– Все нормально, – говорю я. – У меня будет крутой шрам.

– Я все равно расстроена. – Мередит бросает многозначительный взгляд на маму. – Так расстроена! Чтобы отвлечься, мне нужна какая-нибудь хорошая новость. Особенная новость.

– Мередит…

– Как дела у Хенны? – обращается Мэл к миссис Силвенноинен. Она такая же красивая, как ее дочь, но в то же время другая, потому что Хенна открытая, а миссис Силвенноинен (хотя ее призвание – будоражить сонные души прихожан воскресным утром) напоминает закрытую дверь. Никакой враждебности в ее манере нет, просто – не лезь, куда не просят.

– Ее жизни ничто не угрожает, – отвечает она.

– Хвала Господу! – подхватывает мистер Силвенноинен. Он высоченный, метра два ростом, и глаза у него странные, светло-зеленые (Хенна их не унаследовала, нет), а голос низкий, и очень сильный акцент. Еще он как-то невероятно хорош собой. Его красота даже пугает… гипнотизирует.

Мистер Силвенноинен всегда хорошо ко мне относился. Он строгий, вечно намекает, что мне следует чаще ходить в церковь – и потихоньку пилит по этому поводу Хенну, – но никогда не злится.

Он мягко кладет руку мне на плечо.

– Ты ей очень помог, Майк.

– Спасибо тебе большое, – искренне произносит миссис Силвенноинен.

И тут я вспоминаю, что эти люди уже четыре года не видели своего сына.

Бедолаги.

Ответить я не успеваю: холл оглашает самый ужасный, истошный и мучительный вопль, какой я когда-либо слышал. Все замирают. Полицейские ведут через холл человека – источник этих страшных звуков. Фуражки они сняли, а на человеке нет ни наручников, ни каких-либо видимых ран. Видимо, у него умер кто-то близкий, и теперь его ведут к нему.

– Кажется, я его видела, это папа одного из наших хипстеров, – шепчет мне на ухо Мэл.

Они скрываются из виду, но жуткие вопли из коридора смолкают далеко не сразу.

– Знаете, мне очень хочется домой, – говорю я.

Глава шестая

в которой Сатчел находит у себя на подушке записку от Керуака, ее близкого друга, который с детства залезал в ее комнату по дереву за окном; он пишет, что совершил ужасную ошибку и теперь она должна постоянно носить амулет, который он тоже положил на подушку, – носить его надо не снимая, что бы ни случилось; Сатчел сразу надевает амулет, а потом звонит своему дяде-полицейскому, – выясняется, что Керуак умер и сегодня дядя возил его отца на опознание трупа.



Ночью, в 23:30, звенит мой будильник. Вообще-то я так рано обычно не сплю, но сегодня мне пришлось выпить полтаблетки болеутоляющего. Оказывается, в человеческом теле есть такие мышцы, о существовании которых ты даже не догадываешься, пока они не начинают болеть от резкого столкновения с огромной тушей пролетающего мимо оленя. Я медленно, очень медленно встаю – любое движение отзывается внутри резкой болью. Натягиваю худи, но надеть кроссовки – выше моих сил, это ж еще шнурки надо завязать. Поэтому просто надеваю первые попавшиеся тапки.

Прислушиваюсь. В доме тихо. Мама рано легла спать: ей утром ехать в столицу на экстренную встречу с партийным руководством. А всем остальным по барабану, сплю я или нет.

На лестнице меня встречает пристальным взглядом Мария Магдалина.

– Ну, пошли, – говорю я кошке, и та с мурлыканьем идет за мной.

Выхожу на улицу и изо всех сил стараюсь не хрустеть гравием на дорожке. Дождя больше нет, зато есть туман; дальние фонари подсвечивают мир однородным белым светом. Мари-Магс бесшумно семенит впереди, выбегает на дорогу и направляется в сторону Поля.

Там уже стоит тачка Джареда.



На моей памяти наш город осаждали: 1) зомби, 2) пожиратели душ (такие призраки), 3) любвеобильно-кровожадные вампиры и, наконец, 4) не знаю кто, которые убили Финна и вызвали массовый исход оленей (скорее всего эти события связаны между собой). У дедушки Джареда в юности были Боги.

Тогдашние хипстеры (или как они тогда назывались, хиппи?) вышли на бой с Богами, многие из них погибли, земля разверзлась и поглотила всю деревню. Очевидно, Богов и Богинь в конце концов уничтожили – мы-то все здесь, а Богов нет. Их отправили восвояси, и мир, как водится, сделал вид, что ничего не было. Разлом объяснили вулканическим землетрясением, а история все благополучно умолчала.

