– Здрасьте, – сказал он, поправив очки в металлической оправе. – Видно, это вы заселились в дом десять.

Однажды поздним вечером, когда остальные волонтеры уже давно разъехались, Эйрини Прекор предложила осмотреть кучу, куда была свалена непарная обувь. Лотта кивнула, поднялась и последовала за Эйрини Прекор. Они уселись рядом, Эйрини Прекор вытащила из кучи первый попавшийся ботинок и оглядела его. Обычный черный мужской ботинок из кожи и со шнуровкой. Размер 44, на правую ногу. Лотта принялась было рыться, пытаясь найти парный ему, но Эйрини Прекор вытянула вперед руку с ботинком, будто предлагая повнимательнее посмотреть на него.

– Это я. Точнее, мы, мои дети и я. И мой муж, – не забыла добавить она.

– Кому раньше принадлежал этот ботинок? – спросила она на своем простеньком английском и повертела ботинок в руках. – Куда его надевали? На свидание? – Она улыбнулась. – Или на свадьбу? – Она посерьезнела. – А может, на похороны? Или сперва на свадьбу, а потом на похороны? Грустная идея, – продолжала она, – но вряд ли невеста умерла. Знаю, она сбежала! – со странной уверенностью заключила она.

– Добро пожаловать. Вы выглядите как достойное прибавление в нашем маленьком обществе.

И тут Лотта вдруг наткнулась на второй такой же ботинок, но левый.

– Наводнение… лишило нас… дома.

Они радостно засмеялись, и Эйрини Прекор с гордостью обвязала ботинки резинкой.

– Как и многих.

– Ну, что скажешь, где, по-твоему, побывали эти ботинки? Гуляли по Германии? Перебирать такую обувь – одно удовольствие, да? – Эйрини Прекор подняла войлочный тапок и оглядела его, а Лотта стала выискивать ему парный. – Самодельные, – сказала Эйрини Прекор, – наверное, подарок. Согласна?

– И деньги пропали. Все.

Прежде Лотта в таком свете на это не смотрела. А может, стоило бы? Может, если сортируешь обувь, стоило бы смотреть на вещи в ином свете?

Он кивнул:

– Да уж, обычная история.

– Смотри. – Эйрини Прекор нашла второй тапок, и на нем действительно красовалась вышитая надпись: «Gia ti giagiá». – «Бабушке», – она погладила вышитые буквы. Лотта, как сама сейчас поняла, старалась не впускать к себе в сердце всю эту поношенную обувь – ну да, какой в этом смысл? Но теперь она видела, что для Эйрини Прекор смысл был, значит, и для нее тоже есть? – Только представь, что ему довелось пережить. – В руках у Эйрини Прекор был белый тряпочный кед с пятнами крови на подошве, и кед словно стал живым.

– Мне нужно кормить детей.

– И за аренду теперь платить.

Потом она вытащила из кучи сильно поношенную розовую детскую туфельку и сказала, что хозяйка наверняка обожала эти туфельки. Они долго искали, но пары так и не нашли. Эйрини Прекор с жалостью посмотрела на туфельку, понюхала и сказала: «Girl»[11]. Поднявшись, она подошла к голой бетонной стене, из которой торчал кусок арматуры, и поставила на него туфельку. Та светилась розовым и казалась предметом искусства.

Элса сглотнула.

Смотреть на вещи под таким углом.

– Вы правы. Цены у вас… очень высокие.

Когда смотришь на человека, не знающего, что за ним наблюдают, когда видишь, как он чистит зубы или делает бутерброды и кладет их в рюкзак, как Лотта каждое утро, то испытываешь нечто странное. Но когда ты приходишь в театр и видишь, как такой же человек чистит зубы и делает себе бутерброды, то воспринимаешь все иначе. А если бы ты мог взглянуть со стороны на себя самого? Видеть себя со стороны – все равно что читать главу из собственной биографии. Это, должно быть, одновременно неприятно и чудесно и действовать будет намного сильнее, чем любая другая пьеса. Потому что это и есть настоящая жизнь. Да ведь ты ее и так каждый день видишь! И не обращаешь внимания. Просто ты смотришь на нее иначе, а если рассматривать ее именно таким способом, все приобретает особую ценность, любая жизнь, все существующее! Значит, надо жить в постоянном предвкушении, подогревая в себе интерес к жизни?

