Может, этот светлячок ослаб и умирает? Я взял банку за горлышко и слегка потряс. Светлячок ударился о стеклянную стенку и слегка подлетел. Но лучше светить не стал.

В общей сложности вся операция заняла минуты две с половиной. Может, три. Этого времени вполне хватило, чтобы безнадежно отстать от группы. Они ничего не слышали – лишь громовые переливы дождя и стук капель, разбивавшихся о землю. Лидию снова охватила паника; все страхи сбились в плотный комок и застряли где-то в груди. «Именно так все и происходит», – думала она. И подгоняла Луку надломленным голосом, но мальчик помнил, что случилось на выезде из Кульякана, когда за ними гналась полиция: Мами вывихнула лодыжку и упала. Он понимал, что еще одну травму – в дополнение ко всему прочему – они себе позволить не могут; осторожность не давала ему шагать в полную силу. Кто знает, может, в конце концов их погубит осторожность.

Видимо, память мне изменяет. И свет у светлячков на самом деле не такой яркий. Просто мне так казалось.

– Apúrate[125], mijo, пожалуйста! – Лидия почти срывалась на крик.

А может, меня тогда окружала более густая темнота? Этого я припомнить не мог. Как и то, когда видел их в последний раз.

Вдруг ее охватило новое сомнение: что, если они бегут не в ту сторону? Слегка отклонились от тропы и все дальше удаляются от группы наискосок? Они ведь пошли сюда, так? В такой дождь под покровом ночи никаких следов не разглядеть. Нужно просто идти вперед. Двигаться. Не стоять на месте. Отчаявшись, Лидия нарушила самое главное правило Шакала: никогда не повышать голос, – и выкрикнула в пустоту. Ответа не последовало. Они с Лукой продолжали идти в темноте, спотыкаясь и вновь прибавляя ходу, и каждые несколько минут Лидия нарушала правило – все громче и громче, теряя надежду с каждым новым именем:

Я помнил лишь всплеск воды в ночной темноте. Еще там был старый кирпичный шлюз. В действие его приводил ворот. Это река, но почти стоячая, и поверхность чуть ли не сплошь заросла ряской. Вокруг темень, а над заводью шлюза летают сотни светлячков. Их свет отражается от воды, будто огненная пыльца.

– Соледад!

Когда это было? И где?

– Ребека!

Нет, не помню.

– Бето!

Теперь уже многое сдвинулось с прежних мест, переплетясь между собой.

– На помощь!

– Николас!

Закрыв глаза, я дышал полной грудью и пытался разобраться в себе. С закрытыми глазами казалось, будто тело всасывается во мрак летней ночи. Если подумать, я впервые забирался на водонапорную башню после темна. Ветер дул четче обычного. Вроде бы несильный, он оставлял вокруг меня на удивление яркую траекторию. Ночь неспешно покрывала земную поверхность. И как бы городские огни ни пытались сокрыть ее существо, ночь отметала все эти попытки.

– Чончо!

Я открыл крышку, достал светлячка и посадил его на травинку, пробившуюся у основания водонапорной башни. Светлячок долго не мог понять, что его окружает. Он копошился вокруг болта, забегал на струпья сухой краски. Сначала двигался вправо, но когда понял, что там тупик, повернул налево. Затем неторопливо взобрался на головку болта и как бы присел на корточки. Словно испустив дух, светлячок замер неподвижно.

– Где вы?

Я следил за ним, откинувшись на перила. И долгое время ни я, ни он не шевелились – только ветер обдувал нас. Миллиарды листьев шуршали друг другу в темноте.

Лука теперь вышагивал не впереди и не сзади, но рядом с ней; сжимая руку сына, Лидия изредка вглядывалась в черноту его глаз и видела там лишь спокойствие. Похоже, он совсем не разделял ее отчаяния.

Я был готов ждать до бесконечности.

– Все в порядке, Мами, – через некоторое время сказал мальчик. – Мы идем в правильном направлении.

Она поверила ему, потому что другого выхода просто не было. Он понимает в таких вещах. Ведь так?

– Шакал!

Светлячок улетел не сразу. Будто о чем-то вспомнив, он внезапно расправил крылья и в следующее мгновение мелькнул над перилами и растворился в густом мраке. Словно пытаясь нагнать упущенное время, начал спешно вычерчивать дугу возле башни. А дождавшись, когда полоска света растворится в ветре, улетел на восток.

– Марисоль!

Светлячок исчез, но во мне еще долго жила дуга его света. В толще мрака едва заметное бледное мерцание мельтешило, словно заблудшая душа.

– Слим!

– Ау!

Я несколько раз протянул руку во тьму, но ни к чему не смог прикоснуться. До тусклого мерцания пальцы не доставали самую малость.

Вместо ответа ударил дождь, пустив по плечам толстые струи воды, и крупные капли застучали по капюшонам с новой силой. Блуждая в темноте, Лидия нечаянно обнаружила в своей голове какой-то обособленный участок сознания, где вся мыслительная работа продолжалась в нормальном режиме; неожиданно ей вспомнилась шутка про сорок лет и сорок тысячелетий, проведенных в пустыне. Она поняла, что католики заблуждаются в своем представлении ада: на самом деле там нет огня, нет зловонного горения. В аду очень мокро и холодно, и повсюду тебя преследуют мрак и чувство абсолютной потерянности. Мозг Лидии уже станцевал чечетку и остановился, как вдруг… Вдруг. В темноте мелькнуло очертание. Какая-то тень. Едва различимое движение, черная клякса на тон темнее царившей вокруг черноты. Лидия взвизгнула, ощутив в груди прилив надежды, покрепче сжала руку сына и припустилась следом за черной кляксой, рассекая незримый пейзаж; нет, ей не показалось. Это был не мираж. Клякса двигалась по какой-то собственной траектории: прыг-скок, прыг-скок. И все время убегала вперед. Лидия не сводила с нее глаз, бежала следом и волочила за собой Луку, не замечая даже коварной земли под ногами; наконец клякса начала увеличиваться, становилась все ближе и ближе, пока не превратилась в рюкзак. Рюкзак Рикардина. Она снова крикнула в темноту:

– Рикардин!

– Давид!

Сжечь сарай

Клякса остановилась. Повернулась к ней. Они нашли дорогу. Они спасены.

Я познакомился с нею на свадьбе у приятеля три года назад. Мне тогда исполнилось тридцать один, ей – двадцать, а значит, наш возраст различался почти на один астрологический цикл, что, в общем-то, не имело особого значения. В то время меня занимали куда более важные проблемы, чтобы думать еще о возрасте и прочей ерунде. Собственно говоря, она тоже особо об этом не беспокоилась. Я был женат, однако и это не имело значения. Казалось, она полагала, что возраст, семья и доход – такие же чисто наследственные вещи, как размер ноги, тембр голоса или форма ногтей. Иными словами, была нерасчетлива. Если хорошенько вдуматься… да, так оно, пожалуй, и было.

Salvación. Salvación. Лидия заплакала.

Она изучала пантомиму по какому-то там известному учителю, а на жизнь зарабатывала моделью в рекламе, но делала это с большой неохотой, часто отказываясь от предложений агента, из-за чего доход ее получался крайне скромным. Бреши в бюджете покрывались в основном расположением нескольких «бойфрэндов». Само собой, этих тонкостей я не знаю. Просто пытаюсь предположить, исходя из ее же часто повторявшихся рассказов.

Рикардин отвел ее на место впереди себя и двоюродного брата.

При этом я ни в коем случае не хочу сказать, что она спала с мужчинами ради денег, или что-нибудь в этом роде. Пожалуй, все намного проще. Настолько, что многие, сами того не замечая, рефлекторно видоизменяют свои смутные повседневные эмоции в какие-то отчетливые формы, как то: «дружелюбие» «любовь» или «примирение». Толком объяснить не получается, но по сути – что-то вроде.