Вот только одна Богиня успела повстречать дедушку Джареда (звали его Герберт, хипстеров с такими именами не бывает) и влюбилась в него. Они поженились и родили дочь, маму Джареда – об этой истории он и не заикается. Даже про то, что ему нравятся мальчики, и то чаще говорит. (Джаред вообще очень скрытный, ага. И кстати, Джаред – это его второе имя. А первое настолько ужасное, что никто, кроме меня, его не знает.)

Короче, его мама-полубогиня вышла замуж за папу, и у них родился сын – за два месяца и два дня до дня моего рождения. Бабушки и мамы у него, считай, нет. Когда дедушка Герберт умер, бабушка вернулась в свои волшебные края, а мама руководит международным благотворительным фондом: спасает от вымирания львов, тигров и леопардов. Возможно, по документам она до сих пор замужем за папой Джареда, но по факту она давным-давно от них ушла, еще когда Джаред был маленьким. И у него остался только папа, мистер Шурин, который в восьмом классе вел у нас географию.

Джаред как-то признался мне, что считает себя «на три четверти евреем, на четверть Богом». От этого у него в голове возникает очень много вопросов, но ответов на них он до сих пор не получил. Кстати, он отмечал бар-мицву, и это было очень весело, правда!

Он редко об этом говорит – о своем божественном происхождении. Да и вы бы не стали, особенно если ваша бабушка – Богиня Кошек, а вы сами – здоровенный восемнадцатилетний полузащитник и гей, который хочет жить нормальной, не хипстерской жизнью. Другое дело, если б она была Богиней Огня, Войны или Процветания… Короче. Я знаю Джареда всю жизнь, и он всегда был очень ласков с кошками. Они ему поклоняются, ей-богу. А он обращается с ними бережно, терпеливо, ценит их – и никогда к ним не лезет.

А еще он умеет их исцелять.



– В общем, ты губу особо не раскатывай, – говорит Джаред, кладя руку на мою заштопанную щеку. – Ты не кот, а я – всего лишь внук Богини.

– Знаю, знаю.

– Просто хочу, чтобы ты понимал: мои возможности не безграничны.

– Понимаю.

– И сам бы рад, да вот не могу.

Я смеюсь – и тут же морщусь от боли.

– Вот это знают вообще все, Джаред. Что ты и сам бы рад.

– Ну, мало ли что люди знают. Так, приготовься: это может быть больно.

Вдруг моей щеке становится очень тепло, а от ладони Джареда начинает исходить тусклый свет. Я стараюсь не морщиться, когда тепло усиливается… Тут Джаред убирает ладонь. Заглядывает под повязку.

– Чуток получше стало, – говорит. – Но шрам все равно останется. Тут уж я бессилен.

– Ничего. Зато болит уже гораздо меньше.

Это действительно так. Прикасаться к ране все равно неприятно, но ощущения такие, как будто она не свежая, а заживает дня три-четыре. Когда исцелять надо не кошек, Джаред не очень силен. Зато от его прикосновений ребра перестают болеть почти полностью, да и нос уже не кажется одной сплошной болячкой размером с кулак.

Он с детства нам так помогает. Спортивные травмы, простуды, головная боль… полностью избавить от недуга Джаред не может, но врачи и родители постоянно восхищаются силой нашего иммунитета. Увы, он не в состоянии исправить то, что происходит у нас в голове, а это ведь тоже болезнь, просто куда более сложная, чем любые мышечные боли; спасая меня от навязчивых состояний, Джаред делает это как друг, а не как Бог. Но помощь эта настоящая, и я ее очень ценю.

Жаль только, что в это невозможно поверить. Вы ведь скорей всего не поверите ни единому моему слову – про бабушку-Богиню, про самого Джареда, про хипстеров и чехарду с вампирами. Спишете все на психосоматику: мол, мне становится лучше, потому что я верю в целительные способности друга. Но мне по барабану, что вы там думаете, если честно. Это все бред и фантазии? Мы вырастем и поумнеем? Что ж, пожалуйста, думайте так: я ведь не могу решать за вас, что правда, а что нет.

Но и вы решать за меня не имеете права. Это я решаю. Не вы.

Джаред устало откидывается на спинку сиденья и смотрит на туман. Мария Магдалина развалилась на заднем сиденье и мурчит так, словно у нее только что был самый лучший секс в жизни. Вокруг машины собралось множество других кошек, просто сотни: их, видимо, привлекли божественные действия Джареда, которые для них вроде маяка. В свете фар сверкает зеленым множество пар глаз; несколько кошаков сидит на багажнике и капоте, все дружно мурлычут, а некоторые пытаются мять лапами металл и окна.