За ее спиной звякнул колокольчик, Элса обернулась. В магазин вошел крупный мужчина, на цветущем мясистом лице сияла улыбка. Он просунул большие пальцы под подтяжки, которые придерживали его шерстяные брюки, и вразвалочку двинулся по помещению, поглядывая по сторонам.

Попрощавшись с Эйрини Прекор, Лотта в предвкушении отправилась на остановку и с интересом оглядела людей, сидящих возле бетонной стены в ожидании автобуса. Все они уткнулись в телефоны. Зато погода хорошая! Тепло и приятно, пусть даже уже стемнело. Да и темнота была не очень густой, а напоминала, скорее, мягкий кокон, и автобус в этом коконе тоже двигался будто бы бесшумно, хотя на самом деле ужасно скрежетал.

– Мистер Уэлти, – расцвел продавец, – доброе утро.

Уэлти. Владелец.

Протягивая водителю деньги, Лотта попыталась взглянуть ему в глаза, но не вышло, однако, устало опустившись на заднее сиденье, Лотта посмотрела в окно, и тени, проплывавшие за окном, показались ей на удивление увлекательными, хотя остальные пассажиры были даже интереснее. У большинства сидящих она видела лишь затылки, зато входящим она старалась смотреть в глаза. Это было непросто, потому что большинство из них отводили взгляд, некоторые даже будто бы пугались, и тогда Лотта тоже из вежливости отворачивалась. Не каждому хочется, чтобы на него глазели.

– Утро будет добрым, когда эта чертова земля высохнет, Харальд. А это у нас кто?

Она двигалась вперед. Представила, что она и все остальные, кого она встречает по дороге, приглашены на праздник. Девушка, работающая в кофейне за автобусной остановкой, где Лотта теперь пьет по утрам кофе; водитель автобуса, уже узнающий Лотту и помнящий, на какой остановке ей выходить, так что если она вдруг была слишком занята собственными мыслями, он кричал: «Элиникон!»; пожилая женщина в магазинчике, где Лотта покупает продукты.

Он остановился рядом с Элсой. Вблизи она разглядела качество его одежды, покрой распахнутого пальто. Так ее отец одевался на работу – выбирал вещи, которые должны были произвести определенное впечатление.

Сегодня Лотта здоровалась с ними так, словно она – хозяйка праздника, а они гости; в другой раз она представляла себя гостьей, благодарной за приглашение. И она замечала, что все отвечают на ее приветствие по-разному, в зависимости от того, видит она себя хозяйкой или гостьей, но в первую очередь у нее складывалось впечатление, будто ее непредсказуемость им неприятна, да и ей самой она радости не доставляла. Это всего лишь способы. Если она и впрямь хочет продвинуться дальше, ей, очевидно, придется завязать разговор с каждым из них, а языка она не знает. «К счастью», – добавила она про себя.

– Элса Мартинелли, – ответила она. – Мы здесь новенькие.

– Бедная семья потеряла все во время наводнения, – сказал Харальд.

С обувью ей было проще, чем с людьми. Мир на стадионе был устроен несложно. Работа была ясной и ощутимой – обувь Лотта могла пощупать. На стадионе она и сама уподобилась стадиону – закрытая, но вполне пригодная для использования. Обувь молчала и терпела, была ручной и достойной доверия и даже слегка не похожа на обувь. В этом простом мире шли часы, шли дни, недели и месяцы, снаружи стояла невыносимая жара, однако Лотта сортировала обувь внутри. Люди приезжали и уезжали, и однажды поздним вечером Эйрини Прекор повалилась на пол и умерла от инфаркта посреди сваленной в кучи обуви. Ее положили на носилки и увезли в больницу, и Лотта так и не успела узнать, как Эйрини Прекор относилась к людям.

– Ну, – сказал мистер Уэлти, – тогда вы оказались в правильном месте. Запаситесь едой для семьи. Берите все, что хотите. В сезон хлопка хорошо заработаете. Дети у вас есть?

– Двое, сэр.

В тот день Лотта почувствовала себя очень одиноко. Новенькие добровольцы разъехались в пять вечера, а сама она не могла заставить себя покинуть склад и раскладывала обувь по коробкам сначала до шести, потом до семи, а потом и дольше. Она решила вообще не возвращаться сегодня в маленькую съемную квартирку, а заночевать прямо на стадионе.