Давид. А дальше – сестры. Ребека. Соледад. Лидия без труда убедила себя в том, что девочки просто не заметили их пропажи. Ночь была такой темной, и дождь лил как из ведра – в подобных условиях трудно разглядеть даже то, что происходит за пределами твоего капюшона, даже собственные руки и движение ног. На самом деле Лидия не хотела знать, какой была реакция сестер. Заметили они? Рассказали Шакалу? Попросили его остановиться и подождать? Не зная ответов, она могла не спрашивать себя, как поступила бы на их месте. К тому же теперь все хорошо и нет никакой разницы. Все хорошо. Лидия перекрестилась. Набрала в грудь воздуха. Втянула носом запах не перестававшего дождя.

Несомненно, такое не длится до бесконечности. Продолжайся оно вечно, сама структура космоса оказалась бы перевернутой вверх ногами. Это может произойти только в определенное время и в определенном месте. Так же, как «чистить мандарин». О «чистке мандарина» я и расскажу.

33

В день первой нашей встречи она сказала, что занимается пантомимой. Меня это отчасти заинтересовало, но особо не удивило. Все современные молодые девушки чем-нибудь увлекаются. К тому же она мало походила на людей, которые шлифуют свой талант, занявшись чем-то всерьез.

Ливень прекратился. Так же внезапно, как и начался. Теперь о нем напоминала лишь какофония неприятных звуков. Лука слышал, как под ногами у всех скрипят ботинки. Как шуршат затвердевшие джинсы всякий раз, когда у кого-то соприкасаются в движении ноги. У Луки стучали зубы; очень скоро он так замерз, что, казалось, чувствовал, как в черепной коробке содрогаются полушария мозга. Мальчик вдруг понял, что дождь, вполне вероятно, еще не самое страшное и что куда хуже его последствия. Влага и леденящий холод напомнили ему о купании в студеных водах залива Акапулько, когда, уже привыкнув к низкой температуре, ты выходишь на горячий сухой песок и поначалу умоляешь вселенную о возвращении в зябкую бездну океана. В таких ситуациях, размышлял Лука, тело начинает путать холодное и горячее. Но когда снова пошел дождь, он понял, что его теория – полная ерунда. Всю ночь мигрантов не покидало ощущение безысходности; обильные дожди то смолкали, то заряжали по новой. Лидия пыталась сохранить в душе радость пережитого спасения. Но лямки рюкзака и влажные джинсы стирали ей кожу в кровь; с неба снова полило. В ту ночь каждый из них хотя бы раз испытал отчаяние. Утешало лишь осознание того, что всякий миг, проведенный в безысходности, приближает окончание этого кошмара.

Затем она «чистила мандарин». «Чистка мандарина» означает буквально то, что и написано. Слева от нее располагается стеклянная миска с наваленными горой мандаринами, справа – тоже миска, под шкурки. Такая вот расстановка. На самом деле ничего этого нет. Она в своем воображении берет в руку мандарин, медленно очищает шкурку, по одной дольке вкладывает в рот, выплевывая кожицу, а съев один мандарин, собирает кожицу в шкурку и опускает ее в правую миску. И повторяет этот процесс много-много раз. С первого взгляда ничего особенного. Однако, проследив минут десять-двадцать за происходящим, – мы болтали о пустяках за стойкой бара, и она почти машинально продолжала за разговором «чистить мандарин», – начало казаться, что из меня словно высасывают чувство реальности. Жуткое ощущение… Когда в Израиле судили Эйхмана, говорили, что лучше всего из его камеры-одиночки постепенно откачивать воздух. Я точно не знаю, как он умер, просто случайно вспомнил.

– Дожди благословенны, – заметил Шакал, уводя группу в очередной каньон. – А все их ненавидят.

– У тебя, похоже, талант.

– Что? Это? Это так себе, никакой и не талант. Просто нужно не думать, что здесь есть мандарины, а забыть, что мандаринов здесь нет. Только и всего.

Лука и Лидия вернулись на свои места в передней части колонны – следом за Чончо, Слимом и Бето. Ребека и Соледад теперь шли прямо за ними. Потом Марисоль. Николас, Лоренсо, Давид и Рикардин. Наконец, двое молчаливых приятелей, хранивших свои имена в тайне. Под ногами лежали широкие гладкие булыжники, скользкие от воды; в какой-то момент Лука осознал, что в темноте уже почти различает их силуэты. Вскоре они подошли к обрыву, где булыжники внезапно складывались в ступени; внизу каменные стены резко взмыли к небу, и каньон превратился в ущелье, на дне которого стояла по щиколотку дождевая вода. Мигранты следовали за Шакалом по левой стороне, где тропа была посуше, а из стены то и дело выпирали косые уступы. Лука подумал, что, если бы с ними в тот момент была чертовка Пилар из школы, она бы сразу полезла наверх. Но теперь мальчик знал, что и сам бы справился. Теперь он умел проделывать трюки, которые Пилар даже не снились. Когда в ущелье забрезжил серый предутренний свет, койот заговорил:

– И правда просто.

Этим она мне и понравилась.

– В дождь все наркодилеры сидят по тачкам. Пограничники – в будках. Пока они прячутся, мы незаметно проскользнем мимо.

Признаться, мы встречались нечасто: раз, самое большее два в месяц. Поужинав, шли в бар, джаз-клуб, гуляли в ночи.

– В такую погоду на дорогу выходят только мигранты, – заметил Чончо.

Рядом с ней мне было беззаботно, я напрочь забывал о работе, которую не хотелось делать, о никчемных спорах без малейшего намека на результат, о непонятных людях с еще более непонятными мыслями. В ней крылась какая-то особая сила. Слушая ее бессмысленную болтовню, я впадал в легкую рассеянность, как в те минуты, когда смотришь на плывущее вдали облако.

– Только психи, – поправил его Слим.

Я тоже о многом рассказывал, но при этом не коснулся ни одной важной темы. Не оказалось ничего такого, о чем я должен был ей рассказать. Правда.

Но в пустыне дождь едва моросил; пока рассеивалась ночная чернота, Лука наблюдал, как в стальном небе, словно колеса Зверя, перекатывались свинцовые облака. Сначала сбивались в стаю, потом расходились, оставляя после себя холодную серую бездну. Скоро поднимется солнце и зальет ее горячим цветом. Скоро сюда вернутся пограничники.

Нет ничего, о чем я должен рассказывать.



Мигранты шли быстрым шагом.

Два года назад весной умер от инфаркта отец, оставив, если верить ее словам, небольшую сумму денег. На них она решила ненадолго съездить в Северную Африку. Я так и не понял, почему именно туда, однако познакомил с одной подругой, работавшей в посольстве Алжира в Токио, благодаря которой она все-таки отправилась в эту африканскую страну. В конце концов я же и поехал провожать ее в аэропорт. Она была с одной потрепанной сумкой-бананом. Багаж досматривали так, будто бы она не едет в Африку, а возвращается туда.

– Далеко еще? – Бето обращался к Шакалу.

– Правда же, ты вернешься в Японию?

Спрашивал он потому, что за последнее время никто не произнес ни слова, и ему хотелось услышать даже не ответ, но обнадеживающий звук человеческого голоса.

– Конечно, вернусь.

– Около часа, может, меньше, – ответил койот.

…И вернулась – через три месяца, похудев на три килограмма и черная от загара. Вдобавок к этому, привезла из Алжира нового любовника, с которым попросту познакомилась в ресторане. В Алжире мало японцев, и это их объединило и сблизило. Насколько мне известно, он стал для нее первым настоящим любовником.