– Утром попытаюсь тайком пробраться к Хенне, – говорит Джаред. – Только бы не попасться на глаза ее родакам… – Он поворачивается ко мне. – Слушай, ну почему меня так не любят чужие родители? Я вроде… положительный, а? Взрослые, наоборот, таких обожают!

Родители Хенны никогда не говорили, за что именно они недолюбливают Джареда, но догадаться нетрудно: о его родителях ходят разные слухи. Глубоко религиозные Силвенноинены, может, и не верят во всякие языческие штуки, но осадочек остается даже у них.

Что же до моих родителей – до моей мамы, по крайней мере, – то здесь все куда проще.

– Слышал про Манкевича?

– Ох, да. Опять они за свое…

Мистер Шурин выставляет свою кандидатуру на всех выборах, где участвует моя мать. И всегда проигрывает. Серьезно, еще ни разу не победил! Политическая демография наших мест никогда не позволит ему получить больше сорока пяти процентов голосов… Но он не сдается. Они зарегистрированы в одном округе и четыре раза бились за место в палате представителей легислатуры штата, дважды за должность в сенате штата и теперь, конечно же, сразятся за место в конгрессе.

Время от времени это делает нашу с Джаредом дружбу немного странной. Ну, страннее. И все-таки мы дружим, к вящему раздражению моей мамы. А мистеру Шурину и невдомек, такой он добрый.

– Мне кажется, Мэл проголосует за твоего папу, – говорю я.

– Ну, не знаю. Я бы на ее месте не стал. Как-то это неправильно: голосовать против собственного родителя.

– Ты же нашу мать на дух не переносишь!

– Да, но это не повод для войны. Зачем причинять друг другу боль?

– Видимо, из-за таких убеждений твой папа и проигрывает на выборах.

Джаред смеется.

– Ладно, выборы-то еще не скоро, – говорю я. – К тому времени мы оба уедем учиться. Пусть хоть разок без нас обойдутся.

Мы с Джаредом поступаем в разные универы – причем нам обоим светят стипендии и огромные кредиты на образование, которые мы, наверное, будем выплачивать до гробовой доски, – но оба универа находятся в одном городе. В двух штатах отсюда. План пока такой: остаться друзьями. И может быть, вместе снимать квартиру. И – в идеале – никогда не возвращаться домой.

От одного универа до другого – сорок пять минут на машине. Так ли легко все будет на самом деле? Удастся ли исполнить задуманное? Даже здесь, дома, мы нечасто выбираемся в соседние города, до которых ехать час.

Пока мне не хочется об этом думать.

Я растягиваюсь на пассажирском сиденье: боль стала гораздо терпимей. Я даже могу дотянуться до ног (которые жутко замерзли в одних тапках). Вдруг я замечаю за окном какое-то движение… Огромная пума выходит из тумана и кругами подбирается к машине.

– Ну здравствуй, подруга, – говорит ей Джаред, открывая дверь.

А потом проводит рукой по ее голове, спине, хвосту. Слышали когда-нибудь, как мурчит пума? Как вертолет. Она садится чуть поодаль на мокрую траву и сидит там, словно статуя, – едва заметный темный силуэт. Я уже знаю по опыту, что она не уйдет, пока мы не уедем: будет стеречь нас и защищать, если придется.

– Вот это я понимаю – безумие, да. – Джаред закрывает дверь.

– Я признался Хенне в любви, – говорю я. – Перед тем как мы сбили оленя.

Он удивленно распахивает глаза.

– Она успела ответить?

Я медленно выдыхаю через нос. И тут сознаю, что нос у меня дышит. Тихонько дотрагиваюсь до него пальцем.

– Ты гений! – говорю.

– Спасибо.

– Она успела сказать, что, по ее мнению, это не так.

– Странный ответ, – задумчиво произносит Джаред.

– Вот-вот.

– Да уж…

– …но я держал ее за руку, пока не подоспели врачи. И перед наркозом она успела произнести мое имя.

Про Нейтана и выпускной я ничего не говорю. Может, Хенна вообще про него забудет после аварии… Нехорошо с моей стороны на это надеяться, да?

– Слушай… – Джаред трет глаза. – Я от этих целительных штук просто никакой. Поеду-ка я спать.

– Ага. Спасибо еще раз.

– Обращайся, друг. – Он делает глубокий вдох и снова открывает дверь. – Пойду сперва благословлю всех желающих.

Сотня кошек и одна пума с восторгом и нетерпением наблюдают, как он выходит из машины и тянет руки им навстречу.



– Ну как?

В гостиной меня поджидает Мэл.

