– Нет.
– Только мне надо пушку достать. Сигнал – выстрел.
– Валяй, – равнодушно сказал старший Осокин и сунул руку в карман.
Ворон медленно вынул наган, медленно поднял в небо и выстрелил. Потом так же медленно спрятал.
Через несколько минут из чащи появился оранжевый «Москвич». Кроме водителя – коротко стриженого ровесника Сергея – в нём никого не было. Почти одновременно на дороге со стороны озера появилась набитая пассажирами вишнёвая «девятка».
– Ты решил сюда весь тиходонский рынок стянуть? – спросил прапорщик. – Зачем столько народа?
– Без обид! – ответил Ворон. – Я же с тобой первый раз дело имею… Надеюсь, не последний!
– Пусть сидят в машинах. И мой, и твои.
– Ладно.
Сергей открыл багажник «Москвича», полный скошенной травы. Отложил в сторону лежавший сверху серп, поковырялся в траве, достал свёрнутый тяжелый мешок, положил на землю и развернул. На мешковине лежали три пээма, два автомата Калашникова с деревянными прикладами, несколько полных магазинов к ним, небольшая сумка с пистолетными патронами и три зеленых гранаты – две с гладким корпусом и одна с рифленым.
– Всё, как договаривались?
– Ну да…
– Забирайте. А мне деньги. – Он протянул руку.
Ворон положил на твердую ладонь пачку купюр, прапор передал ее водителю «Москвича», а тот принялся сноровисто считать, время от времени просматривая очередную стодолларовку на просвет.
– Попробуем, пока? – Прапор приложил к плечу автомат, направил в небольшую канаву. – Тра-та-та! Тра-та-та!
Две короткие очереди разорвали лесную тишину. Вверх полетели клочья земли и куски сухих веток.
– Что ты делаешь?! Сейчас сюда весь город сбежится!
– Нет, – хладнокровно покачал головой прапор. – «Зеленка» рассеивает звук и гасит. Метров через восемьсот уже не слышно.
– Тра-та-та! Тра-та-та!
– Попробуйте пистолеты, – предложил Виктор.
Ворон и Губатый выстрелили по несколько раз из каждого «пээма». Все работало.
– Гранаты пробовать будете? – то ли в шутку, то ли всерьез спросил прапор.
Ворон покачал головой.
– Гладкие – «эргэдэшки», ими можно метров на десять бросаться, – пояснил Сергей. – А это – «эфка», у нее разлет на двести метров, так что аккуратней. Все?
– Нам рации нужны, такие, как ваши, – сказал Ворон. – Штуки четыре.
– Решим! – кивнул прапор. – А такие штуки нужны?
Он расстегнул рубашку, показав черный пуленепробиваемый жилет.
– Конечно. Тоже четыре!
– До новых встреч! – Продавцы вскочили в «Туарег», и через минуту обе их машины исчезли, оставив только запах выхлопов, смешивающихся с пороховыми газами.
– И мы поехали! – Ворон махнул рукой.
«Нива» с «девяткой» тоже покинули поляну, на которой к резиновым контрацептивам, шприцам и бутылкам добавилось десятка полтора стреляных гильз. Все нервничали, а может, это был «отходняк», но машины рыскали, прыгали на ухабах, сидящие в них подскакивали на сиденьях. Наконец, они вырвались на асфальт и набрали скорость.
– Здорово у них все отработано! – сказал Губатый. – И полное спокойствие. Хотя их трое, а нас – целая банда!
– Наверняка выучка и оружие у них посерьёзнее, – отозвался Ворон. – Если что – покрошили бы нас всех, хоть их и меньше.
Через несколько минут машины въехали в Тиходонск.
Глава 6
Бандитская жизнь – не сахар
Июль 1991 г., Тиходонск
Хотя день был нервным и насыщенным, из офиса измотанный Ворон позвонил Марине. На этот раз она сразу взяла трубку.
– Привет! Хочу тебя забрать с работы. Говори адрес!
Она молчала.
– Ты что, онемела? Да не бойся, я живой! Эти дятлы перепутали…
– Да знаю… Просто думаю, как разбросать дела… Ладно, к половине седьмого постараюсь освободиться. Записывай: Маяковского, 88.
К адресу Ворон подъехал на вишневой «девятке» за десять минут до назначенного времени. Остановился у входа в двенадцатиэтажную «свечку» из белого кирпича и стал ждать, глядя на стеклянную дверь, по обе стороны которой висели вывески расположенных внутри организаций. Их было не меньше десяти. Очевидно, рабочий день в них заканчивался по-разному, потому что на улицу вытекал сплошной поток молодых мужчин и женщин, которые явно находились в хорошем настроении: громко разговаривали, шутили и смеялись, очевидно, радуясь наступившей свободе.
Марина вышла ровно в восемнадцать тридцать и остановилась, глядя по сторонам. Она была в строгой деловой одежде: белая блузка с отложным воротником и длинными рукавами, черная юбка-карандаш до колена и черные «лодочки» на среднем каблуке. В отличие от других она казалась озабоченной. Ворон посигналил, вышел из машины, помахал рукой. Она улыбнулась, быстро подошла и ловко запрыгнула на пассажирское сиденье. Ворон хотел поцеловать ее в щеку, но девушка отстранилась.
– Боишься, что увидят? – Ворон медленно тронул «девятку» с места. – У тебя на работе строгие нравы! И дресс-код строгий!
– Не без этого. А у тебя что, новая машина?
– Это служебная. Я куплю что-нибудь получше – чтобы не стыдно было тебя возить!
– А сейчас стыдно?
– Немного. Тачка престижная, но такой королевы недостойна.
Марина рассмеялась.
– Костя, уж не влюбился ли ты?!
– Может быть.
– Ничего себе! Удивил! И что теперь?
– Не знаю… Хотя нет, знаю! Поедем в «Кристалл», поужинаем, а потом ко мне в гости.
Моника Кристенсен
– В ту ужасную коммуналку, где убили человека?! – ужаснулась Марина.