Большинство людей, которые знакомились с ним в зрелом возрасте, думали, что свою кличку Шакал получил из-за профессии, однако на самом деле так его прозвали родные, когда ему было двенадцать. Еще мальчиком в родном Тамаулипасе Хуан Педро – как звали его в те времена – нашел на обочине маленького щенка. Его мать сбила насмерть машина. Братьев и сестер уже разобрали соседи. Когда Хуан Педро прибыл на место происшествия, щенок сидел в одиночестве над хладным трупом мамы-собаки. Мальчик забрал его домой, но со временем, даже несмотря на всю любовь и неустанную заботу, щенок все больше походил на одичалую дворняжку. Жители деревни прозвали ее Шакалом, и Хуану Педро это прозвище понравилось, так как напоминало о дикой природе. Но потом его самого стали называть матерью Шакала, и это имечко он сразу невзлюбил. Некоторое время приходилось терпеть, но потом, к счастью, местные и вовсе перестали упоминать собаку, а его собственную кличку сократили до Шакала.

Где-то под тридцать, высокого роста, опрятный и вежливый. Правда, с совершенно невыразительным лицом, но человек симпатичный и приятный. Большие руки с длинными пальцами.

Несмотря на прозвище, Шакал не собирался становиться койотом. Когда-то много лет назад он перешел границу сам, чтобы найти на той стороне работу, и был уверен, что одним походом все и закончится. В его молодости весь процесс, конечно, был проще, но тоже не подарок – только не в Аризоне. В тот раз с ним шло еще несколько мигрантов, и все они посчитали этот опыт трудным и изматывающим. А вот Шакалу на просторах высокой пустыни неожиданно понравилось. В этом климате он впервые задышал полной грудью и почувствовал в теле какое-то целебное тепло. Пару месяцев он проработал посудомойщиком в закусочной на окраине Финикса и всякий раз, когда выпадало свободное время, отправлялся гулять по каньонам. Вскоре нужно было возвращаться домой в Тамаулипас. Собравшись переходить границу во второй раз, он решил, что пойдет один, без проводника. Безумное получилось приключение, но никаких трудностей у него не возникло. Дорогу он легко нашел по карте и компасу, но что еще важнее, получил от похода особое удовольствие – подобное тому, какое некоторые люди получают на курсах молодого бойца или во время участия в марафоне. Шакалу нравилось постоянное чувство напряжения в мышцах и в голове. Нравилась идея выживания в экстремальных условиях. Поэтому вскоре он отправился по новой. Проделал еще несколько бросков и всякий раз возвращался домой сильнее и умнее, чем был, попутно совершенствуя маршрут и навыки ориентирования. Затем он взял с собой группу друзей из Тамаулипаса. Всех настолько поразили мастерство Шакала и легкость, с какой он преодолевал даже самую трудную местность, что впредь его нанимали за деньги, чтобы водил на другую сторону подружек, детей, двоюродных братьев и сестер и даже родителей. Вот так вот, совершенно неожиданно, у Шакала появился успешный бизнес по незаконной переброске мигрантов.

Почему я знаю о нем такие подробности? Потому что ездил их встречать. Внезапно из Бейрута мне пришла телеграмма, в которой значились лишь дата и номер рейса. Похоже, она хотела, чтобы я приехал в аэропорт. Когда самолет сел – а сел он из-за плохой погоды на четыре часа позже, и я все это время читал в кафе сборник рассказов Фолкнера, – эта парочка вышла, держась за руки. Совсем как добропорядочные молодожены. Она представила мне его, и мы почти рефлекторно пожали друг другу руки. Крепкое рукопожатие человека, долго живущего за границей. Затем пошли в ресторан – она хотела во что бы то ни стало съесть «тэндон» 7, и съела его, а мы с ним пили пиво.

Проведя в Тамаулипасе достаточно скучную юность, он вдруг обнаружил, что у него что-то по-настоящему получается, и это чувство кружило ему голову. Он зарабатывал репутацию, и, по мере того как ужесточалась охрана границы, как приходили в негодность прежние маршруты, Шакал углубился в самое сердце пустыни и постепенно освоил самые трудные и опасные тропы. Тогда-то он и понял, что с попутчиков можно брать намного больше денег. Примерно в то же время в городе объявились картели.

– Я работаю во внешнеторговой фирме, – сказал он, но о самой работе не распространялся. Может, потому, что не хотел о ней говорить, или же постеснялся, предположив, что это может показаться скучным, – я так и не понял. Правда, я и сам не жаждал слушать рассказы о торговле, поэтому задавать вопросы не отважился. Темы для беседы не находилось, и тогда он поведал о безопасности в Бейруте и водопроводе в Тунисе.

С тех пор он стал зарабатывать меньше и уже не получал от работы былого удовольствия. Раньше он чувствовал себя почти героем, единственным проводником, который мог доставить путников к земле обетованной. Теперь приходилось платить не только пограничникам, но и картелям – за право пересекать границу в обоих направлениях. Картели пожирали доход и свободу. А если просили об одолжении, он не мог отказать. Иногда ему приходилось водить людей, которые ему не нравились. Но ничего, скоро Шакал отправится на пенсию. Во-первых, он накопил достаточно денег, а во-вторых, в почти полные тридцать девять лет достиг возраста, в котором перспектива постоянных физических нагрузок омрачает даже самый стойкий мальчишеский энтузиазм. Он вернется в Тамаулипас. Может, сделает предложение Памеле, которую любил с самого детства. Может, на этот раз она согласится. Почему бы и нет?

Похоже, он неплохо разбирался в обстановке в странах Северной Африки и Ближнего Востока.

Покончив с «тэндоном», она широко зевнула и заявила, что хочет спать. Казалось, она тут же уснет. Да, совсем забыл: за ней водилась привычка засыпать, невзирая на местонахождение. Он сказал, что проводит ее до дома на такси, на что я возразил, дескать, электричкой выйдет быстрее, да мне и самому возвращаться… При этом для меня осталось загадкой, зачем я вообще приезжал в аэропорт.

Тем временем Шакал пытался обращаться с мигрантами достаточно жестко. Пытался держать дистанцию, потому что любая привязанность могла обернуться трагедией. Конечно, превыше всего – благополучие группы, но стоит прикипеть к кому-то одному, и всякое непростое решение начинает даваться с трудом – в том числе решение оставить человека, который больше не может идти. В последнее время Шакал все чаще задумывался о том, насколько искренним было его безразличие. Чтобы отгонять мысли о своей поистрепавшейся душе, на шее он носил четки. А на правом предплечье – татуировку с надписью: «Jesús anda conmigo»[126]. В эти слова он по-прежнему верил. Надеялся, что так оно и было.

– Рад был познакомиться, – сказал он мне без какого-либо намека на извинение.

Когда позади раздался крик, все мигранты непроизвольно пригнулись, и только Шакал остался стоять на месте, ища глазами источник звука. Взглянув поверх макушек, он увидел, как следом за группой по угольному дну каньона со страшной скоростью несется черная масса воды. Добравшись до ступеней из булыжника, она хлынула вниз.

– Поднимайтесь! – заорал койот. – ¡Arriba!

Голос его гремел, разносясь эхом по ущелью; в тот момент он и думать забыл о каких-то тайных стратегиях поведения.

– Поднимайтесь! Наверх! – снова крикнул он.

Перепрыгнув с камня на камень, койот рванул к стене и залез на выступ, приходившийся ему чуть повыше пояса. Стал подтягивать туда остальных: сначала Луку и Бето, потом сестер и Лидию; вперед проскочил Лоренсо.

– Помогай! – скомандовал ему Шакал.

Молодой человек наклонился и подтянул за руки Марисоль; один за другим мигранты оказывались наверху и поднимались дальше, освобождая друг другу место; раз выступ, два, они выбирались по стене из ущелья, а когда окинули взглядом проделанный путь – новый путь, состоявший из одних только выступов, – и стремительно надвигавшийся поток воды, неожиданно поняли, что внизу пролегало древнее русло реки. Господи Иисусе.