– Кажется, я всем наврал. Перспектива остаться со шрамом во всю щеку мне не улыбается, нет.

– Я догадывалась.

Мы садимся на диван и включаем телик – без звука. На экране стоит полуголая тетка с пистолетами в обеих руках и бодро косит из них каких-то азиатов. Потом даже коротенькие джинсовые шорты начинают ей мешать, она скидывает их и в одних стрингах продолжает палить из пушек по врагам. Этот мир непостижим, честное слово. Мэл вырубает эротический боевик и включает телешоу о собаках.

– С шрамами ведь ничего не поделаешь… – говорит она. – Остается только гордо их носить.

– Сказала девочка с идеальной кожей.

– Сказала девочка, которая без конца вызывала у себя рвоту и из-за этого начисто лишилась зубной эмали. У которой грудь меньше, чем у девятилетнего пацана, потому что из-за голода она пропустила ключевую фазу физического развития. Шрамы бывают разные, брат.

На экране вспыхивают безмолвные и нелепые кадры с разодетыми в костюмы собаками.

– Тебя не волнует, что маму изберут в конгресс?

– А какая разница, волнует или нет? Нашего мнения никто не спрашивал.

– Она думает, что дела у нас идут неплохо.

– В общем, это так. Да ведь?

Я повторяю то, что уже говорил Джареду:

– Выборы еще не скоро, к тому времени мы отсюда слиняем.

Мэл – с ее непрошибаемой уверенностью в себе и одновременно полной неуверенностью (сочетание куда более распространенное, чем вам кажется) – планирует поступать в медицинский, но боится завалить историю. Скорее всего она поступит, и, если итоговые оценки у нее будут такими, как надо (а они будут), она уедет учиться на другое побережье, за тысячи миль от дома.

Наверное, не стоит так говорить про родную сестру, но я уже по ней скучаю, заранее, хотя она и сидит сейчас рядом.



Просыпаюсь в 3:43 утра от того, что на мою кровать садится папа.

Он плачет.

– Прости, что меня не было рядом, – воет он. – Прости!

От него разит перегаром, и он все еще в деловом костюме.

– Ложись спать, пап, – говорю. – Со мной все нормально.

– Нет, не нормально! – стонет он, мотая головой. – Совсем не нормально!

– Ну ладно, не нормально. Но от того, что ты меня разбудил среди ночи, нормальнее не станет.

Он всхлипывает:

– По-хорошему, мне надо покончить с собой. Съехать с моста в реку и не мешать вам жить.

– Машину жалко. Особенно если она дядина.

– Ну, значит, выйду из машины и сброшусь.

– А с какого моста, кстати? В наших краях таких высоких нет. Только ногу сломаешь – и доставишь нам еще больше хлопот, чем теперь.

Он вздыхает:

– Ты прав. Абсолютно прав.

И снова заливается слезами.

– Пап…

– Ты хороший сын, Майки. Самый лучший…

– Ну пап, я серьезно…

Он сползает на пол, все еще рыдая, и через пару минут отрубается.

Я забираю одеяло и ухожу спать на диван.

Глава седьмая

в которой Сатчел и остальные хипстеры проводят душещипательный поминальный обряд по Керуаку, бросая в озеро камни; Сатчел уходит одна в лес, берет в ладонь амулет и вдруг видит самого красивого парня на свете; ее находит Дилан; он хочет поцеловать ее, но, хотя его губы пахнут медом и органическим маслом пачули, Сатчел отталкивает его и рассказывает о том, что сообщил ей амулет; «Бессмертные прибыли», – говорит она.



В понедельник я не иду в школу. Благодаря Джареду я чувствую себя гораздо лучше, но у меня по-прежнему сломан нос, а под глазами фингалы. Грех не воспользоваться таким уважительным поводом остаться дома.

Телефон все еще сокрыт в недрах раскуроченной Хенниной машины, поэтому Мэл звонит мне на городской: Джаред тоже не пришел. То ли восстанавливается после исцеления, то ли пытается тайком пролезть в палату к Хенне.

– А сейчас без паники, понял? Умер еще один хипстер. Керуак Бьюкенен. Это его папу мы вчера видели в больнице.

– Черт… Мы с Керуаком вместе на американскую литературу ходили.

– В общем, у нас очередное нашествие нечисти. Теперь уж точно. Надеюсь, в этот раз без жести обойдется…

– Осторожней там.

– Вряд ли осторожность тут поможет. Ты – самый осторожный человек на свете, но чуть не пал жертвой оленя.

– Я не самый осторожный…

– Папа еще дома?

– Не, смылся на работу часов в восемь.

– Надо отдать должное его силе воли.

– Силе воли? Я думал, что у алкашей ее как раз нет.