Убийца из прошлого
– Нет, конечно. Я снял очень пристойное жилье. А что ты подумала, когда услышала, что меня убили?
(Шпицберген – 3)
– Я этого не слышала. Включила новости, когда сообщали, что произошла ошибка, и убит твой сосед… А убийца тоже ошибся? Как в кино: хотели одного, а убили другого?
© Паулсен, 2017
– Не знаю, – пожал плечами Ворон.
© Monica Kristensen and Forlaget Press, Oslo 2008
– Но тебя есть за что убивать?
Published by agreement with Copenhagen
Literary Agency ApS, Copenhagen
– Вроде нет, – не очень убедительно ответил Ворон.
Глава 1. Икона из России
Марина покачала головой.
На небольшом холме лежали двое и следили за церковью. Был ранний вечер, но луна уже заливала бледным светом пустынный заснеженный пейзаж, населённый тенями. Из снега местами торчали чёрные голые ветви низкорослых деревьев, забравшихся так далеко на север и скорчившихся от нехватки света и питания.
– У Сименона есть рассказ «Бедняков не убивают». В нем застрелен через окно неприметный, рядовой житель городка, а полицейский ищет – в чем его необычность. Потому что просто так человека не убивают – должен быть мотив…
Церковью был простой бревенчатый сруб с узкими щелями-окнами по обеим сторонам двери. Церковь казалась старинной, да такой она на самом деле и была. На крыше располагалась труба, сложенная из нетёсаного камня, а на коньке с краю был прибит высокий косой крест, грубо вырубленный из дерева. Из трубы шёл дым. Прошло не меньше часа с тех пор, как от едва видимой дороги к церкви подошли двое – высокий мужчина с мешком за плечами и маленький мальчик. Вдалеке виднелся припаркованный автомобиль.
– Ну, и что оказалось?
Изношенная и грязная военная форма не спасала тех, кто лежал на холме, от холода. Они представляли себе, каково было бы сейчас сидеть там, в деревянном домике, в тёплой комнате, имея тёплую еду и питьё. Но дать о себе знать они не отваживались. Время ещё не пришло. Им можно будет спуститься, когда совсем стемнеет и они убедятся, что больше никто не придёт.
– Что он богач, который скрывал свое состояние…
Было самое начало марта, 1941 год. На другой стороне границы, на много миль к югу от промёрзшей русской тундры, через несколько недель разразится великая битва. Погибших будет столько, что трупы останутся лежать на поле боя, меж стволов деревьев в редком еловом лесу, у сожжённых домов и разрушенных церквей. Друзья вскоре станут врагами и перестанут видеть друг в друге людей. Солдаты обеих сторон забудут, ради чего воюют. У них будет одна цель – дожить до следующего дня, и победителей в этой войне не будет.
А ещё дальше на юг уже чертили планы и готовились возводить целые кварталы бараков, домов и бетонных бункеров, которые позже назовут Аушвиц, Заксенхаузен, Дахау и Майданек. На севере же русская военная машина вынесет невыносимое, встретит все направленные на неё удары – и ответит с такой же жестокостью.
– У меня нет богатства. Пока…
Но два человека на холме ничего об этом не знали. Они были дезертирами, хотя сами себя так не называли. В конце концов, они были норвежцы, уроженцы Йёвика. Они сбежали из немецкого снайперского подразделения, действовавшего глубоко в тылу врага и получавшего приказы непосредственно от берлинского штаба. Им назначено было быть элитой, но всё вышло не так. И вот они лежат на холме в Пасвике, одни в пустынном и незнакомом месте, далеко от людей. Они уходили от русских, от финнов, от немцев и норвежцев. Беглецы в рваной одежде, которые вот-вот уснут и никогда больше не проснутся.
Не таким они себе представляли возвращение в Норвегию. Их отец служил в полиции. Оккупанты, которые при ближайшем рассмотрении оказались самыми обычными людьми, гоняющимися за собственной выгодой, быстро завоевали симпатии этого надменного и недалёкого человека. Но его сыновья страдали от всеобщего презрения и мелких издевательств, хотя никто из земляков не отваживался унижать их в открытую.
Они приехали к интуристовской гостинице «Аксинья», на втором этаже которой располагался самый крутой в Тиходонске ресторан. Попасть туда было нелегко, даже с предварительным заказом: братва могла бесцеремонно занять забронированный столик, и незадачливый посетитель, несолоно хлебавши, отправлялся восвояси. Но монументальный, неприступного вида швейцар Ворона пропустил без всяких вопросов. В зале оказалось много знакомых – и из центровых, и из нахичеванских, и из северных. Они приветствовали Ворона, подходили с рюмкой выпить за то, что убили не его, и даже прислали бутылку водки и бутылку шампанского.
Оттар был старшим. Он хотел выдвинуться, мечтал сделать карьеру. Не приходилось сомневаться, что немцы рано или поздно покорят всю Европу, поэтому он решил встать на их сторону. А младший брат, Нильс, был тихим и домашним, и ему было всё равно, какой дорогой пойти. Он тянулся за братом. Вот так они и попали в норвежский набор элитных солдат для войск СС, что сулило быстрое продвижение по службе, деньги и почёт. Строй молодых людей, записавшихся добровольцами, чтобы внести свой вклад в борьбу Германии против большевиков, инспектировал сам премьер-министр Видкун Квислинг. Но мама всё равно плакала.
– Тебе обязательно и Нильса с собой брать? – спрашивала мать с мольбой в голосе. – Ему ведь всего семнадцать.
– Тебя тут все знают, – отметила Марина, и в голосе, мягко говоря, не было восторга.
Как всегда. Бедняжка Нильс, мамин любимчик. Для неё он никогда не совершал промахов, ни в чём ни разу не был виноват, никогда. И всё-таки Оттар любил братишку, который был на два года младше. Без Нильса и вербоваться бы не стоило. А уговорить брата на большое приключение было проще простого. Так уж повелось: куда Оттар, туда и он.