– Взаимно…



Несмотря на то что Чончо, Слим и сыновья шли в самом начале колонны, из ущелья все четверо выбирались последними; они задержались, чтобы помочь остальным. Мигранты на самом нижнем выступе двинулись дальше, освобождая место. Разбредясь в разные стороны, они продолжили взбираться по восходящим выступам. Наконец Слим поднялся на первое возвышение и подал руку племяннику Давиду; когда тот схватился, мужчина подтянул его наверх, и было слышно, как соприкоснулись их мощные предплечья. Затем показался Чончо, а самым последним – Рикардин, сын Слима. Можно было бы предположить, что сначала вода накроет его лодыжки, а уж потом засосет ноги и все остальное, но водяная стена была такой высокой и такой стремительной, что обрушилась на парня разом, ударив в спину, – и унесла прочь, словно тряпичную куклу. Мигранты вскрикнули и завизжали, а два брата и Шакал стали прыгать с выступа на выступ, пытаясь угнаться даже не за Рикардином, а скорее за его рюкзаком, потому что ничего другого над водой видно не было – только гигантский непотопляемый рюкзак, тот самый, который спас Лидию во мраке ночи; вдруг из бездны высунулись ладони, и парень кое-как перевернулся, но в ту же секунду потерял рюкзак, который просто выскользнул у него из рук и канул в воду; после небрежной попытки его вернуть Рикардин сообразил, что сейчас это было не самое главное, и переключил внимание на свое гигантское слабеющее тело, никогда прежде его не подводившее. На обрыве сверху он заметил дядю, отца и койота, которые до сих пор не могли поверить в реальность происходящего: вода появилась как будто из ниоткуда, очень быстро и внезапно, да еще в таких объемах! Все трое протягивали руки и кричали, и Рикардин слышал отцовский голос, но ничего не мог поделать: руки ему придавило, ноги беспомощно болтались, а во рту к тому же постоянно была вода, и, как бы он ни плевался, она тут же заливала по новой; помимо воды была еще и грязь, и ветки, и какой-то мусор, и он знал, что вот-вот утонет. В том не могло быть никаких сомнений, и Рикардин даже подумал, что это почти забавно – погибнуть от внезапного паводка в пустыне, – но потом понял, что совсем не хочет погибать при забавных обстоятельствах, и даже при почти забавных, и потому решил переключить усилия на мышцы пресса, чтобы сложиться пополам и высунуть из воды верхнюю часть туловища; он попытался схватиться за руку отца – один раз, второй и вдруг – бум! – ударился головой о камень, а потом снова, и во рту у него появился привкус железа, и зуб – передний зуб – на ощупь был острее, чем обычно, и по губе стекала кровь. Нет, умирать Рикардин не собирался, тем более здесь, так глупо и позорно, тем более обладая таким большим, сильным телом; он взглянул на отца и кое-как перевернулся, чтобы в следующий раз попасть ногами в камень; попал раз, еще один, и еще один, пока не приноровился перескакивать с одного на другой, после чего дождался следующего, оттолкнулся и, воспользовавшись импульсом движения воды, катапультировался в сторону суши, но, увы, снова не поймал дядину руку; все мужчины его подбадривали и бежали следом, на ходу перепрыгивая друг через друга, как лягушки, и Рикардин понимал, что план у него хороший, и, если попробовать еще раз, все наверняка получится, поэтому он вновь извернулся в воде и дождался подходящего камня, только на этот раз не отскочил, а застрял ногой в подводной трещине и никак не мог освободиться; вода уносила его течением и рвала ногу с мясом, а потом Рикардин почувствовал, как ломается кость, и закричал от боли; над собой он увидел отца и дядю, и боль была совершенно невыносимой, но тут папи схватил его за руку, а дядя за капюшон, и вместе они подтянули его против течения поближе к оттопыренной ноге. Он не испытал облегчения, даже когда подбежал койот и шесть могучих рук подняли его над водой и затащили верхнюю часть туловища на берег. Тело Рикардина сложилось в неловкой позе, но теперь у него была точка опоры, мужчины его спасли. Он не утонет. Земля под его промокшим телом окрасилась в темный цвет; под пальцами он чувствовал твердую поверхность, но нижняя часть тела по-прежнему оставалась в воде.

После этого я виделся с ним несколько раз. Заприметь я где-нибудь случайно ее, рядом обязательно находился он. Назначь я ей свидание, случалось, он подвозил ее на машине до места встречи. Он ездил на спортивной немецкой машине серебристого цвета, на которой нельзя было найти ни единого пятнышка. Я почти не разбираюсь в машинах, поэтому подробно описать не могу, однако это была машина в духе черно-белых фильмов Федерико Феллини.

– Он наверняка богатый? – поинтересовался я как-то у нее.

Рикардин не испытал облегчения.

– Да, – ответила она без всякого интереса. – Наверное, богатый.

– Неужели так хорошо зарабатывают во внешней торговле?

– Я сломал ногу, – говоря это, он не плакал. – Точно сломал. У меня сломана нога.

– Внешней торговле?

– Он же сам так сказал: «Работаю во внешнеторговой фирме».

Даже хорошо, что остальные мигранты не побежали следом: никому не хотелось слышать, а тем более видеть, как проходит жуткая операция по вызволению ноги из подводного капкана.

– Ну… Может, и работает. Правда… Не знаю я толком. Он вообще-то не похож на работающего человека. Встречается с людьми, звонит по телефону, но так, чтобы трудиться изо всех сил…

Оставался вопрос: кто останется с Рикардином? Слим и Чончо проделывали это путешествие много раз и потому знали, как все устроено; свою судьбу они приняли с достоинством. Не приставали с уговорами к Шакалу и другим мигрантам. Не просили помочь или остаться. От мысли, что сейчас их бросят в пустыне – совсем одних и, считай, в неподвижном состоянии, – никто не впадал в истерику, хотя подобная реакция была бы вполне уместной. Последнее слово осталось за Чончо.

– Совсем как Гэтсби.

– В конце концов, я – старший брат, – сказал он.

– Ты о чем это?

Слим молча кивнул.

– Да так, – ответил я.

– Останусь с крестником. Вы тогда идите, а когда он немного отдохнет, я отведу его на Рубиновую дорогу. Найдите там работу – за обе наших семьи.



Братья крепко обнялись и похлопали друг друга по спине, как это часто делают работяги. Слим прижал к себе мокрую голову сына.

– Прости, Папи, – сказал тот.

Она позвонила после обеда в одно из воскресений октября. Жена с утра уехала к родственникам, оставив меня одного. День выдался солнечным и приятным. Глядя на камфарное дерево в саду, я жевал яблоко. Уже седьмое за день.

Мужчина лишь покачал головой.

– Gracias a Dios, главное, что ты остался жив. Остальное неважно.

– Я сейчас недалеко от твоего дома. Ничего, если мы вдвоем заглянем в гости? – поинтересовалась она.

Рикардин и Давид помолились вместе со своими отцами, а потом стали прощаться.

– Когда вас найдут, если сможешь, позвони Терезе, – сказал брату Слим. – А я наберу ей из Тусона, спрошу, как у вас дела.

– Вдвоем? – переспросил я.

Чончо кивнул.

– Ну, я и он.

– А еще вот, возьмите. – Слим поставил рядом с сыном канистру воды.

– Да… да, конечно.

– Тогда мы подъедем минут через тридцать, – выпалила она и повесила трубку.

– Папи…

Рассеянно посидев некоторое время на диване, я пошел в ванную, принял душ и побрился. Затем, вытираясь, почистил уши. Поразмыслив, прибираться в доме или нет, решил отказаться от этой затеи. На полную уборку времени не хватало, а если не убираться, как полагается, лучше не делать этого вовсе. По комнате валялись разбросанные книги, журналы, письма, пластинки, карандаши и даже свитер. При этом грязно в ней не было. Так, творческий беспорядок… Я как раз накануне закончил одну работу, и на другие занятия уже не оставалось ни сил, ни желания. Усевшись на диван, я взялся за очередное яблоко, посматривая на камфарное дерево.