– Прекрасно, прекрасно. Мы любим деток, которые собирают хлопок.

Лотта расчистила себе место среди обуви, погасила свет и улеглась. И в этот самый момент кое-что заметила. Дверь слегка приоткрылась, и в проеме Лотта увидела Эйрини Прекор, совсем как живую, только прозрачную. Она помахала Лотте рукой, в которой держала туфельку. Это была поношенная розовая девчачья туфелька, похожая на ту, что по-прежнему стояла на арматурном пруте, торчащем из бетонной стены. Потом Эйрини Прекор бросила туфельку Лотте, а Лотта встала, зажгла свет, подняла туфельку и, подойдя к стене, сняла с прута парную туфлю, после чего натянула на туфли резинку и положила туфельки в коробку «Девочки, лето, 34». Затем она отыскала в куче непарной обуви хорошо сохранившийся красный полусапожок, поставила его на место туфельки, погасила свет и снова легла.

Он так стукнул по прилавку, что банка с леденцами у кассы задрожала.

– Харальд, дай ей конфет для детей.



Элса поблагодарила его, хотя и была уверена, что Уэлти ее не слушает. Он уже шел к выходу из магазина.

Спустя три месяца Лотта так наловчилась, что размер могла определить, не глядя на подошву, однако все равно проверяла – как говорится, доверяй, но проверяй, хотя доверять никому нельзя, это Лотта хорошо усвоила, так что придется от этого выражения отказаться. Она подносила слова поближе к глазам, разглядывала их и решала, стоит ли их сложить в ящик для полезных слов.



– Ну что, – сказал Харальд, открыв журнал, – дом десять. Я запишу за вами шесть долларов – кредит за этот месяц. Это за аренду. Что еще вам нужно?

На стадионе ей разрешалось находиться сколько угодно, по ее собственному усмотрению. Ей доверяли. Она пробыла там дольше всех. Она встречала грузовики с новыми поступлениями. Грузовик задом подъезжал к воротам, водитель выскакивал и открывал дверцы кузова, и оттуда сыпались черные мешки и коробки, битком набитые обувью. Лотта открывала их и сбрасывала обувь туда, где было свободное место. Пустые коробки она расставляла возле стены, и вскоре они наполнялись отсортированной обувью. Опустевшие мешки Лотта относила обратно в машину. В некоторых грузовиках кузов открывался целиком, и тогда обувь высыпалась оттуда сплошной лавиной. Лотта и остальные добровольцы отступали к стене, а новая, то есть старая обувь с грохотом падала на пол. Неопытным новичкам казалось, будто горы обуви все растут, а сами они уменьшаются, и это зрелище угнетало их, им хотелось побыстрее добраться до лагеря беженцев и общаться с людьми, а не с ботинками. Лотта учила их сортировать обувь, но кроме этого почти не разговаривала.

Элса с тоской посмотрела на копченое мясо.

И вот однажды к ней вернулось покашливание. Она раскладывала по коробкам обувь и покашливала. Это было неприятно, потому что покашливание всем слышно. По пути от кучи обуви к коробкам она не только пела про себя песню волонтеров, но и произносила: «Кому ты помогаешь, Лотта? Я помогаю обуви, а обувь помогает мне», вот только теперь это оказалось непросто, потому что то и дело, сама того не желая, громко покашливала.

– Берите все, что вам необходимо, – любезно предложил Харальд.

Дочь написала, что в Маридалене появились лисички. Ее подруга выложила об этом пост на Фейсбуке, и дочка прислала Лотте фотографии лисичек, отчего сердце Лотты радостно забилось.

Необходимо. Элса не могла этого сделать, а иначе она взяла бы все и убежала, как воровка. Нет, нельзя позволить себе соблазниться доступностью кредита. В этой жизни нет ничего бесплатного, в особенности для мигрантов.

Еще дочка писала, что фильм Таге Баста «Брехт и Бёк» получил на фестивале в Лондоне премию за лучший дебют. Дочь прочла об этом на Фейсбуке. Лотте она сперва рассказывать не собиралась, но передумала – лучше все же ей обо всем знать.

И все же.

«Но ты не волнуйся», – написала дочь. Еще она добавила, что это уже никого не интересует.