Поначалу всё было так, как он и расписывал брату. Путешествие в Осло, встреча с другими добровольцами, торжественная церемония на ипподроме, где присутствовал сам Генрих Гиммлер вместе с премьер-министром и другими шишками из партии «Национальное единство»
[1]. И снова дорога – в отборочный лагерь возле австрийского города Грац. Братьев охватило такое возбуждение от приключения, что они не могли толком ни есть, ни спать. Потом был тренировочный лагерь, дух товарищества, дисциплина… Приключение продолжалось.
– Да, это спортсмены…
Но вскоре пришло разочарование. Они думали, что всех норвежских солдат соберут в одном из трёх полков танковой дивизии СС «Викинг», в том, который получил название «Нордланд». Но вместо этого их разбросали кого куда, перемешав с финнами, выходцами из Восточной Европы и прочим разношёрстным сбродом.
– И тренируются они в ресторанах…
Оттара и Нильса отправили в Польшу. Пошли бесконечные переброски, почти без боёв. Оружие и снаряжение оказались громоздкими и тяжёлыми, а кормёжка – скверной. На норвежцев и всех остальных иностранцев немецкие солдаты посматривали свысока.
Затем передислокация на север, к российской границе. Туда, где через несколько месяцев пройдёт Восточный фронт. Тем временем зима принесла с собой холода и такую безнадёжность, какой братья раньше и вообразить не могли.
Ворон как раз делал заказ и, изобразив, что полностью занят этим процессом, не ответил.
Нильс начал поговаривать о побеге и о том, как бы им вернуться в Норвегию. После того как разбили лагерь, он стал часто плакать. Забирался в спальный мешок и плакал – только грязные светлые вихры торчали из мешка. И глаза у Нильса стали какие-то мёртвые.
Должно быть, произошла ошибка, их приняли за финнов, и несколько человек вдруг попали в плен к русским, в том числе и братья. Они надеялись, что недоразумение разрешится, как только поймут, что они норвежцы. Но время шло, а они всё так же обретались в одной куче с другими солдатами – чехами, поляками, финнами и единственным англичанином. Все попытки объясниться ни к чему не привели, не помогло даже то, что на них была форма немецких солдат. Офицеры командного состава были всё время пьяны и время от времени расстреливали случайного заключённого, чтобы держать остальных в страхе.
– Да и лица у них не спортивные, – сказала Марина, дождавшись, пока официант отойдет. Она была очень настойчивой, наблюдательной и внимательной к мелочам. Против обыкновения Ворона это не раздражало, хотя любая другая девушка была бы вмиг поставлена на место или вообще отправлена на все четыре стороны.
Их отправили на север: сначала везли в открытых вагонах, затем повели пешком. Они шли по грязным дорогам в глубь страны, и того, кто падал, расстреливали без малейшего колебания. Наконец они вышли на большую равнину, где был лагерь для военнопленных – кучка сараев, обнесённых тремя рядами колючей проволоки. Там братья провели около двух месяцев, но потом пришёл приказ всех пленных ликвидировать. Бараки надлежало сжечь, сровнять с землёй. Зачем русским тратить силы на заботу о чужаках?
– Лица такие, как получились, – терпеливо объяснил он. – Мое лицо тебе тоже вначале не очень понравилось.
Угрожая оружием, пленных заставили лечь на снег, и по ним поехали танки. Оттар лежал на земле, прижав к себе Нильса.
Девушка засмеялась.
В нескольких метрах от братьев танк остановился, забуксовав в ледяной мешанине из человеческих тел и грязи. Было уже далеко за полночь. Русские разошлись по палаткам и крепко напились. Вдруг вдали взметнулось пламя – это горели бараки с оставшимися пленными. Теми, у кого не хватило сил подняться и выйти.
После ухода русских Оттар ещё долго лежал неподвижно, чувствуя, как идущий от земли холод всё больше сковывает тело. Но в конце концов он решился подняться, встал на четвереньки. Никто не начал стрелять, поблизости не оказалось ни одного русского солдата. Другие пленные не шевелились, даже брат. Он поднял Нильса и пошёл, не разбирая дороги и даже не пытаясь спрятаться. Нильс был без сознания, и он то тащил его по земле, то нёс на руках. Наконец они упали в какие-то кусты и заснули.
– Неправда. Понравилось сразу. Но насторожило.
Разбудил их свет, пробивавшийся сквозь пелену тумана. Вскоре они набрели на пустую хижину, нашли там дрова и остатки еды: не случись этого, в тундре осталось бы на два окоченевших трупа больше.
К ним медленно возвращались силы. В хижине они пробыли несколько дней, Оттар точно не знал сколько. Они ели прогорклое масло, которое нашли в узком шкафчике, и остатки чего-то, что некогда было мукой, а теперь больше напоминало чёрную крупу с жучками и прочими насекомыми. Они ели коренья, траву и листья – всё, что только могли найти.
– А теперь?
Пришёл день, когда братья достаточно окрепли, чтобы двинуться дальше. Зима была в разгаре, и вся тундра лежала под снегом. Они старались идти, избегая больших дорог. По ночам рубили ветки и, как могли, сооружали шалаш. Но холод пробирал до костей, не давая уснуть, и они дремали, не отключаясь от горьких мыслей.
– Теперь я привыкла. Тем более что по поведению ты не похож на…
Однажды вечером братья увидели вдалеке русские войска, идущие маршем на юг. Несколько мучительных минут, окаменев от страха, они наблюдали за змеящейся линией людей, так похожих отсюда на муравьев. После этого Оттар решил идти на северо-запад. И снова им повезло: они наткнулись на одинокую ферму, окружённую редкими деревцами. Жившие там пожилые супруги заперлись в спальне. Но они были так напуганы, а допотопное ружьишко, которым они пытались защищаться, так мало могло помочь, что меньше чем через час братья перенесли их трупы в разваливающийся сарай, а сами на несколько недель расположились в доме. Ни один из них не догадывался, что Рождество давно наступило и прошло.