– Наоборот. Поверь мне на слово. Ты ничего не можешь с собой поделать, но постоянно прилагаешь неимоверные усилия.

Когда она вешает трубку, я звоню Джареду, но на мобильном у него голосовая почта, а дома никто не снимает трубку. Звонить больше некому: остальных номеров я наизусть не помню, это мой предел. Интересно, удастся ли вообще вернуть телефон… И что, кстати, случится с бедным оленем? Его кто-нибудь съест? А рука у Хенны восстановится? Что мне делать со шрамом? Почему Хенна перед самой отключкой произнесла мое имя? Почему она думает, что на самом деле я ее не люблю?

Уже не раз я задавал себе вопрос о собственной ориентации. Может, где-нибудь в глубине души я тоже гей? В конце концов, мой лучший друг гей, мы с ним пару раз дурачились. И я, кстати, не просто с закрытыми глазами лежал. Мне понравилось. Рядом с Джаредом мне так спокойно, что желание помочь друг другу выпустить пар кажется вполне естественным. Он-то думает, что дело в его божественном происхождении. Люди не могут устоять перед Богами. Ну, не знаю… По-моему, он просто клевый.

И еще я уверен, что Джаред не испытывает ко мне чувств. Он сам однажды так сказал – боялся, что я себе напридумываю всякого и обижусь или испугаюсь. Я-то и не думал обижаться. В общем, да, тут все малость сложновато, и было бы странно, если бы я ни разу не задавался этим вопросом.

Но мне снятся девчонки. Ну, вы поняли. И когда я время от времени… разговариваю с собой по душам, тоже представляю девчонок. В Интернете я ищу их фотки, и у меня уже было две девушки. Девственность я потерял в десятом классе, с Ванессой Райт (и я тоже был у нее первым). Мы потом еще встречались какое-то время и до сих пор дружим. А в прошлом году я встречался с девчонкой по имени Дарлин, официанткой из «Гриллерз». Она была классная и симпатичная и ужасно смутилась, когда заразила меня лобковой вошью (она ей досталась от бывшего парня). Настолько смутилась, что уволилась с работы, представляете. Я бы не стал ее парить по этому поводу; крем быстро помог, и даже мама не слишком кипятилась, ведь в остальном я соблюдал все меры предосторожности. Ее куда больше напрягло, что Дарлин уже двадцать семь, а мне – шестнадцать. В общем, не знаю, я иногда веду себя очень глупо.

Ну и, конечно, есть Хенна. Я уже несколько лет мечтаю о том, как мы будем вместе. Поженимся, купим дом, будем путешествовать, детей заведем. Конечно, она тоже появляется в моих фантазиях, не без этого. Но я всегда думаю о ней очень уважительно… ну, вы поняли. Вы тоже так делаете. А когда я это делаю, то всегда представляю нас вместе. Мы вроде как заодно, одна команда, двое против всех. И вместе нам так хорошо, что ничего больше не нужно.

Я представляю ее своим другом.

Подумаешь, я никогда не испытывал этого чувства в животе, о котором она говорила! Люди-то все разные.

Я ее люблю. Очень.

Да ведь?

Битый час я считаю и пересчитываю все элементы деревянных панелей у нас в гостиной, а потом выметаюсь из дома.



Медбрат – то есть я точно не знаю, медбрат он или кто, может, в домах престарелых вообще нет медработников, но одет он как медбрат, – ведет меня по коридору к бабушкиной комнате. Я нечасто здесь бываю и, кажется, чувствую легкое осуждение с его стороны.

– Мэгги? – сперва тихо и ласково, потом чуть громче говорит медбрат: – Мэгги.

Бабушка обращает на нас пустой взгляд. Она меня не узнала.

– Мэгги, к вам пришел внук.

– Филипп?

Вы, верно, подумали, что Филиппом звали ее мужа, или отца, или еще кого, но нет, мы не знаем, кто это такой. И бабушка вроде тоже не особо знает.

– Нет, бабуль. Это Майкл.

– Где ты пропадал, Филипп? – со слезами на глазах спрашивает она.

– Мне остаться? – спрашивает медбрат. Очень мило с его стороны.

– Не, спасибо большое. Все нормально.

Секунду он медлит, но потом все же выходит. Бабушка делит комнату с двумя старушками. Миссис Ричардсон никто не навещает, и моя мама иногда привозит ей цветы. Та даже не замечает: все бубнит себе под нос о том, как нехорошо с ней обошлась какая-то Розали. У окна сидит миссис Чой. Я ни разу не слышал, чтобы она говорила по-английски, но, если ей помахать, она всегда помашет в ответ. Впрочем, сегодня не машет: к ней приехал сын, и теперь она повернулась к нему спиной, делая вид, что его не существует. Он, видно, думает, что заслужил такое обращение, и они просто молча сидят у окна, не говоря ни слова.