Они приехали больше чем через два часа. Зашуршали колеса спортивной машины, затормозившей перед домом. Выйдя в прихожую, я заметил на дороге знакомый силуэт серебристого цвета. Подружка махала мне рукой из открытого окна. Я показал за домом место для парковки.

– Рики, не спорь.

– А вот и мы! – воскликнула она, улыбаясь. Сквозь тонкую блузку отчетливо виднелись ее соски, мини-юбка отливала оливково-зелеными тонами.

Присев на корточки, Слим заглянул сыну в глаза, потрепал за плечо и снова поднялся – с надвинутой на лицо шляпой. Быстро отвел взгляд.

Он был одет в спортивную темно-синюю кофту европейского стиля. Мне показалось, он производит несколько иное впечатление, чем при последней нашей встрече, из-за по меньшей мере двухдневной щетины. Однако в его случае даже щетина не делала его неряшливым, просто тени на лице стали гуще. Он вставил солнечные очки в нагрудный карман и слегка шмыгнул носом. Этак стильно.

– Извините, мы так нежданно нагрянули в выходной… – сказал он.

Чончо с сыном тоже обнялись; на шею Давида опустилась отцовская рука – здоровая, как боксерская перчатка. В каждом – под два метра роста. Поцеловав сына в макушку, Чончо легонько подтолкнул его к дяде и сказал:

– Ничего страшного. У меня каждый день похож на выходной. Да и… скучал я от одиночества, по правде говоря.

– Не ввязывайся там ни во что.

– Мы привезли немного еды, – сообщила она и достала с заднего сиденья большой бумажный пакет.

– Следите, чтобы солнце светило в спину, – напомнил Шакал. – До Рубиновой дороги отсюда где-то миля.

– Еды?

«Целая миля, – подумал Лука. – Со сломанной ногой».

– Так, ничего особенного. Просто подумали: неудобно идти в гости с пустыми руками. К тому же в воскресенье, – пояснил он.

Когда койот вернул мигрантов на маршрут и все они поднялись из каньона в горячий розовый рассвет, только Лука оглянулся и посмотрел в расщелину – туда, где на уступе по-прежнему сидели Рикардин и его дядя.

– Вообще-то это хорошая мысль, если учесть, что я с утра питаюсь одними яблоками.

Остальные продолжали движение, и мальчик чувствовал коллективную волю, подгонявшую всех вперед, – словно части единого механизма, словно человеческий эскалатор. Заглушить мотор или притормозить они теперь не могли. Они шагали дальше, несмотря на очередную прореху в душе. Даже койот, казалось, растерял былой запал. И все равно все шли. Все продолжали движение.



Один за другим Луку обгоняли мигранты, а мальчик все стоял и смотрел в расщелину. Чончо прикрыл глаза козырьком коричневой бейсболки. Мокрое лицо Рикардина исказилось от боли. «Как же они будут подниматься, если он на ногах не стоит? – подумал Лука. – Как доберутся до дороги?» Прогнав эти мысли, мальчик решил помолиться. Боже, пусть с ними все будет хорошо.

Мы вошли в дом и разложили продукты на столе. Признаться, получился неплохой наборчик. Хорошее белое вино и сэндвичи с ростбифом, салат и копченая красная рыба, голубика и мороженое. И всего – помногу. В сэндвичи с ростбифом, как полагается, входил кресс-салат, горчица тоже была настоящей. Переложили еду на тарелки и открыли вино – будто небольшая вечеринка.

– Лука, идем, – окликнула Мами.

– Мне даже как-то неудобно…

Мальчик бросился за ней вдогонку.

– Ничего-ничего. Считайте это маленькой компенсацией за нашу бесцеремонность.

– Давайте уже есть! А то у меня в животе урчит! – взмолилась она.

34

На правах хозяина я разлил по бокалам вино и предложил тост. Вино оказалось несколько терпким. Хотя после нескольких глотков это ощущение притупилось.

Когда они наконец пришли к пещере, внутри оказалось тепло и сухо; по задней стене ползли лучи восходящего солнца: оранжевые, розовые, желтые. Услышав слово «cueva»[127], Лука представил затонувшую пещеру с маленькой черной пастью, но в реальности все было иначе: казалось, будто сначала кто-то проделал в земле гигантское углубление ложкой для мороженого, в потом его разгладила и прочистила непогода. Сверху при входе было вбито несколько медных гвоздей. Шакал достал из рюкзака простыню землистого цвета – точно такого же, как и пейзаж вокруг. Он стал вешать ее на гвозди, и на мигрантов упала легкая тень.

– Можно поставить какую-нибудь пластинку? – спросила она.

В утреннем свете их лица казались совсем не такими, как вчера. Кого-то из них совершенно не удивил тот факт, что они согласились бросить в пустыне раненого человека, лишь бы спастись самим. Марисоль, например, уже давно решила, что ради воссоединения с дочерьми пойдет даже на самый отвратительный поступок. Лоренсо мог бы растоптать младенца – только бы добраться до севера. Но для других согласие оказалось неприятным сюрпризом. Все понимали, как им повезло, понимали, что на месте Рикардина мог бы оказаться любой, и потому ощущали себя проклятыми, обреченными. Бессовестными.

– Сначала мужчины, – объявил койот, разобравшись с занавеской.

– Давай, – ответил я.

Лоренсо фыркнул, но все остальные безропотно отправились на выход.

Она уже была один раз у меня дома, поэтому без всяких объяснений знала, что где можно взять. Достала с полки несколько любимых пластинок, смахнула с них пыль и поставила на проигрыватель.

Ребека промокла насквозь, и от затылка – там, где воротник толстовки впитывал масляную влагу волос, – пахло сыростью. У нее замерзли пальцы ног, в ботинках хлюпало, но девочка ужасно боялась раздеваться.

– Только так ты согреешься, – сказала Соледад.

– До боли знакомый аппарат, – заметил он.

Потом она плюхнулась на зад и стащила с ног мокрые кеды. В подошвах у нее слегка покалывало.

– Ну вот, так намного лучше.

Это об авточейнджере марки «Галлард». И в самом деле – такая модель уже стала редкостью, и мне пришлось немало усилий приложить, чтобы найти ее в хорошем состоянии. Тем более приятно, когда человек понимает в этом толк. Так разговор на время переключился на аппаратуру.

Все они разделись, не глядя друг на друга. Бето остался в одних трусах, потому что запасной одежды у него не было; тогда Лидия достала ту самую футболку, которой мальчик прикрывался от солнца накануне, и протянула ему. Из-за дождя легким Бето стало хуже, и когда, задрав руки, он надевал дареную футболку, в груди у него свистело и хрипело. Порывшись в рюкзаке, Лидия нашла пластиковый пакет с запасной одеждой; та оказалась довольно сухой. Одежда Луки – тоже. Соледад поднялась на ноги, сняла свитер и растянула его, как занавеску, чтобы Ребека могла спокойно переодеться. Все они отдирали от мокрых тел прилипшую одежду. Напяливали сверху огромные футболки и меняли нижнее белье. Влажные джинсы они положили сушиться на камень при входе в пещеру.

Ей нравились старые джазовые вокалисты, поэтому у нас звучали Фрэд Астэр, Бинг Кросби. Между ними затесалась струнная серенада Чайковского, которую сменил Нэт Кинг Коул.

Несмотря на глубокую задумчивость, охватившую мигрантов в отсутствие Чончо и Рикардина, они чувствовали невероятное облегчение, оказавшись в этом месте в это время. Пережив ужасный дождь, Лидия по-новому осознала, как хорошо быть сухой. Пока мужчины переодевались в пещере, они с Лукой сидели под занавеской при входе и сушили на солнце босые ноги. В пустыне по-прежнему стояло раннее утро, но температура стремительно поднималась. Камень под ними был сухим и удобным, и солнечный свет приятно согревал подошвы. Лука хотел спросить Мами, что они будут делать, когда доберутся до севера, но боялся, что у нее не найдется ответа; к тому же было бы очень обидно сглазить успех, когда до конца путешествия оставалось совсем ничего. И все же один вопрос никак не давал ему покоя.