Они питались жалкими запасами, которые старики заготовили на зиму, но через несколько недель еда подошла к концу, и им пришлось двигаться дальше. Решили идти к норвежской границе. Больше всего они боялись очутиться в Финляндии: языка они не знали, а драться пришлось бы с людьми, гораздо более привычными к зиме, чем они сами. Они, как могли, определяли направление: днём – по солнцу, в ясные ночи – по звёздам.
В один из дней они вышли к широкой, покрытой льдом реке и, то и дело спотыкаясь на закоченевших ногах, стали перебираться на другой берег. Ночь наступила раньше, чем они достигли его. Неподалёку они увидели палатку, в которой спали двое немецких солдат. Не думая о том, что эти люди сражаются на той же стороне, что и они сами, братья убили обоих, забрали оружие и форму, вот только годных сапог оказалась всего одна пара. Оттар отдал их Нильсу, а тот молча принял.
Но, похоже, удача от них отвернулась. День за днём они шли, избегая дорог и людей. Оттар полагал, что они уже в Норвегии. Оба смутно понимали, что их арестуют в любом случае: для норвежцев они предатели, для немецких властей – дезертиры. План братьев был таков: уйти на юг и затеряться среди своих, прикинувшись бойцами Сопротивления в бегах.
– На кого?
Они шли, они ползли, они мёрзли и голодали. Приграничные земли, по которым они пробирались, были пустынны. Иногда вдалеке мелькала широкая замёрзшая река. Они искали какой-нибудь дом, где можно было бы разжиться едой, но им ничего не попадалось до тех пор, пока, поднявшись на очередной холм, они не увидели небольшую церковь.
– На этих спортсменов.
Священник из посёлка Гренсе-Якобсельв раз в месяц приходил проведать маленькую православную церковь на берегу реки, которую возвёл несколько сотен лет назад монах с Печоры, проповедовавший саамам
[2] по обе стороны границы.
Официант принес закуски: осетровый балык, крабовые салаты, севрюжью икру, масло и вареную картошечку. Марина выпила немного шампанского, Ворон опрокинул несколько рюмок водки.
Церковь, давно заброшенная, находилась в прискорбном упадке. Внутреннее помещение, без малого тридцать квадратных метров, стояло незапертым. Росписи, когда-то прекрасные, выцвели и потрескались, резные деревянные украшения и картины побурели от времени и от печной копоти – в церкви топили по-чёрному. Пахло золой и дёгтем, а ещё чувствовался слабый запах плесени: признак гниения, начавшегося из-за того, что выбитое окно у входа так и не застеклили.
– Ты не боишься пить за рулем? – спросила Марина.
Но в алтаре, за запертой дверью, висела драгоценная икона, скрытая от посторонних глаз. Более пятидесяти лет назад церковь получила её в дар от русской графини. Она пересекала границу в метель и заблудилась, но была спасена саамами, которые её нашли и выходили. Таким образом она пожелала увековечить событие, которое сочла проявлением Божьей благодати. Священник обычно закрывал икону шерстяным пледом, чтобы спрятать оклад из чистого золота, инкрустированный жемчугом и драгоценными камнями. Икона была написана в Москве в семидесятые годы XIX века в старинном стиле и изображала архангела Михаила верхом на коне.
– А кого бояться? Ментов с улиц убрали…
Священник прекрасно понимал, что основную ценность представляет оклад, но больше волновался о том, как бы не начал шелушиться красочный слой на самой иконе. Ради сохранности иконы он регулярно навещал церковь и протапливал помещение.
– Да, теперь они в пригородных рощах патрулируют. «Кустовиков» ищут.
Епископ, узнав о ценной иконе, попросил священника забрать её из ветхой постройки, которую нельзя даже запереть. Разумеется, он предпочёл бы, чтобы её перевезли в Киркенес, но нужно было по крайней мере спрятать икону, пока война не закончится. Однако священник бурно возражал. Икона не принадлежит норвежской церкви, говорил он, она во владении саамов-скольтов
[3], как и церковь, предназначенная для православной общины. Он также обратил внимание епископа на то, что в Киркенесе, кишащем немецкими солдатами, икона вряд ли будет в большей безопасности. Так что пока она оставалась в церкви под пледом.
– Это еще кто такие?
Несмотря на тепло, шедшее от трескучего огня, который развёл в печи священник, в деревянном доме было сыро и холодно. Священник отпер алтарь, принёс оттуда плед и накинул его на плечи ребёнку. Его сыну было всего пять, и отец гордился тем, что малыш прошёл весь долгий путь от того места, где они оставили машину, и ни разу не пожаловался. Порывшись в большом сером мешке, он достал еду и бутылку молока.
Марина скривилась в презрительной гримаске.
Вдоль стен стояли простые скамьи из грубо обтёсанных брёвен. В этом священном месте уже много лет не было служб, но священник произнёс перед едой благодарственную молитву. Малыш пил молоко и улыбался отцу.
– Какие-то уроды. Выслеживают парочки, которые выезжают на природу позаниматься… Ну, ты знаешь чем… Грабят, женщин насилуют, мужчин избивают… Двоих убили, три машины сожгли…
– Я и их не боюсь, – сказал Ворон, поднимая рюмку. – Но давай выпьем за то, чтобы такие твари на нашем пути не попадались!
Двое мужчин не вошли, а ввалились внутрь церкви. На фоне полоски серого сумеречного света они показались священнику чёрными тенями. Они принесли с собой дуновение холодного ветра и танцующие в воздухе снежинки. Огонь в печи вдруг полыхнул и на миг осветил обшарпанные бревенчатые стены. Один из пришедших довёл, а лучше сказать дотащил, другого до лавки. Оба тяжело на неё опустились. Исхудавшие лица перекосило от холода. Глаза у обоих были как будто мёртвые и ничего не выражали.
– А у нас будет долгий путь? – лукаво спросила Марина.
Священник поднялся и, не говоря ни слова, взял сына за руку и увёл в алтарь.