Она надеется, что мама скоро вернется. Прочитав это, Лотта почувствовала, как в животе образовался комок и пополз наверх, к горлу. Она кашлянула.



Ночью ей приснился Таге Баст. Как будто Лотта стояла в одиночестве на одном из двух длинных эскалаторов на станции метро «Национальный театр», по которому поднимаешься на улицу Генрика Ибсена. Она чувствовала себя немного ребенком – такое всегда бывало, когда она ехала на эскалаторе, послушно позволяя везти себя туда, куда он едет. Лотта посмотрела на свою правую руку, лежавшую на черных перилах эскалатора, и порадовалась, что на всей этой просторной станции никого, кроме нее, нет, потому что ей не хотелось, чтобы ее в этот момент кто-то видел. Но уже почти доехав до верха, Лотта увидела Таге Баста с камерой. Небрежно привалившись к стене, он снимал ее, Лотту, и ей показалось, будто он усмехается. Сбежать ей не удалось бы, эскалатор все приближал ее к камере. Развернись она и побеги в обратную сторону – и будет выглядеть еще более жалкой. Внутри закипела дикая ярость: она злилась от собственной невозможности противостоять движению, которое приближало ее к объективу камеры, но еще сильнее бесила ее мерзкая усмешка. Однако возможности воспротивиться Лотта была лишена. Лотта сделала вид, будто ничего особенного не происходит, доехала до самого верха и, сойдя с эскалатора, направилась мимо Таге Баста к следующему эскалатору, от которого ее отделяли двадцать шагов. Она силилась сохранять достоинство, хотя в объективе камеры Таге Баста эта попытка наверняка выглядела неудачной. К счастью, сам он за ней не последовал. Впрочем, когда она была уже на полпути, то услышала его голос, словно отскакивающий от стен: «А кто у нас тут именинница?»

Она проснулась от того, что сердце громко колотилось. Это был ее день рождения. Дочка тоже об этом не забыла – она прислала сообщение и мейл с поздравлениями.

Лотта сделала бутерброды, почистила зубы и, как обычно, села в автобус, радуясь, что о дне рождения по ее виду никто не догадается.

Обувь все прибывала. Огромные грузовики разворачивались, подъезжали ко входу и выплевывали мешки и коробки, а новенькие волонтеры инстинктивно вжимались в стену. Лотта тоже отступила к стене, но внезапно заметила в дверях, там, где совсем недавно ночью она видела Эйрини Прекор, кого-то знакомого. Неужели это правда? Таге Баст? Она замерла, но обувной водопад мешал ей сосредоточиться. Наконец, не выдержав, она нырнула в поток обуви, а выскочив с другой стороны, увидела Таге Баста, готового лопнуть от гордости после лондонского успеха.

Все ее замешательство как рукой сняло, воспитание и покорность испарились, совладать с собой она не могла, и Лотта не стала гасить этот внезапный импульс, а схватила пару сапог, подбежала к Таге Басту и стукнула сапогами о камеру. Камера упала на бетонный пол и раскололась, а Лотта колотила сапогами по рукам, которыми Таге Баст прикрывал лицо. Лотта била, но он не сопротивлялся, не хотел или не решался, и она толкнула его в кучу обуви.

– Сортировщица обуви бунтует против искусства! – прошипела она. – Уставшая волонтерша не позволяет злоупотреблять собственным образом в вашем поганом, далеком от жизни искусстве! – заорала она. Лотта выпрямилась и посмотрела на него – на большой ботинок, затесавшийся среди других. – Хватит, достаточно, – спокойно проговорила она и, вернувшись к обувной куче, продолжила сортировать обувь. Новички долго стояли молча, будто окаменев, однако потом последовали ее примеру.



Ночью, когда Лотта еще спала, но в то же время уже слышала петушиное кукареканье и собачий лай, в голове у нее сложилась считалочка. «Я и то и другое! И тревожусь, и в покое, мы и зайцы, мы и утки, мы и буквы, мы и палки, и иголки и кувалды».

Лотта приезжала первой, а уезжала домой последней. В автобусе она садилась сзади, привалившись головой к окну. Порой она по-прежнему пыталась взглянуть в глаза незнакомым людям, уже не как гость или хозяйка, а как она сама. Время от времени ей это удавалось, и тогда она радовалась, чувствовала в этом нечто глубокое – более точного слова у нее не находилось.