Мы поглощали сэндвичи, салат, копченую красную рыбу. Когда закончилось вино, я достал из холодильника баночное пиво, и мы принялись за него. Благо, пиво у меня всегда стоит в холодильнике плотными рядами. Дело в том, что один мой знакомый владеет небольшой фирмой и уступает по сходной цене неизрасходованные подарочные купоны.

– А что будет с Ребекой и Соледад? – спросил он. – Думаешь, они и правда поедут в Мэриленд?

Сколько бы он ни пил, цвет лица оставался неизменным. Я тоже не слабак, если дело доходит до пива. Да и она выпила несколько банок за компанию. Таким образом, менее чем за час на столе выстроились две дюжины пустых банок. Так, пустячок… Тем временем закончилась музыка. Она выбрала другие пять пластинок, и первой зазвучал Майлз Дэвис.

Лидия прищурилась от нараставшей яркости дневного света и, положив ногу Луки к себе на колени, стала рассматривать его мозоль. Удивительно, но вчерашний пластырь по-прежнему крепко держался на пятке, поэтому она не стала его трогать. Кольцо Себастьяна лежало на ее ключицах теплым грузом. Легкий ветерок коснулся ее коричневых коленей и пощекотал пальцы на ногах Луки, отчего тот заерзал.

– Есть немного травки. Не хотите?

– Такой у них был план, – осторожно напомнила Лидия.

Я засомневался. Дело в том, что лишь месяц назад я бросил курить. Сейчас как раз настал переломный период, поэтому я боялся, не пропадут ли мои старания даром. Но в конечном итоге решился. Он достал со дна бумажного пакета алюминиевую фольгу, насыпал соломку на лист сигары и плотно свернул, смочив край языком. Затем подкурил от зажигалки, несколько раз затянулся, проверяя, хорошо ли подкурилось, и протянул мне. Марихуана оказалась отменного качества. Некоторое время мы без слов передавали косяк по кругу, делая по одной затяжке. Майлз Дэвис уступил место сборнику вальсов Иоганна Штрауса.

– А они могли бы передумать? Если бы мы их попросили?

Когда мы докурили, она сказала, что хочет спать. Три банки пива, сверху конопля плюс недосып – тут и впрямь быстро уснешь. Я отвел ее на второй этаж в спальню. Быстро раздевшись до трусиков, она натянула одолженную у меня майку, нырнула в постель и уже через пять секунд засопела. Я спустился вниз, покачивая головой.

Над ними висело ярко-голубое небо, вычищенное вчерашним дождем, но из земли уже испарилась вся влага. Казалось, ливень им просто приснился. «Такой вот круговорот», – подумала Лидия. Каждый день приносит с собой новый ужас, но под конец не остается ничего, кроме ощущения нереальности происходящего. Неверия в то, что они действительно пережили то, что пережили. Сознание – результат какого-то волшебства. Люди – волшебные создания.

Сидя в гостиной на диване, ее любовник уже готовил второй косяк. Крепкий парень. По правде говоря, мне сейчас хотелось нырнуть в постель рядом с нею и тоже уснуть крепким сном. Но это было бы не по-хозяйски. Мы закурили. Продолжали играть вальсы Штрауса. Почему-то вспомнился спектакль на смотре самодеятельности в начальной школе. Я играл тогда роль дядьки из перчаточной лавки. К перчаточнику приходит лисенок купить перчатки. Но денег лисенку не хватает.

– Все может быть, Лука, – ответила Мами и взглянула поверх пальцев ног на рыжеватый пейзаж.

– Тогда ты не сможешь купить перчатки, – говорю я. (Такая отрицательная у меня была роль.)

Может, они и правда могли бы передумать. В конце концов, думала Лидия, мигрантам все время приходится приспосабливаться. Каждый день – да что там, каждый час – им приходится менять собственные решения. Лишь одна задача требует от них постоянного упрямства – выживание.

– Дяденька! Но маме так холодно, что шкурка на лапках трескается, – упрашивает лисенок.

В синеве утреннего неба луна напоминала хрупкий кусочек яичной скорлупы.

– Нет, не годится! Накопи денег и приходи снова. Тогда…

– Можно им остаться с нами? – спросил Лука. – Жить с нами?

– Иногда жгу сараи, – сказал он.

– Да, – с легкостью согласилась Лидия. – Если они не против.

– Прошу прощения?.. – Я слушал несколько рассеянно и решил, что лучше переспросить.

Трудно было представить себе, что с Ребекой и Соледад им в какой-то момент придется распрощаться. Трудно было представить себе еще одну разлуку.

– Иногда жгу сараи! – повторил он.

– А Бето?

– Я посмотрел на него. Он обводил ногтем контур зажигалки. Затем глубоко затянулся, подержал дым секунд десять и потихоньку выдохнул. Дым выплывал из его рта наружу совсем как эманация медиума у спиритов. Он передал мне косяк, проговорив:

– Хорошая все-таки штука.

– Ну ничего себе! – Лидия рассмеялась. – Там видно будет.

Я кивнул.

Лука не стал спрашивать, что Мами думала по поводу Чончо и Рикардина: добрались ли они до Рубиновой дороги? Нашел ли их кто-нибудь? Все ли с ними в порядке? Мальчик уже подобрал ответы на все эти вопросы – ответы, которые были нужны ему самому.

– Эту привезли из Индии. Я выбирал лучшего качества. Когда куришь ее, вспоминаются всякие странные эпизоды вместе с цветом и запахом. Вот такая вещь. При этом память… – он несколько раз прищелкнул пальцами, выдерживая небольшие паузы, – …совершенно изменяется. Вы так не думаете?

У них постепенно кончались запасы воды – что казалось немыслимым, особенно после недавнего ливня. Койот велел мигрантам пить по потребности, но максимально экономить воду. Они проспали все утро, а когда к полудню проснулись – обезвоженные, потные и голодные, – относительная прохлада пещеры уступила место напиравшему жару дня. Было принято решение спать дальше, несмотря на неудобство. Впереди их ждала последняя ночь путешествия, и всем поскорее хотелось вырваться из душной бесцветной пустоты на дорогу, которая наконец-то приведет их к жизни.

Я согласился и тут же вспомнил суматоху на сцене во время спектакля, запах краски, картонные декорации…

– Хотелось бы услышать о сараях, – сказал я.

Скоро в пещере стало нечем дышать, потому что камуфляжная простыня, снизу придавленная для надежности камнями, не пропускала внутрь свежий воздух. Отдыхать в таких условиях было трудно, но, когда взмокшая и злая Ребека открыла глаза, оказалось, что все остальные благополучно спят. Повсюду слышалось неровное дыхание. Громче всех был Бето, который хрипел на все лады при каждом вдохе и при этом не просыпался. Вместо подушки он подложил под голову руку и широко раскрыл рот, кое-как вытягивая из воздуха кислород. Напялив на босые ноги кеды, она переступила через него. Промокшая и снова высохшая обувь теперь кололась и неудобно сидела, но девочка не стала завязывать шнурки. Ей просто нужно было найти укромное местечко, чтобы сходить в туалет. Пока она прокладывала путь через тела спящих мигрантов, Лоренсо открыл глаза. Когда Ребека переступала через него, он заглянул ей под мешковатую белую футболку и был вознагражден видом нежной коричневой кожи и желтых хлопковых трусов. Пригнув голову, девочка отогнула занавеску и вышла наружу. Не издав ни единого звука, Лоренсо встал и босиком отправился следом.

Он посмотрел на меня, и на его лице по-прежнему отсутствовало какое-либо выражение.