– Побудь здесь немного. И не выходи, пока я тебя не позову.
– Я надеюсь.
– Пап, здесь так холодно. – Мальчик пытался рассмотреть, что загораживает от него отец.
– Укутайся в плед и делай, как я говорю, сынок. Мы уже скоро пойдём к машине.
– Тогда давай выпьем!
Он немного постоял перед дверью, словно собираясь с духом. Вышел из алтаря и направился к пришедшим. Те пододвинули лавку к самой печи, и от их одежды запахло кислым. Один из них снял сапоги, и священник увидел, что носков на нём нет, только обрывки тряпок, которыми тот замотал ноги.
Зал постепенно заволакивало табачным дымом, оркестр играл все громче, дурнушки превращались в красавиц, их кавалеры – в былинных героев. На танцполе пары все теснее прижимались друг к другу, мужские ладони сползали со спины и талии на ягодицы, но добропорядочные дамы не обращали внимания на такие мелочи. Братва вела себя все развязней, раскручивающееся колесо веселья должно было закончиться дракой, возможно, со стрельбой. Надо было уходить. Они уже съели деликатесные закуски и цыплят-табака, выпили кофе, и Ворон расплатился. Мелькнула мысль, что если бы пацаны его бригады увидели счет, то не одобрили бы такое транжирство. Но даже некстати возникшая неприятная мысль не помешала ему дать официанту солидные чаевые.
Священник уже не раз натыкался на дезертиров, пробиравшихся с другой стороны границы. На этих форма была немецкой, и он обратился к ним по-немецки, но его перебили по-норвежски.
– Мы отстали от роты, – коротко бросил старший.
Вообще-то четкий пацан ни за что платить не должен, но если он с приличной девушкой, из этого правила делается исключение. А если он со своей невестой?! Ворон потряс головой. Ну, не столько же он выпил, чтобы собраться жениться? Или дело не в выпивке? Хотя набрался он изрядно. То ли выпитая бутылка водки оказалась особо крепкой, то ли сказались усталость и нервное напряжение дня, но когда Ворон встал, его качнуло в сторону, пришлось ухватиться за стул.
Священник знал, что норвежцы, отправившиеся на передовую, сражаются далеко на юге, на Восточном фронте. И сомневался, что успокоит парней, если подыграет им, приняв их ложь. Да и правда была слишком очевидной.
– Сбежали? – Священник не скрывал сочувствия. – Нельзя вас за это винить. Люди не должны терпеть все эти ужасы.
– Все, Костя, ты оставляешь машину здесь, – тоном, не допускающим возражений, сказала Марина. – Поедем на такси!
Тот, что помоложе, поднял на него удивительные светло-голубые глаза.
– Все остальные мертвы. Нам надо убраться подальше. Мы больше не хотим сражаться.
Она выпила бутылку шампанского и была прилично подшофе но, как ни странно, сохранила здравость мышления.
Священник развернул свёрток с едой и положил содержимое на лавку между ними. Вылил остатки молока из бутылки в жестяную кружку сына и протянул им.
– Да не бойся! Улицы пустые, а от ментов откупимся…
– Вот, возьмите. Вам наверняка нужно хоть немного поесть. Мы скоро уйдём, а вы оставайтесь здесь, сколько захотите. Там у стены с другой стороны есть ещё дрова. Никто сюда не приходит, так что подумайте спокойно и решите, как вам быть дальше.
– А от фонарного столба на скорости ты тоже откупишься? Нет! Или едем к тебе на такси, или я на такси еду домой!
Ну, вот и сказано главное. Они должны были понять, что он не будет вмешиваться в их дела.
Может, и показалось, но священник вроде бы заметил, что оба молодых человека – ну, по крайней мере, старший – чуть-чуть расслабили плечи. Лучше не знать, как долго они обходились без еды. Наверное, скоро заснут на лавке.
И вновь Ворон повел себя не так, как обычно. Приказал официанту принести телефонную трубку и позвонил Артисту.
Но тут с долгим скрипом отворилась алтарная дверь и выглянул закутанный в плед мальчик.
– Папа?
– Возьми тачку под «Аксиньей», – не очень четко выговаривая слова, произнес он. – Ключи будут у швейцара. А завтра Оскаленный пусть заберет меня из дома в девять!
– Мы скоро уже пойдём.
Священник метнулся к двери. Но было поздно. Золотой оклад сиял высоко на стене, подобно пламени. Те двое уставились на него и застыли.
Они спустились вниз, отдали ключи швейцару и вышли на площадку перед гостиницей, где под яркими ртутными светильниками стояло одно-единственное такси: светлый «жигуль» с зеркальными задними стеклами и фонарем «Такси» на крыше. Марина нагнулась, рассматривая свое отражение.
Священник втолкнул мальчика в алтарь и закрыл за собой дверь. Поправил на нём плед. Откинул задвижку на высоком окне, слишком узком, чтобы в него мог протиснуться взрослый. Потом подсадил малыша в окно и прошептал:
– Костя, заметно, что я пьяная?
– А теперь сделай, как я скажу. Беги во весь дух к Миккелю Сирме и расскажи ему, что ты видел. Знаешь, где его становище? Держись оленьих следов у реки. Меня не жди. Будь молодцом, беги быстро-быстро. Ради мамы. Тебе нужно домой к ней, понимаешь?
– Совершенно незаметно, – успокоил Ворон, распахивая дверь. Они сели на заднее сиденье под выжидающим взглядом водителя – усатого кавказца с недовольным лицом. С первого взгляда таксист показался Ворону знакомым, а со второго он его вспомнил. Очевидно, процесс узнавания был обоюдным, потому что недовольство сменилось испугом, таксист отвернулся и, стараясь быть вежливым и любезным, спросил:
Не было времени придумывать историю получше.
– Куда поедем, командир?