Однажды вечером она оказалась в автобусе одна. На сиденье сразу позади водителя сидел пожилой мужчина, а еще один – с правой стороны. И больше никого. Оба пассажира склонили головы – видимо, уткнулись в экраны мобильников, потому что в темноте Лотта видела, что в руках у них что-то светится.

Автобус остановился, двери открылись, зажегся свет, и в салон вошел мальчик лет одиннадцати, с виду невероятно грустный. Сперва Лотта отвела глаза, потому что когда ты, как этот мальчик, в отчаянии, то меньше всего хочешь, чтобы за тобой наблюдали – это Лотта знала по собственному опыту. Тем не менее она снова посмотрела на него и поймала его взгляд. Мальчик тут же отвернулся, однако подошел к Лотте и уселся на сиденье рядом.

Автобус тронулся, свет погас, мальчик сидел рядом молча, понурившись, изредка поднимая голову и глядя в темное окно, будто желая удостовериться, что автобус движется в правильном направлении. Лотта на него не смотрела и видела это лишь краем глаза.

Элса медленно прошла вдоль стеллажей, ведя в уме подсчеты. Осторожно сложила в корзину, как будто они могли взорваться, банки с молоком, ветчину, пакет картошки, пакет муки, рис, две банки вяленой говядины, немного сахара. А еще фасоль. Кофе. Хозяйственное и туалетное мыло. Да, не забыть зубную пасту и зубные щетки. Одеяло. Два конверта.

Автобус дирижировал их телами, он тормозил, и они наклонялись вперед, возобновлял движение – и они откидывались на спинку сиденья. А когда автобус остановился на светофоре на одном из оживленных перекрестков неподалеку от порта, в этой внезапной обездвиженности мальчик вдруг положил голову ей на колени. Лотта замерла, но подняла руку и погладила его по голове.

Когда зажегся зеленый, автобус двинулся и проехал еще немного, мальчик поднялся и нажал на кнопку. Автобус остановился, и мальчик вышел, больше не глядя на Лотту.

Еще через две остановки она тоже вышла, шагать ей стало тяжелее, словно мальчик переложил на нее свое бремя. И если это действительно так, то это отлично, потому что это означает, что Лотта в определенном смысле помогла ему, забрала его тяжесть, но, возможно, все было наоборот, тяжесть удвоилась и породила другую. Впрочем, скорее всего, отыскать здесь закономерности невозможно, и, наверное, мальчик вышел из автобуса таким же бесконечно грустным, как и прежде. Но что она могла поделать? Ничего!

Она отнесла корзину к прилавку и принялась выгружать покупки.

Дочь написала, что все еще находится в Норвегии и что наткнулась на детский дневник Лотты. Она заглянула в него, хотя записи и не показались ей особенно занятными. Но одна из них – от пятого ноября 1968 года – могла, по мнению дочери, представлять для Лотты особый интерес. В приложении дочка прислала фотографию страницы.

Ей казалось, что она падает в бездну, что судьба ее накажет. Она никогда не позволяла себе того, за что не могла заплатить. Конечно, семья Уолкотт покупала в кредит в городе, но только удобства ради. Отец своевременно платил по счетам. Покупать в кредит, когда сбережений нет, – все равно что просить милостыню. Так казалось Элсе.

Открыв приложение, Лотта тотчас же узнала свой аккуратный детский почерк, какой было у нее в десятилетнем возрасте:

– Одиннадцать долларов двадцать центов. – Харальд записал сумму в свой журнал в графе «Дом 10».

«Сегодня мама спросила, почему я так странно кашляю, когда делаю уроки. Но объяснить я не смогла. Она расстроилась. Перед сном я об этом подумала еще раз. По-моему, все дело в том, что горло – оно между головой и сердцем. А когда я делаю уроки, то сердца не чувствую. И тогда я стараюсь перекрыть горло, чтобы сердце не пролезло в голову. Вот только если я скажу это маме, она решит, что я просто дурочка».

Такими темпами к 26 апреля, когда, как она надеялась, придет государственное пособие, Элса окажется по уши в долгах.