– Я их увела, Филипп, – говорит бабушка. – Отправила назад.

Я сажусь рядом.

– Кого ты увела, бабуль?

– Там было… – она хмурится, – красное.

Меня ужасно бесит забавный киношный Альцгеймер. Ну, знаете, когда бабушка в фильме вся такая милая, смешная и в нужный момент выдает уморительно мудрые фразочки? Настоящий Альцгеймер даже близко не такой. Вообще. Он ужасает, раздражает и вгоняет в такую тоску, что хоть на стену лезь. Родители наконец-то сдали бабулю в дом престарелых: когда она обварила себе весь левый бок, не разобравшись, как устроен чайник. Ожог был такой сильный, что она до сих пор с трудом ходит.

– Ладно, рассказываю новости, – говорю я. – До выпускного осталось четыре недели. Учусь я хорошо и экзаменов не боюсь. Все самое сложное мы сдали еще в прошлом полугодии, так что мне осталось подготовиться только к матанализу и английскому…

– Филипп?

– Смокинг я уже раздобыл. Принесу тебе потом фотки. Правда, девчонка, с которой я собирался идти на выпускной, хочет меня продинамить…

– Филипп, у тебя…

– Мередит почти раскрутила маму на концерт «Сердец в огне», так что нам с Мэл, видимо, придется ее вести…

– Твой нос, Филипп.

Она таращится на мои повязки. Ну и на фингалы, конечно. Может, зря я приперся к бабуле в таком виде? Пугаю ее… Что же мне медбрат ничего не сказал? Наверное, потому и предложил побыть с нами в комнате.

– Я попал в аварию, бабуль, – говорю я. – Но все хорошо. Я цел. Даже вот к тебе сам приехал, на машине.

В самом деле – приехал. Шарахался от всего подряд, но приехал же.

– Вообще-то у нас все неплохо. – Я прикасаюсь к ее ладони. Она вопросительно смотрит на мою руку, но свою не убирает. – Даже очень хорошо. Конечно, с Хенной у меня дела не двигаются, но она произнесла мое имя. Это должно что-то значить. Скоро у нас выпускной, наши с Джаредом универы находятся в одном городе, и это прямо круто-круто. А Мэл пошла на поправку, пышет здоровьем…

Бабушка зачем-то пытается стянуть с себя ночную рубашку, но я ее останавливаю. А она и не артачится, даже делает глоток воды из стакана, который я ей даю.

– Ну так вот. Одного я не могу понять: с какой стати я без конца нервничаю и стрессую? Ведь все хорошо, если вдуматься. Могло быть и лучше, конечно, – Хенне понравился один парень из нашей школы, а твоя невестка в очередной раз будет участвовать в выборах, – но в целом мне кажется, что я стою на пороге новой жизни, и мне не терпится ее начать.

Бабушка молча смотрит в пустоту.

– Одна беда, на лице останется шрам. Друзья говорят, это даже круто, но что они понимают? И… я опять все пересчитываю. Как в западне, ей-богу. У меня каждый раз такое чувство, что случится нечто ужасное и непоправимое, если я перестану считать. Ну я и считаю – по сто раз. Бред же! Только дурные предчувствия меня почему-то не покидают. Они всегда со мной. Даже когда я счастлив.

– Счастлив, – повторяет бабушка.

А потом три раза подряд испускает громкий вопль: миссис Ричардсон, миссис Чой и ее сын оглядываются на нас. Тут бабуля затихает и растерянно озирается по сторонам, словно пытаясь зацепиться за что-то взглядом.

– А вдруг… – тихо говорю я. – А вдруг я схожу с ума? Вдруг я угожу в очередную западню и не смогу выбраться, а спасать меня будет некому?

Бабушкин взгляд на миг останавливается на моем лице и снова принимается блуждать по комнате.

– Вдруг я угожу в западню – вот как ты?

– Филипп, – с мольбой произносит она. – Филипп!

Ужасный запах едва не сбивает меня с ног. Бабушка тихо хнычет, а я отправляюсь на поиски медбрата.

Да, киношный альцгеймер ужасно бесит.



Машина Хенны до сих пор валяется в канаве. Я проезжал мимо, когда ехал к бабушке. Кто-то накрыл ее брезентом, но в остальном ничего не изменилось. Может, сегодня ее куда-нибудь отгонят… Эта мысль заставляет меня остановиться возле машины на обратном пути.

Надо же достать телефон.