Но сын, кажется, почувствовал, что отец по-настоящему встревожен и по непонятной причине нуждается в его помощи. Он спрыгнул на тонкий наст под стенами церкви и припустил по пологому склону вниз к закованной в лёд реке. Плед волочился за ним, но он не обращал на это внимания. Священник судорожно втянул в себя воздух и пошёл обратно к тем двоим на лавке.
Они неподвижно стояли посередине церкви и молчали. Но взгляды их были прикованы к алтарной двери. Священник как-то раз загнал в угол у себя на кухне в Гренсе-Якобсельве двух крыс. У них точно так же бегали глаза.
Ворон назвал адрес, и они двинулись в путь.
– Такое богатство в незапертой церкви? – заговорил тот, что помладше. Старший схватил его за руку, но ничего не сказал.
У священника сжало горло от страха. Он несколько раз кашлянул.
– Братан, а почему ты меня тогда не дождался? – спросил Ворон. – Под Лысой горой?
– Это икона. Из России. Дар этой церкви, поднесённый много лет назад одной знатной русской дамой. Она не такая уж старинная, как можно подумать, но написана в классическом стиле, который зародился ещё в XII веке. На ней есть подпись мастера, для икон это редкость.
Молодые люди по-прежнему не двигались. Младший смотрел на него, старший – на икону.
– Так я долго ждал! – горячо воскликнул водитель. – До утра ждал, мамой клянусь! Никто не вышел. Когда солнце поднялось, только тогда уехал!
– Принести её? Хотите взглянуть поближе?
Он быстро прошёл в алтарь, пододвинул к стене лежавшую на полу колоду, встал на неё и осторожно снял икону с большого железного крюка. Вместе с окладом она весила добрых десять килограммов. Священник бросил быстрый взгляд в окно. Мальчик уже превратился в далёкую чёрную точку на заснеженных склонах.
– Ну, тогда ладно! – благодушно сказал Ворон и махнул рукой. – Тогда вези. Только не оборачивайся!
Священник вынес икону из алтаря и поставил на одну из скамей, осторожно прислонив к стене. Огонь из печи высветил её полностью. Золото как будто зажило собственной жизнью, затмив убогость обстановки. С губ обоих людей сорвался вздох. Картина их словно загипнотизировала. Подавшись вперед, они гладили грязными руками драгоценные камни. Когда священник заговорил, оба вздрогнули.
Такси неслось по пустынным улицам, зеркальные стекла отражали огни уличных фонарей, не пропуская их свет внутрь, так что самый нескромный взгляд не мог проникнуть в салон и рассмотреть то, что происходило на заднем сиденье. Вначале пассажиры просто целовались, но когда страсти раскалились до температуры вольтовой дуги, Ворон вжикнул «молнией» и Марина, будто подстреленная лебедица, упала ему на колени, во всяком случае, так могло показаться со стороны. Хотя если бы нескромный взгляд все-таки проник сквозь зеркальную преграду, он бы разобрал, что уставшая девушка не просто отдыхает на коленях у своего кавалера, а ритмично двигает головой вверх-вниз, урча и посапывая… Впрочем, взгляды не различают звуков и не могут оценивать простые движения чьей-то головы, однако таксист определенные выводы сделал и обрадовался, поняв, что для него сегодняшняя поездка скорей всего закончится благополучно.
– А знаете ли вы, что иконы нельзя рассматривать как обычную живопись? Что это религиозные символы?
Так и получилось. Машина остановилась у подъезда нового дома, пассажиры вышли и чинно направились к двери. Ворон даже щедро расплатился, чего таксист вообще не ожидал. А Марина получила ответ на вопрос – заметно ли, что она пьяная, и должна была признаться самой себе, что рамки здравости мышления она расширила сейчас очень широко. Должна была, но не призналась, так как совершенно об этом не думала.
Священнику надо было во что бы то ни стало поддерживать разговор. Молодые люди улыбнулись и что-то пробормотали, не отрывая глаз от сияния золота и разноцветных вставок, искрящихся среди молочно-белого жемчуга.
– О, как у тебя красиво! – воскликнула она, войдя в квартиру. – Чур, я первая в душ!
Ворон расслабленно повалился в широкое мягкое кресло, слушая, как журчит вода в ванной. Все мысли крутились вокруг Марины. Она была необыкновенной девушкой. Таких у него еще не было… Медленно текли минуты. Наконец, завернувшись в полотенце, она забежала в комнату и прыгнула в кровать.
Священник кивнул, больше для себя, чем для них.
– Теперь ты мойся! – весело крикнула она.
– То, на что вы сейчас смотрите, своего рода крышка для самой картины. Она, конечно, хороша – позолота, сверкающие камни. Но настоящее сокровище – согласно православной вере – находится под крышкой. Сейчас я сниму оклад и покажу вам.
Но Ворон продолжал сидеть, словно зачарованный. Он терпеть не мог, когда девушки ходят босиком, а потом лезут в постель. Но сейчас он с нежностью рассматривал мокрые следы на паркете и думал, что они похожи на каких-то симпатичных зверьков с узкой талией – как будто сказочная фея пролетела, едва касаясь пола.
Двое повернулись к нему с явной неохотой, но всё же позволили убрать золотой оклад и поставить рядом. Перед ними предстала икона.
– Ты что, заснул?
– Это – архангел Михаил, – почтительно произнёс священник.
– Нет, иду! Я сейчас!
Образ был передан схематично и сухо, он представлял ангела с мощными белыми крыльями, облачённого в серебристую броню и белоснежные одежды, верхом на алом коне, который одним прыжком перемахивает через пылающую преисподнюю. Чело фигуры венчали корона и нимб. В одной руке всадник держал трубу, в другой – богато украшенную книгу – Евангелие. Фон был покрыт блестящим сусальным золотом, но больше него взгляд притягивали насыщенные красные цвета.
Лента последующих событий закрутилась быстро, все смешалось, он вертел Марину и так, и этак, перед глазами появлялись то маленькие нежные груди, то плоский живот, то длинные гладкие ноги, то упругие ягодицы, то бритая промежность… Он жадно целовал прекрасное тело и так увлекся, что расширил рамки здравого поведения до бесконечности, и даже нарушил пацанские понятия, переступив границу запретного и офаршмачившись до самой крайности… Но не пожалел об этом, ибо Марина была на седьмом небе и кричала так, что разбуженные соседи имели полное право придти скандалить.