Спустя несколько дней, ранним августовским утром, когда улицы наполнял грохот школьных автобусов, рычание мопедов, на которых разъезжали пожилые женщины, и воронье карканье, Лотта вспомнила стихотворение об усталом китайском учителе. Она не перечитывала его с тех самых пор, как учила немецкий, ну не удивительно ли? А впрочем, нет. Старому учителю хотелось покоя, поэтому когда в стране началась смута, он решил отправиться за границу. Спустя некоторое время учитель и мальчик, которого он взял с собой, чтобы присматривать за быком, встретили таможенника, который спросил, есть ли у них при себе что-нибудь ценное. Вместо ответа мальчик сказал:

– Знаете, – едва слышно сказала она, – я возьму одну банку вяленой говядины.

– Он был учителем!



– И он выяснил что-нибудь об этой жизни? – живо поинтересовался тогда таможенник.

Полок в домике не было, поэтому Элса аккуратно сложила еду в единственную коробку и засунула ее под кровать. Для них она оставила две банки молока, фунт кофе и кусок мыла, остальное убрала обратно в сумку, которую ей выдали в магазине, вышла, села в грузовик и поехала на юг – мимо городка Уэлти, в лагерь у канавы.

– О да! – ответил мальчик.

Податливая вода, непрестанно двигаясь,Однажды побеждает могучие камни.Пойми: проигрывает тот, в ком жесткость.

Поле превратилось в море стоячей воды и грязи, усеянное мусором. Повсюду из воды торчали вещи, доски, листы металла. Люди, которым некуда было податься, уже возвращались на старое место, чтобы заново обустроить лагерь.

Лотта проснулась. Сон улетучился, как и не бывало. Обещание от старого китайца Лао-цзы пришло как раз вовремя!

Элса увидела большой фермерский грузовик Дьюи, весь залепленный грязью. Вокруг него стояло несколько человек.

Она открыла окна. Ей хотелось подпевать воронам. Лотта уселась за компьютер – написать дочери обо всем, что смогла понять. О том, что надежда есть не только у этого мира, но и у нее, Лотты, и что кроется она в мелочах, она – словно крошечные ручейки в Маридалене, а значит, жесткий комок у нее в груди вскоре размякнет. Произойдет это, разумеется, не сразу, и тем не менее!

Взяв сумку, Элса двинулась через поле. Под ногами чавкала густая жижа, вода заливалась в галоши, просачивалась в ботинки. Джеб с мальчиками сбивали куски фанеры, которые им удалось выловить, девочки в кузове играли с замызганными куклами в грязных платьях. К забитой землей и мусором печке, которую Дьюи привезли из Алабамы, думая, что у них будет дом, прислонился сломанный стул.

Но тут Лотта увидела мейл от дочери. В нем дочь деликатно просила Лотту вернуться домой до того, как сама уедет в Сидней. Она писала, что, хотя Лотта и оплачивает счета по Интернету, у нее накопилось множество неоплаченных квитанций, в частности от телекомпании. А так как Лотта, судя по всему, уезжала в спешке, она оставила машину в арендованном гараже, за который нужно платить. Из-за задолженности набежали порядочные штрафы, машину эвакуировали, но теперь еще придется оплачивать штрафную парковку.

Ночевали они в грузовике, все вшестером.

Лотте захотелось ответить, что все меняется и может измениться к лучшему – для этого достаточно с любовью относиться к мелочам, но понимала, что писать такое глупо. Однако из-за этих практических сложностей храбрость, подаренная ей китайским мудрецом, пошатнулась.

Подойдя ближе, Элса помахала Джебу. Тот смущенно глянул на нее:

Лотта ответила, что она возвращается. Она уехала, потому что споткнулась и упала, но уже почти встала на ноги, что пришло время жить дальше, а один мудрец сказал: думать нужно сердцем, и она теперь тоже постарается так поступать.

– Джин у канавы.

Обнимаю,

мама-уткозаяц.

У Элсы сжалось горло, она ничего не смогла ответить, лишь кивнула, пристроила сумку на сломанный стул и пошла дальше по заболоченному полю к канаве.

III

Джин пыталась зачерпнуть ведром воду. Элса приблизилась, чувствуя вину за то, что выбралась отсюда, и стыд за радость и благодарность, которую испытывала за это.