В поисках подходящего места Ребека обогнула пещеру и, оставив позади замшелую мягкость камня, ступила на скудный узловатый подлесок. Повсюду росли карликовые деревья; укрывшись в тени одного из них, девочка присела и стянула хлопковые трусы. Прежде чем увидеть Лоренсо, она услышала его голос: парень ворчал, натыкаясь по дороге на острые колючки растений и мелкие камни. Ребека немедленно подскочила, и на внутренней стороне ее бедра остался тонкий след от мочи. Она натянула на бедра трусы и опустила футболку.

– Можно начинать?

Лоренсо криво улыбнулся – в неуклюжей попытке ее очаровать.

– Конечно, – ответил я.

– Надо было тоже обуться, – сказал он и шагнул к девочке, превозмогая боль. – Похоже, я не такой умный, как ты.

– Все очень просто: разбрызгиваю бензин, подношу горящую спичку, воспламенение, и на этом – конец. Не проходит и пятнадцати минут, как огонь спадает.

Ребека отступила на два шага назад. Подальше от него. Выставив руку, она нащупала ствол розового дерева, который только что увлажнила. Его крона едва доставала ей до макушки. Прядь ее волос зацепилась за ветку.

– И что дальше? – спросил я и закрыл рот, не в состоянии найти следующей подходящей фразы. – Почему ты жжешь сараи?

– Я просто хочу отлить, – сказал Лоренсо. – Как и ты.

– Что, странно?

На нем не было футболки, только боксеры на эластичной резинке. Парень стянул их и вывалил наружу возбужденный член. Ребеке не хотелось его видеть. Взглянув на тропинку позади Лоренсо, девочка поняла, что не сможет вернуться тем же путем, не поравнявшись при этом с его отвратительным пенисом. Когда Ребека отвернулась и присела, на ее глазах уже выступили слезы; зацепившись за дерево, она вырвала из головы прядь волос. Лоренсо наступал быстро – куда быстрее, чем она могла бы предположить с учетом того, что шел он босиком; девочка едва успела сдвинуться с места, как он уже на нее напал: сначала грубо ухватил за запястье, а потом обдал влажным жаром изо рта – по щеке, уху, шее. Ребека сопротивлялась, пыталась размахивать свободной рукой, но Лоренсо схватил и ее тоже; когда оба запястья девочки оказались в тугих тисках его лап, парень навалился на нее всем весом. Придавил к шершавой поверхности скалы, упершись своим твердым отростком ей в живот. По щекам Ребеки бежали слезы, но она чувствовала абсолютное бессилие. Все равно девочка попыталась лягнуть Лоренсо коленом, но поняла, что ноги теперь тоже застыли под тяжестью его тела. Тогда она пустила в ход свое последнее оружие – голову. Ударила его раз, потом еще один, но парень только рассмеялся, сказал, что любит, когда женщины сопротивляются. Ребека боролась и плакала, вырывалась, кусалась, пихалась локтями, силилась заслонить свое тело руками, оттолкнуть Лоренсо в сторону, но при этом – не кричала; она удерживала крик внутри, потому что теперь они находились на территории Соединенных Штатов: если ей повезет, на шум прибегут Давид и Слим, а если нет – миграционная полиция. Когда ей в последний раз везло? У Ребеки занемела голова. Занемела шея. Она отвела глаза, чтобы не видеть кошмара, навалившегося на нее вместе с искаженным в потуге лицом Лоренсо. Она смотрела в безоблачное голубое небо, ожидая, когда случится самое страшное. Ей просто хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

– Не знаю. Ты жжешь. Я не жгу. И между тем и другим есть определенное различие. По мне, чем говорить, странно это или нет, прежде хочется выяснить это различие. Для нас обоих. К тому же ты первый завел об этом разговор.

– Да, это так. Кстати, а у вас есть пластинки Рави Шанкара?

Но ничего не произошло. Совсем ничего. Она почувствовала, как рука Лоренсо спустилась вниз по изгибам ее обездвиженного тела и потянула за ткань трусов, когда раздался еще один голос:

Я ответил, что нет.

– Сволочь, немедленно отойди от нее, пока я не вышиб на хрен твои мозги.

Он некоторое время пребывал в рассеянности.

В одно мгновение насилие вдруг прекратилось. Все напряжение сошло на нет. Беспощадная тяжесть его тела приподнялась, и дрожащая Ребека сползла по скале вниз. Лоренсо отпрянул и стал засовывать в боксеры свое хозяйство.

– Обычно сжигаю один сарай в два месяца, – сказал он и опять щелкнул пальцами. – Мне кажется, такой темп в самый раз. Несомненно, для меня.

– Все путем, – сказал он. – Мы просто хотели немного развлечься. Relájate, hermano[128].

Я неопределенно махнул головой. Темп?

Ребека тряслась и дрожала; выбравшись из тени Лоренсо, она поспешила отойти в сторону – подальше от него. Дрожь колотила ей руки и ноги, едва не выбивая из суставов кости. Она чувствовала вибрацию во всем скелете. Не в силах унять волнение, девочка содрогалась при каждом шаге, боялась, что вот-вот упадет, но в конце концов все-таки добрела до Шакала, который стоял с наведенным на Лоренсо пистолетом. Увидев рядом с ним Соледад, Ребека потянулась к ней со слезами, но сестра вывернулась и шагнула вперед. Глаза ее в безжалостном свете пустыни сверкнули напряженной чернотой. Она смотрела на Лоренсо и его поникшие боксеры. На его высокую, мускулистую фигуру, на едва заметную ухмылку и босые ноги. Он стоял в профиль, опершись одной рукой о поверхность скалы, и на ноге у него темнела татуировка в форме серпа с тремя каплями крови. Под тканью трусов была видна эрекция. Словно приняв решение, Соле потянулась рукой к койоту.

– Значит, ты жжешь свои сараи?

Он обалдело посмотрел на меня.

Шакал никогда не читал академических трудов о посттравматическом поведении человека, но за годы работы в пустыне успел своими глазами повидать сотни его разновидностей. Благодаря своему опыту он вполне бы мог считаться экспертом по данному вопросу. И конечно, он понимал, что не стоило давать Соледад пистолет. Но с другой стороны, к Лоренсо койот не испытывал ничего, кроме презрения. Семнадцать лет он водил людей через пустыню и за это время прекрасно научился различать хорошее и плохое – даже при неоднозначных обстоятельствах. Шакал понимал, что изредка попадаются люди, которые не стоят того, чтобы их спасали. Так что вполне возможно, что все это было не случайно; возможно, койот осознанно выдал поступок Соледад за что-то иное. Когда девочка протянула руку и положила ее на пистолет, Шакал опустил оружие. Сказал себе, что все это – лишь тактическое женское вмешательство, попытка деэскалации конфликта. Когда она обезоружила его, койот даже не пошевелился.

– С чего это я должен жечь свои сараи? И почему вы думаете, что у меня их должно быть много?

А потом все произошло стремительно. Соледад шагнула вперед и навела пистолет на потенциального насильника своей сестры. Carajo! На самом деле ничего подобного Шакал не ожидал. Шагнув следом, он попытался накрыть ладонью вздернутые руки девочки.

– То есть, – уточнил я, – это чужие сараи?

– Соледад.

– Ну да! Конечно! Поэтому… одним словом, это преступление. То же самое, что мы сейчас с вами курим здесь коноплю. Отчетливо выраженное преступление.

Та навела пистолет на него – всего на секунду, но этого вполне хватило, чтобы мужчина замер на месте. Затем девочка снова взяла на прицел Лоренсо, с лица которого исчезла привычная ухмылка. Он поднял руки в воздух.

Я молча сидел, поставив локоть на ручку кресла.

– Эй…

– Это значит, что я без спроса поджигаю чужие сараи. Правда, выбираю такие, от которых не возникло бы большого пожара. Я не собираюсь устраивать пожары, просто хочется сжигать сараи.

Может быть, он собирался сказать: «Прости».

Я кивнул и затушил косяк.

– А если поймают, проблем не возникнет? Во всяком случае, за поджог могут и срок дать.

35

– Не поймают, – беспечно отмахнулся он. – Я обливаю бензином, чиркаю спичкой и сразу же убегаю.