Двое снова посмотрели на оклад.
Но не пришли…
– Это ведь просто позолоченный металл и стекляшки? – спросил тот, что помладше, глядя на икону с кривой ухмылкой.
– Выходи за меня замуж, – сказал Ворон, когда все кончилось.
Священнику очень хотелось это подтвердить, но он справился с искушением.
– Ты серьезно?
– Нет, это золото. И настоящие изумруды, рубины и жемчуг. Оклад очень дорогой. Его изготовили в семидесятые годы девятнадцатого века, чтобы почтить и защитить икону. Понимаете, оклад ведь призван защищать не только и не столько саму картину, сколько окно в…
– Конечно. Мне уже пора заводить семью, мамаша каждый раз спрашивает: когда, да когда…
– Неужели кто-то в это верит? И что такого в картине? Как по мне, не тянет она на драгоценность. Старая и потрескавшаяся. – Старший наконец вмешался.
– А вам можно жениться?
– Что вы, икона тоже дорого стоит. Как я уже говорил, на ней изображён архангел Михаил. Существует не так уж много русских икон с его образом. Некоторые считают, что иконописцы иногда наделяли его чертами Христа.
– Кому «нам»? – насторожился Ворон.
Увлёкшись собственным рассказом, священник наклонился и стал показывать:
– Ну, спортсменам…
– Жениться можно, – кивнул он. – А кое-что нельзя. Так что ты про куни никому не рассказывай…
– Глядите, вот здесь, в углу, среди облаков, – маленький портретик. На этой иконе они разделены: большая фигура – это Михаил, а вот эта поменьше – Христос. Одна из обязанностей архангела Михаила – защищать души верующих от злых сил. Вот здесь и представлена борьба архангела с Сатаной. А пылающий колодец – это преисподняя.
– Ты тоже. – Она едва заметно улыбнулась. – Я ведь порядочная девушка.
Но молодым людям всё это было неинтересно. Они подошли почти вплотную к священнику и встали позади. Он сглотнул, но не обернулся, найдя в себе силы не подать виду, что напуган до смерти.
– Свадьбу в «Адмиральском причале» сделаем, – перешел к практическим вопросам Ворон. – Можно весь фрегат снять. Как ты считаешь?
– А вот эта плитка, на которой мужик на коне нарисован, она тоже из золота? – Спрашивал снова младший.
Но Марина уже спала. И Ворон провалился в крепкий и сладкий сон.
– Нет, эта икона делалась по традиции. Она написана на доске, но доска тоже непростая. Её изготовили из очень дорогого дерева – кипариса. Потом на деревянную плашку нанесли несколько слоёв грунта и уже на нём написали образ красками на основе яичного желтка. Возможно, изображение кажется вам несколько плоским и неправдоподобным?
* * *
Следующее утро тоже началось с плохих новостей. Ворон отправил Марину на такси в восемь, а в девять за ним заехал Оскаленный. Он должен был ждать внизу, но поднялся и позвонил у бронированной двери за четверть часа до назначенного времени.
Священник сделал ещё один шаг к лавке, но гости последовали за ним. Ему казалось, он чувствует их жаркое, влажное дыхание у себя на шее.
– Что случилось? Пожар, наводнение? – с некоторым раздражением спросил Ворон.
– Дело в том, что она и не задумывалась как произведение искусства, отображающее жизнь. Иконы писались монахами и священниками, чьи помыслы были сосредоточены на Царстве Божьем и на Благой Вести христианства. Эта икона должна была дарить надежду и утешение тем, кто борется со злом. Вам, может быть, непросто будет это увидеть, но образ представлен в обратной перспективе – другими словами, центр перспективы не на картине, а вне её – в пространстве перед картиной.
– Короткого нашли повешенным! – возбужденно выпалил Оскаленный.
Дыхание за спиной священника сделалось хриплым и прерывистым. Он расслышал тихий лязг металла, но продолжил рассказ:
– Ну и что? Он твой родственник? Близкий друг? Мелкая сошка без авторитета, фофан… Крутился среди блатных, перепродавал краденое, теперь повесился. У каждого своя судьба… Что с того?
– Поэтому многие и считают, что икона – это не картина, а своего рода канал между тем, кто на неё смотрит, и Небесным градом. Что зритель погружается в икону и становится её частью. Если приглядитесь, то заметите, что взгляд архангела направлен прямо на вас.
– Да то, что Буза у него маслята взял! – вытаращил глаза Оскаленный. – От меня Пашка прямо к нему пошел! У Короткого в хате еще пачку маслят нашли, той же серии, что на месте налета!
Он сделал всё, что мог. Рассказ об иконе был довольно долгим – сын уже наверняка добрался до становища Миккеля Сирмы и теперь в безопасности.
Оскаленный, не спрашивая, прошел на кухню, налил стакан воды, жадно выпил. Он тяжело дышал, будто бежал от самой набережной. Таким взволнованным Ворон его еще не видел. Хотя они бывали в самых разных, в том числе и очень рискованных переделках.
Священник ещё немного постоял, глядя на икону с какой-то кроткой нежностью. Краски заиграли в лучах света. Архангел Михаил смотрел с иконы прямо в глаза священника. Тот глубоко вздохнул и повернулся к своим убийцам. Лицо его озаряла тихая улыбка.
– Ну и что?! – по-прежнему не понимал он. – Ты-то чего психуешь?
– Да то! Буза то ли маляву на волю кинул, то ли адвокату шепнул, что его кто-то сдал! И назвал двоих, кто мог это сделать – Короткого и меня! Короткий уже в петле! А я еще вот, стою перед тобой! Теперь понятно, чего я психую?
– Думаешь, Короткий не сам в петлю залез?