Погожим сентябрьским утром Лотта Бёк вышла из своего старого кирпичного дома на берегу реки и зашагала по улице Бломаннгата. Воздух был чистым и прохладным, какой бывает с приходом осени. Возле ручьев появились белые грибы, а в густом ельнике из-под деревьев уже выглядывали ежовики.

– Джин.

Лотта Бёк оделась для леса в походные брюки и куртку, под мышкой она держала корзинку, а на спине висел рюкзак, куда она положила бутерброды и налобный фонарик. Но перед тем как поехать в лес, у нее была назначена встреча с ректором Академии искусств.

Времени оставалось много, и Лотта пошла в обход – спустилась к реке и бросила важно проплывающим мимо уткам крошек. Утки плыли парами, а вокруг взрослых птиц собрались утята. Солнце поднялось выше, и Лотта сняла куртку, оставшись во фланелевой рубахе. Она надела солнечные очки, взяла в кофейне капучино с соевым молоком и бросила сдачу в стаканчик сидящей у входа в Академию попрошайке – попрошайка была каждый день одна и та же.

Подруга обернулась. За долю секунды, прежде чем Джин нашла в себе силы улыбнуться, Элса увидела всю глубину ее отчаяния.

Во дворе уже толпились студенты, многие из них, новенькие, так переживали, что и не замечали Лотту Бёк. Зато Лайла Май ее увидела и поинтересовалась, как у нее дела. Она предложила Лотте зайти к ней в кабинет поболтать. «Ладно», – сказала Лотта, но головой при этом покачала, потому словами объяснить не смогла бы – ни прозой, ни стихами.

– Элса. Знаешь, у нас тут без тебя настоящий ад.

Но Элса не приняла шутливого тона.

Лайла Май не уходила. На них падала тень от стены, и Лайла сняла солнечные очки, поэтому Лотте пришлось последовать ее примеру, и Лайла Май на секунду отвела взгляд, а затем сказала, что Лотта в следующем месяце все-таки выступит на конференции, посвященной войне и искусству, ведь она не против и ее отношение к Академии искусств никак не повлияет на ее решение?

– Надин? Мидж?

– Конечно, – согласилась Лотта. Конференция совершенно вылетела у нее из головы.

– Надин со своими ушли. Просто пешком. А Мидж я после наводнения не видела.

– Ты еще не думала, о чем будешь говорить? – спросила Лайла Май и добавила, что если Лотте хочется, она могла бы рассказать о Брехте.

Джин медленно выпрямилась, поставила на землю ведро с грязной водой.

– О Брехте, ну да… – пробормотала Лотта. Она пообещала в ближайшие дни придумать тему доклада. Коллеги немного постояли молча. Наконец Лотта посмотрела на часы и кивнула на дверь. Кивнув в ответ, Лайла Май похлопала ее по плечу, Лотта развернулась и направилась к кабинету ректора.

Элса не знала, что сказать. Она опасалась, что не выдержит и расплачется. Теперь она понимала, что имел в виду дедушка, когда говорил: «Притворись смелой, если нужно». Так она сейчас и поступила, улыбнулась, хотя глаза щипало от слез.

– Мне не нравится, что вы здесь.

– И мне не нравится. – Джин закашлялась, поднесла ко рту грязный платок. – Но Джеб собирается надстроить какую-то конструкцию над кузовом. Глядишь, даже крытое крыльцо сделает. Скоро будет уже не так плохо. Земля высохнет. – Она улыбнулась и добавила: – Может, ты заглянешь к нам на чай.

– На чай? Думаю, пора нам всем перейти на джин.

– Но ты ведь придешь к нам в гости?

Элса ощутила страх Джин, да и сама она боялась не меньше.

– Конечно. А ты дашь мне знать, если я тебе понадоблюсь. В любое время. Днем и ночью. Мы в доме десять в лагере рабочих Уэлти. Вверх по дороге. Я… принесла вам немного еды.

Совсем немного.

– Ах, Элса… как я могу тебя отблагодарить?

– Ты не должна меня благодарить. Ты это знаешь.

Джин подняла ведро. Женщины вернулись к грузовику, который был после наводнения не на ходу. Как Дьюи будут выезжать на поля, ведь скоро лето?

Элсе было не по себе от того, что она бросает их тут, но она ничем не могла помочь. Она понимала, что многим еще хуже, у них даже нет машины, где можно как-то жить.

– Жизнь наладится, – сказала Джин.