Когда эти изменения стали заметны всем, люди начали отпускать комментарии. Кто-то искренне поздравлял, кто-то осуждал и даже обвинял, но она отстранилась от всех.

Роды стали повторением насилия, очень болезненным событием, над которым она была не властна. Когда ребенка положили ей на живот, тепло маленького тельца смогло лишь растопить чувство отстраненности, но так и не пробудило в ней безусловную материнскую любовь.

Она была внимательной матерью, заботилась о том, чтобы ребенок был сухим и ухоженным, но во время кормления грудью она с грустью думала, что никогда не сможет его полюбить, хотя у них единая плоть и кровь. От стыда она отводила взгляд, избегала смотреть в глаза младенца, только тихо напевала себе под нос какую-то мелодию.

Когда ребенок научился ползать, общение с ним свелось к кормлению и смене подгузников. В остальном малыш рос один – у него было много игрушек, и он мог свободно ползать по всему дому, изучая мир. И только когда злые языки в городке начали поговаривать о том, что мальчик слишком плохо говорит для своего возраста, мать начала общаться с малышом. Она заявила, что ребенок молчит, потому что стесняется, а наедине с ней болтает без умолку. Если она замечала, что на них кто-нибудь смотрит, то брала сына за руку, чтобы доказать, как они близки. При этом ей приходилось сильно сжимать его руку, потому что сын отчаянно вырывался.

Уже через несколько недель после того, как мальчик пошел в школу, его перевели на индивидуальное обучение. Преподаватели были обеспокоены. И только в конце осени он начал отвечать на вопросы учителя, сначала неохотно и неуверенно, но затем быстро догнал остальных учеников. Скоро мальчик перестал бояться смотреть учителю в глаза, а внимание и забота, которую он чувствовал в школе, подчеркивали отстраненность от матери. Постепенно школа и дом стали восприниматься им как два отдельных мира. И только в подростковом возрасте он понял, что мать его не любит.

* * *

Он убил ее в день своего пятнадцатилетия. Пришел из школы, сел обедать. Еда лежала на тарелке. Сама она уже поела. Как всегда. Он слышал, что в гостиной работает радио, и понял, что мать сидит в своем привычном кресле. Рыбные котлеты и картошка. Довольно вкусно. На столе лежала коробка. Без открытки, без украшений, без ленточек и бантиков. Мать не любила излишеств. Он сидел и жевал остывшую еду, потом открыл подарок. Галстук. Для разнообразия сойдет. Доел обед, встал и пошел в комнату. По тихому металлическому стуку спиц он понял, что она не спит.

– Спасибо за подарок, – поблагодарил он.

– Пожалуйста.

Слова прозвучали заученно. Мать не спросила, понравился ли ему подарок. Не поздравила.

– Очень красиво.

Только постукивание спиц и бормотание радио. Он немного постоял, надеясь, что сегодня, именно сегодня что-то изменится. Что она повернется к нему, посмотрит ему в глаза, поговорит с ним. Но она осталась сидеть, как будто автопилот, поддерживавший в ней жизнь все эти годы, никак не мог отключиться. Лишь тихий напев, та же самая монотонная мелодия, единственная, которую она знала. Она напевала эту песню только тогда, когда была в отличном настроении, так что это был хороший знак. Но в тот момент в этой мелодии воплотилась вся всеобъемлющая пустота, в которую могло засосать и его самого. Он стоял рядом с матерью, держа галстук в руке, почти умоляя ее о внимании. Но она никогда не оборачивалась к нему. Внезапно она стала бесцветной, превратилась в фигурку из черно-белых фильмов. Все вокруг тоже поблекло. Он схватил галстук двумя руками, заметил, что сочащиеся язвы уже появились и на тыльной стороне ладоней, и потянул изо всех сил. Спицы мелькали неустанно. Он встал за ее спиной. Мелодия стала громче. Напев длился всего восемь-десять секунд и повторялся бесконечно. Звук усиливался, эхом отзываясь у него в голове. Он еще раз обернул концы галстука вокруг своих ладоней и натянул их сильнее. Напев превратился в безумную кричащую музыку.

– Спасибо за подарок.

Никакой реакции. Лишь едва заметное движение головы, как будто она покачивалась в такт вязанию. Единственное, что он видел перед собой – волосы, седые, тусклые волосы.

– Спасибо за подарок, – повторил он. Мелодия. Стук спиц. Он накинул галстук ей на шею и потянул изо всех сил. Она замерла, потом подняла руки, продолжавшие сжимать вязание. Ни стона, ни судорог, лишь напряжение на полминуты, и она обмякла. Умерла так же, как и жила. Равнодушно.

Он закопал ее в саду, давно заросшем сорняками. На следующий день заявил в полиции, что она пропала. Через неделю возле озера нашли ее вязаный свитер. Все решили, что она поскользнулась на камне, и ее унесло подводное течение. В пятнадцать лет и одну неделю Амунд Линд официально был признан сиротой.