Я паркуюсь и выхожу на улицу. Там снова тепло и солнечно, как и должно быть в мае, и в воздухе уже пахнет тухлой олениной, хотя прошло только два дня. Запах пока не очень сильный, в нос не шибает, но потом станет гораздо хуже. У нас под домом однажды сдох опоссум – аккурат под гостиной. Вы не поверите, как может вонять даже такой мелкий зверек.

Оглядываюсь по сторонам. Да уж, мы и впрямь живем в глуши. Поблизости никого нет, только концы дороги с двух сторон уходят в густой лес. Почему, интересно, я чувствую себя воришкой? Это ведь мой телефон.

Брезент накрепко примотан к машине нейлоновой веревкой. Дверь со стороны водителя нормально закрыть не смогли, и там веревка слегка ослабла. Я выдергиваю из-под нее угол брезента, нагибаюсь и заглядываю в салон. Крышу снесло почти начисто: тачка теперь похожа на кабриолет с откинутым верхом.

Дохлятиной тут воняет куда сильнее, видимо, из-за скопившегося под брезентом тепла. В глубь раскуроченного салона уходит что-то вроде туннеля. Пробраться туда я не смогу, но можно наклониться и ощупать пол.

Начинаю залезать внутрь, стараясь не вдыхать испарения от гниющей, разогретой солнцем оленьей туши. Ребра слегка возмущаются, но мне все же удается дотянуться до пола под пассажирским сиденьем. В нише для ног образовался здоровенный округлый бугор.

– Ха!

Нащупал, ура! Достаю телефон двумя пальцами и прямо в салоне пытаюсь его включить. Стекло потрескалось, но дисплей загорается – и сразу гаснет. Батарейка села. Ну ладно, хоть работает, и на том спасибо.

Вонь дохлятины становится невыносимой, и я начинаю потихоньку выбираться наружу…

В этот момент все вокруг озаряется ярким сиянием. Да, на улице и так светит солнце, но где-то совсем рядом вспыхивает яркий голубой свет. Я вижу прижатую к заднему стеклу оленью голову. Вижу металлические глаза мух, ползающих по меху. Свет становится еще ярче, я зажмуриваюсь…

Перед глазами только одно: столп голубого света, который мы видели в лесу, когда мимо нас по Полю пробежал хипстер Финн.

Ныне покойный.

Мне страшно вылезать из салона.

И страшно оставаться в салоне.

Тут сияние гаснет. Так внезапно, что я на секунду слепну: глаза пытаются привыкнуть к обычному солнцу, слегка приглушенному брезентом.

Прислушиваюсь. Вокруг тишина.

А потом – уже нет.

Какой-то звук. Совсем рядом. Звук, которого раньше не было.

Кто-то… дышит.

Олень! Дышит олень, мать его! Оленья голова вздрагивает, а из ноздрей вырывается омерзительное влажное дыхание.

Я кубарем вылетаю из машины и забиваюсь в глубь канавы, а олень начинает раздирать короткими рогами брезент. Теми самыми рогами, что порвали мне щеку, когда их обладатель летел навстречу смерти. А теперь он брыкается и скачет, скидывая с машины брезент.

И вот он уже стоит.

Шея вся переломана, ноги тоже, но каким-то образом он на них держится, и ему вроде не больно. Олень стряхивает со шкуры мух; раздается жуткий хруст, когда его шея более-менее выпрямляется. А потом он обращает взор на меня.

Его глаза светятся голубым, реально светятся, и, пока я лежу у его ног в грязной канаве, самое большее, на что я способен, – это не обоссаться.

Олень переводит взгляд на лес по другую сторону дороги, куда ушли его собратья. Осторожно и грациозно выпрыгивает из машины. Его ноги выглядят просто чудовищно, они физически не могут выдержать такой вес…

Но ведь выдерживают. Фыркнув и тряхнув головой, олень скрывается в лесной чаще.

Глава восьмая

в которой Сатчел, Дилан и второй хипстер по имени Финн приходят в библиотеку и увлеченно ищут в книгах упоминания о Бессмертных; позднее, на похоронах Керуака, родители Сатчел обнимают дочь и позволяют ей спокойно прожить новое чувство; тем временем Бессмертные, способные проводить в нашем мире лишь ограниченное количество времени, начинают активные поиски постоянных Сосудов; они находят дядю Сатчел, который вырубился в своей полицейской машине на темной лесной дороге, где по ночам иногда происходят странные вещи; «Сандра?» – успевает произнести он, и тут же ему снимают голову с плеч (не то чтобы совсем безболезненно).



– Мне еще к немецкому готовиться, – бурчит Мередит, сидя на заднем сиденье машины со стопкой распечаток.