Соледад спустила курок – на глазах у Ребеки, которая все это время наблюдала за сестрой с безразличным выражением лица. Она не дрогнула, не подпрыгнула, не ахнула. Даже не отвернулась. Она бы пристрелила Лоренсо еще раз, а потом еще раз и еще. Она представляла тела офицеров из Синалоа, изрешеченные пулями, представляла мозги Ивана на потолке; она бы стреляла в Лоренсо вечно. И даже не нужно было уходить из пустыни, потому что ничего другого ей в жизни больше не требовалось: только стоять здесь и стрелять – до конца дней. Девочка словно угодила во временной пузырь: пока она держала в руках пистолет, мимо проносились годы. А потом на нее медленно снизошло озарение: она могла бы выпустить пулю в себя и воссоединиться с папи. Вот только возьмут ли ее теперь к нему – в то хорошее место? Соледад окинула взглядом пистолет в своей руке; казалось, будто она наблюдает с огромного расстояния, как та дырка, из которой вылетают пули, медленно поворачивается к ней. Она уже почти заглянула внутрь, как вдруг ее руки накрыла другая пара рук – нежная и сильная – и все вместе они отвели пистолет в сторону. Чуть ослабив хватку, Шакал распутал ее ладони и вынул из них теплый кусок металла.

Затем наслаждаюсь, глядя издалека в бинокль. Не поймают. Потому что полиция не станет суетиться из-за какой-то одной сараюшки.

Когда Соледад наконец подняла глаза и посмотрела на сестру, в лице Ребеки она увидела идеальное отражение собственных чувств. Небытие. Бессмысленность землистой простыни, что билась на горячем пустынном ветру. Ни радости, ни облегчения, ни сожаления, ни отрицания. Сестры взялись за руки и осторожно побрели назад в пещеру, прокладывая путь между камнями и колючими растениями; их глаза были широко распахнуты.

– К тому же никому и в голову не взбредет, что респектабельный молодой человек на иномарке будет заниматься поджогами сараев?

Шакал стоял над телом. Он чувствовал себя виноватым. То был не первый раз, когда он потерял в пустыне одного из своих клиентов. Черт возьми, то был даже не первый раз за сегодня. Но тут он мог предотвратить. Вся ответственность лежала на нем. Койот начертал над трупом крест и обратился к Богу: «Perdóname, Señor»[129].

– Вот именно, – слегка улыбнулся он.

– А она? Тоже знает об этом?

Уходить надо было быстро – на случай, если кто-то поблизости слышал выстрел. Когда Шакал вернулся в пещеру, мигранты уже переодевались в свою сухую, жесткую одежду. Все выглядели подавленными, в особенности два мальчика. Бето встряхнул пустой ингалятор и втянул в грудь пустой воздух; было видно, как с каждым вдохом у него над ключицами проседает кожа. Нагнувшись, он оперся ладонью на колено. Закрыл глаза и попытался глубоко и медленно дышать. Марисоль погладила его по спине.

– Она ничего не знает. О таких вещах я не говорю никому.

– Почему тогда мне рассказал?

– Он сможет идти? – спросил Шакал. – Нам нужно уходить.

Он приподнял левую руку и еле слышно поскреб пальцами по щетине.

Марисоль наклонилась к Бето, прикрыв его рукавом своей блузки; точно так же его могла бы прикрыть занавеской медсестра, будь они в тот момент в клинике неотложной помощи в Тусоне. Мальчик ничего не ответил, но кивнул, не открывая глаз. Марисоль показала койоту большой палец.

– Вы пишете повести. К тому же должны хорошо разбираться в мотивах человеческих поступков. Мне кажется, писатели… одним словом, прежде чем оценивать вещи и поступки, наслаждаются ими в первозданном виде. Потому и рассказал.

– Он в порядке, – сказала она.

Я на некоторое время задумался над его словами. Резонно…

Легкие в груди у Бето трещали, будто хвост гремучей змеи.

– Ты, наверное, имеешь в виду первоклассных писателей? – спросил я.

Сестры машинально оделись и стали собирать свои пожитки. Их лица выглядели безучастными. Марисоль и Николас принялись помогать: они застегнули им рюкзаки, подготовили кеды. Снаружи стояли два молчаливых приятеля – порознь. Слим и Давид помрачнели и стали похожи на восковые фигуры. Зная наверняка, что один из мигрантов погиб, они теперь всерьез рассматривали мысль, которую прежде от себя гнали: что, если их брат и сын, дядя и отец, встретили такой же конец? Или нет. Куда более страшный конец.

Он ухмыльнулся.

Вероятно, из каньона им выбраться все-таки удалось: Рикардин мог опереться на сильную шею своего дяди. Или же они могли соорудить что-то вроде шины, чтобы удобнее было карабкаться с выступа на выступ к вершине ущелья. Может, им повезло, и Рикардин смог пройти милю, превозмогая боль, на своей раздавленной, искореженной ноге. Конечно, за это время они опустошили все водные запасы. Как долго им пришлось идти под жаром пустынного солнца, от которого не убежишь, не спрячешься? Возможно, под конец у них все-таки осталась пара глотков воды. Если они добрались до Рубиновой дороги, пока солнце иссушало их тела, сколько им пришлось просидеть без укрытия в ожидании, пока кто-то их найдет? Сколько может вытерпеть человек, прежде чем умрет от обезвоживания в Соноре? Что происходит, когда ты настолько хочешь пить, что твой организм больше не слушается даже самых основных команд? Продолжай идти, размахивай руками, зови на помощь. Не закрывай глаза. Проснись. Проснись! Заметишь ли ты, если твой напарник упадет рядом в грязь, не в силах сделать больше ни единого шага? Почувствуешь ли, как отказывают твои почки и печень, как иссыхает на костях кожа? Как в черепной коробке закипает мозг? Или, может, ты потеряешь сознание, прежде чем все это случится?

– Может, это выглядит странно. – Он вытянул перед собой руки и сцепил пальцы в замок. – В мире огромное количество сараев, и мне кажется – все они ждут, когда я их сожгу. Будь то одинокий сарай на берегу моря или посреди поля. Попросту говоря, любому сараю достаточно пятнадцати минут, чтобы красиво сгореть. Как будто его и не было в помине. Никто и горевать не станет. Просто – пшик, и сарай исчезает.

Господи, помилуй.

– Так ты сам решаешь, нужен он или нет?

Койот велел всем поторапливаться. Сорвав с гвоздей простыню, он кое-как ее скомкал. Совершенно ясно, что сюда он больше не вернется.

– я ничего не решаю. Просто наблюдаю. Как дождь… Дождь идет. Река переполняется водой. Что-то сносится течением. Дождь что-нибудь решает? Ничего! Я верю в такую вещь, как нравственность. Люди не могут без нее жить. Я думаю, нравственность – это одновременное существование.

– Одновременное существование?

Лидия не жалела Лоренсо. И не расстраивалась, что погиб он от руки Соледад, хотя и знала наверняка: в один прекрасный день этой бедной девочке, которую она успела полюбить, придется столкнуться с эмоциональными последствиями своего поступка. Волновало Лидию лишь собственное душевное благополучие; глядя на Луку, в меру опечаленного произошедшим, она боялась, что у нее самой внутри что-то надломилось, и теперь даже внезапная и жестокая смерть не способна произвести в ней должного потрясения. Страх этот напоминал синяк, который она придавливала пальцем, чтобы понять, болит или нет. Обе пятки сына были теперь заклеены пластырем, сверху – чистые носки и плотно зашнурованные ботинки; он держал за руку Ребеку. Между этими двумя существовала какая-то магия, которая накрывала их волной и образовывала защитное поле. Присутствие Луки оживляло Ребеку, стирало с ее лица безразличие и возвращало щекам немного цвета. Взамен она отдавала энергию, которая успокаивала мальчика и напоминала ему, кто он такой на самом деле.