Глава 2. Приглашение
– Скорей всего. Этим делом воры заинтересовались. Гангрена везде ходит, вынюхивает…
По весне сад вокруг старого каменного дома в английском городке Блайленд расцвёл за считаные дни. Японские вишни преодолели робость и оделись в нежно-розовое цветочное облако. Себастьян Роуз вышел из машины и с удовольствием вдохнул ароматы сада. В такие дни, как этот, он был благодарен Эмме за её упорное нежелание переезжать из дома своего детства в Корнуэлле к месту его работы в Бристоле. Последние километры за рулём – мимо лугов, где пасутся лошади, вверх по вязовой аллее – стоили ежедневных мотаний между штаб-квартирой полиции и сельской глушью.
Ворон покрутил головой. Гангрена был правой рукой Креста и занимался выявлением «наседок», «дятлов», «барабанов» – одним словом, осведомителей. И делал это весьма успешно. Значит, дело принимает серьезный оборот!
День клонился к вечеру, гравийная дорожка была освещена мягким светом. Он заглянул в кухонное окно и, как обычно, побарабанил пальцами по стеклу. Но сегодня Эмма его не услышала. Она сидела за столом сгорбившись, спиной к нему. Зато левретка Люка своим диким и безумным танцем у входной двери оповестила обожаемую хозяйку, что мужчина, который живёт с ними вместе, вернулся домой.
– Но если с Коротким вопрос решили, значит, на него и подумали! Тебе-то чего бояться? – попытался он успокоить товарища.
– Ну как, оживлённое сегодня движение на дорогах? – Эмма не встала, а только слегка обернулась к нему и рассеянно улыбнулась. Себастьян пожал плечами. На кухне было подозрительно тихо: не булькали кастрюли, не попискивала духовка.
– Да того, что обычно Гангрена вопросы конкретно решает! Двое – значит, с обоими! А я в петлю не хочу!
– Может, пойти поесть в паб? – дипломатично предложил Себастьян. Блайленд не назовёшь большим, в нём едва ли наберётся пятьдесят домов, и все они словно сторонятся друг друга, отступая за газоны и высокие каменные ограды. Но у перекрёстка четырёх дорог уже в Раннем Средневековье образовалась маленькая площадь. На ней в тени большого дуба размещались почта, церковь и постоялый двор.
– Ясное дело… А кто хочет? – Ворон задумался. – В принципе, могло где угодно протечь. Мало ли случайностей. А ты кому-нибудь про Пашку говорил?
Оскаленный посмотрел таким взглядом, что казалось, прожег его насквозь.
– Ох, Себастьян, прости! Я думала приготовить пирог с бараниной и картофельное пюре. Но получила письмо. Кажется, это приглашение. Я присела на минуту и совсем забылась. Ничего, если мы просто останемся дома? Нам нужно кое о чём поговорить.
– Тебе сказал, больше никому.
Поужинав омлетом и готовым куриным супом, они перешли в гостиную и заняли два кресла у эркерного окна в сад. Люка спала в своей корзине на кухне и во сне, судя по звукам, жестоко расправлялась с какой-то мелкой живностью. Себастьян зажёг трубку, отпил кофе из чашки. Эмму определённо что-то беспокоило.
– Мне?! – Ворон отшатнулся, словно от удара. – Когда?
– Как я тебе уже сказала, сегодня с почтой пришло приглашение. Только вот адресовано письмо было не мне. Оно на имя моего отца.
– Когда вы только прилетели. После ментовской проверки документов…
Какое-то время Себастьян сидел молча. Отец Эммы умер больше пятидесяти лет назад. Себастьян всегда знал, что об отце Эмма вспоминает с бесконечной скорбью, и понимал, каким потрясением было для неё прочесть на конверте его имя.
– А, да… Только… Что ты сказал? Ты же ни имени, ни погоняла не назвал! Сказал, что был налет – и все!
– Ну, Эмма, это очень странно. После стольких лет. А кто отправитель?
Оскаленный задумался.
– Оно из Норвегии, от организации, которая называет себя Союзом ветеранов войны в Арктике. Конечно, им известно, что он давно скончался, но они пытаются связаться с кем-то из родственников. У них есть только адрес, который был у него в 1941 году.
– Да, точно, не называл, – наконец кивнул он. – Значит, все в меня упирается!
– Как это для тебя тяжело… – Себастьян наклонился и взял её за руку. Но Эмма ещё не закончила. Она протянула ему конверт.
– Ладно, не стремайся раньше времени! Надо будет, я отца подтяну, он может прямо с Крестом говорить, на равных…
Оскаленный безнадежно махнул рукой.
– Прочти и скажи: мне принять приглашение?
– Не станет Молот об этом тереть. Будет фарт – один расклад, не будет – другой!
Он помолчал.
Макс Зайферт снял массивную трубку старомодного чёрного телефона. Его квартира в тихом районе Бремена многие годы не знала перемен. Телефон стоял в мрачноватой прихожей, обставленной тяжёлой мебелью. Переставлять телефон в гостиную было незачем. Дети, сын и дочка, переехали далеко и звонили редко. Жена умерла. Немногочисленные друзья, жившие в Бремене, обычно встречались в маленьком кафе за несколько кварталов отсюда. Но одиноким он себя не считал, а про себя говорил, что просто стал меньше ждать от каждого следующего дня. Через полгода ему должно исполниться восемьдесят. И он испытывал удовлетворение от того, что живёт дома, – хотя бы этому можно порадоваться.
– Ладно, проехали! Ты готов? Поехали.
Голос на другом конце был высокий и восторженный. Ханс Шнелль, профессор метеорологии на пенсии, как всегда, тараторил вовсю.
– Теперь давай с бизнесом разбираться, – сказал Ворон, когда «Нива» тронулась. – Сейчас перекусим где-нибудь, ты мне подошлешь этого своего Кузнеца. Кстати, на будущее имей в виду – даже погоняло его, не упоминай при пацанах! Про него никто ничего знать не должен! А ты сболтнул…
– Ты получил письмо?