– Ты разве не любишь мини-гольф? – спрашиваю я.

– Никто не любит мини-гольф. Ты тоже не любишь. Просто прикалываешься.

– Вполне может быть. Хенна даже клюшку в руках держать не умеет, а идея была ее.

– Только я не понимаю, зачем ты меня с собой потащил?

Я ее потащил, потому что поодиночке – после моей встречи с зомби-оленем и смерти двух хипстеров – никто из дома больше не выходит. Мы с Джаредом теперь работаем только вместе, Мэл пока отказалась от вечерних смен в аптеке под предлогом подготовки к итоговым экзаменам, а Хенне так или иначе пришлось бы уволиться из кофейного ларька из-за сломанной руки. Наша мама все чаще ездит в столицу, планируя предвыборную кампанию, так что нам с Мэл каждый вечер приходится возить ее по кружкам и занятиям. А на выпускной (до которого осталось три недели, тик-так) мы точно идем все вместе, включая Нейтана и теперь еще Зовите-меня-Стива, потому что иначе небезопасно. Веселуха, ну!

Мэл смотрит на нашу сестру в зеркало заднего вида.

– Хорош ныть, не то останешься без «Сердец в огне».

– Мама тебя пока не отпустила, помнишь? – спрашиваю я сестренку, когда мы выезжаем на наш крошечный участок автострады. – И мы запросто ее переубедим.

– Отпустит! Я уже купила билеты и… Ой. – Мередит осекается, сообразив, что ляпнула лишнего.

Я разворачиваюсь на сиденье.

– Ну-ка, повтори!

Вид у сестрицы напуганный, и я прямо слышу, как крутятся шестеренки у нее в голове: она лихорадочно придумывает ответ.

– Мередит, – грозно произносит Мэл.

Та вздыхает.

– Ладно. Я купила билеты.

– Когда? – спрашивает Мэл.

– Как?! – вопрошаю я.

– Кредиткой оплатила, – тихо отвечает сестрица.

– Чем-чем?! – Голос Мэл режет, как острый край бумаги. Мередит молчит. – Мама выдала тебе кредитку?

– Она не моя, – оправдывается Мередит. – Она привязана к маминому счету.

– На ней стоит твое имя? – спрашиваю я.

– Ну… да, но…

– Невероятно! – с громким хохотом восклицает Мэл. – Ну и мать, я балдею!

– А что? У вас есть работа, у обоих, – причитает Мередит, – а я вообще ничего не могу себе купить.

– Тебе десять лет, Непердит, – напоминаю я.

– Хватит так меня называть! Маме просто надоело вводить номер своей карты для оплаты моих музыкальных онлайн-курсов.

– И поэтому она выдала тебе личную карту, ага, – говорит Мэл. – Самое логичное решение этой непроблемы.

– Она запретила вам рассказывать…

– С чего бы это? – злобно-непринужденно осведомляется Мэл. – Ясно же, что в нашей семье царит равноправие, так зачем скрывать?

– Я очень разумно распоряжаюсь деньгами.

– Ага, покупаешь билеты на концерт «Сердец», например.

Мередит прячет глаза.

– Деньги спишут только после концерта.

Тут мы с Мэл прыскаем со смеху.

– Билеты для членов фан-клуба были доступны всего пару дней! – начинает оправдываться Мередит. – Если бы я не купила их сразу, они бы вообще мне не достались. Вчера я нашла их в почтовом ящике. – На ее лице расцветает улыбка. – Три билета!

– Почему три? – спрашивает Мэл. – Могла бы взять два. Это дешевле, и мама бы не так разозлилась.

– Вы же сказали, что оба со мной поедете. И вообще – вместе веселей!

У меня прямо сердце сжимается: она произносит эти слова с такой простодушной и искренней любовью. Да, родители у нас отстойные, но попробуйте хоть пальцем тронуть моих сестер, и я всю жизнь буду искать способ вас прикончить.

– Рисковая ты, – говорит Мэл, съезжая с автострады (я же говорил, что участок крошечный). – Мама может и не согласиться.

– Она никогда мне не отказывает, – замечает Мередит. – В конце концов обязательно соглашается. Сама не знаю почему.

Площадка для мини-гольфа находится прямо у съезда: Мэл уже на парковке. Она выключает двигатель и без намека на сарказм или зависть произносит:

– Потому что ты лучшая из всех ее детей, Мередит.

Сестрица косится на меня.

– Неправда.

– И поэтому тебе пришлось сегодня ехать с нами, – добавляю я. – Мы боимся оставлять тебя одну.

– Папа же дома.

– Вот именно.