– Я уже к этому привык.

– Да кто вы такая! Вы не имеете права, понятно?! – и вышла из кабинета, хлопнув дверью.

Еве хотелось воспользоваться случаем и выпытать у него кое-какие подробности относительно Бауэрс, но она справилась с искушением, не желая побуждать новичка стучать на своего инструктора.

* * *

– Тогда все в порядке. Возвращайтесь в свой участок и пишите рапорт. Если наткнетесь на что-нибудь, что, по-вашему, может иметь отношение к этому делу, свяжитесь со мной или с Пибоди.

Февраль двухтысячного Ли запомнила хорошо. Особенно в память почему-то врезался репортаж по телевизору о том, как защитники животных в штате Орегон отлавливали оленей и покрывали их рога светоотражающей краской, чтобы снизить количество аварий на дорогах. Особенно впечатляюще все это выглядело на видео – светящиеся в ночи рога, словно летящие сами по себе, как призраки, в темноте леса. Еще в том же году в Северную Каролину пришли аномальные холода, и в национальном парке из-за заморозков аллигаторы вмерзли в лед. Новость об этом попала в прессу, и в Шаллотт потянулись люди с камерами. Ли тоже решила сходить – из чистого любопытства, в последний раз такое случалось лет десять назад или больше. Приехавших репортеров развлекала мама. Она была в смешной красной шапке с помпоном и ярко-зеленом пуховике с логотипом парка – буквами SRSP, стилизованными под аллигатора, первая S – это хвост, а P – удлиненная морда. На глазах – очки-авиаторы с зеркальными линзами.

Ева направилась в свой кабинет, приказав Пибоди перенести на диск запись допроса.

Аллигаторов она называла «наши мальчики» и говорила о них с какой-то особенной материнской теплотой, словно заводчица о своих золотистых ретриверах. Ли все ждала, что она начнет называть их «хорошими мальчиками».

– И раздобудь перечень известных наркоторговцев это­го района, – добавила она. – Мы не можем полностью исключить связь с наркотиками, хотя я не представляю себе наркодилера, уничтожающего своих клиентов, удаляя им хирургическим способом жизненно важные органы. Впрочем, случались и более странные вещи, я уже ничему не удивляюсь. Кстати, сектами тоже нужно заняться.

– Наши мальчики не умеют регулировать температуру тела, – говорила мать. – Когда температура в реке начинает падать, их кровь густеет, и они чувствуют, что ноль уже близко, и тогда плывут к поверхности и застывают вот так, – она указала на одного из аллигаторов, – вытащив нос из воды, чтобы не задохнуться, когда реку схватит лед.

– Я могу связаться с Исидой, – предложила Пибоди, вспоминая дело, которым они занимались некоторое вре­мя назад. – Возможно, она знает, существуют ли сатанин­ские культы с подобными ритуалами.

Ева кивнула и шагнула вместе с Пибоди в лифт.

– Значит, для них это не опасно? – спросил репортер.

– Да, свяжись с ней. Нужно проверить и эту версию.

– Ну, как сказать. В этом сезоне температура сильно ниже, чем обычно. Но нет, это не смертельно. Любые другие крокодилы, скажем нильские, заболели и умерли бы, а нашим мальчикам мороз побоку. Смотрите, ноздри шевелятся. Глаза сложно рассмотреть, лед мутный, но они тоже двигаются.

По коридору сновали копы, здание наполняли гуд го­лосов и топот ног. Это был привычный для Евы ритм жизни. Она посмотрела на часы, с удивлением обнаружив, что всего лишь начало десятого. День только начался, а она находилась на дежурстве уже четыре часа.

Стоя там, на берегу, слушая рассказы матери и глядя на торчащие изо льда морды аллигаторов, Ли почему-то вновь вспомнила о Гарине и тут же – о той худощавой старухе из кабинета доктора Брауна. Она вернулась домой – к тому времени мать уже провела интернет – и вбила в поисковик имя «Марта Шульц». Первые две ссылки вели на сайты психологической помощи.

Идя рядом с Пибоди по коридору, Ева продолжала от­давать распоряжения:

«Марта Шульц, клинический психолог, специалист по деструктивным культам. Автор нескольких книг о методах терапии ПТСР и посткультовых травм. В 1980 году основала «дом Тесея», реабилитационный центр помощи жертвам культов. Адрес: Чапел-Хилл, улица Хорн-Лейк, дом 9».

– Нужно также постараться произвести точную идентификацию жертвы. У нас есть отпечатки и данные анали­зов. Если Моррис уже сделал вскрытие, то сможет назвать по крайней мере приблизительный возраст.

* * *

– Сейчас этим займусь.

Пибоди свернула налево, в сторону камер предвари­тельного заключения, а Ева направилась в свой кабинет. Он был небольшим, с единственным узким окном, пропускавшим слишком мало света и слишком много шума. Зато ее любимая кофеварка работала безукоризненно.

У дома девять на улице Хорн-Лейк была своя непростая история. 17 августа 1969 года на Чапел-Хилл обрушился ураган Камилла. Ветер был такой силы, что вырывал с корнями деревья и поднимал в воздух автомобили. Одна из яхт, пришвартованных в гавани озера Джордан, была подброшена волной и взлетела в воздух так, словно ей выстрелили из катапульты, и приземлилась на крышу дома. Зрелище, надо сказать, было впечатляющее: белое парусное судно, носом проткнувшее покатую крышу двухэтажного коттеджа в викторианском стиле – это было похоже скорее на инсталляцию, работу современного художника, чем на последствия катастрофы. Хозяином коттеджа был Уилбур Патридж, стареющий, одинокий, разведенный торговец подержанными автомобилями. Яхта пробила кровлю прямо над его спальней, и, будь ее нос длиннее на семь сантиметров, она бы вонзилась ему прямо в грудь. Патридж увидел в этом знак свыше, он не стал ремонтировать дом, наоборот, вызвал монтажников, которые закрепили судно и как бы сшили его с домом, превратили в часть крыши и фасада. Владелец яхты так и не объявился, и в этом Патридж тоже увидел знамение – яхта, решил он, принадлежала самому Господу Богу. Он бросил работу и обрел веру, отрекся от старого имени и выбрал новое – Авраам, и теперь ходил по улицам в черном пальто и проповедовал, рассказывал прохожим, что упавшая на его дом яхта была на самом деле воплощением божественного указующего перста, знаком избранности; и что ураган Камилла был не просто атмосферным явлением, нет – это было предупреждение, репетиция Второго Всемирного Потопа; и только он, Авраам, теперь должен, подобно Ною, построить новый ковчег и спасти избранных. Он был красноречив и быстро собрал вокруг себя паству; люди охотно слушали яркие, полные экзальтации речи бывшего торговца подержанными автомобилями, живущего в доме с торчащей из крыши яхтой. И очень скоро адепты Авраама уже ходили по улицам Чапел-Хилла и собирали деньги на строительство нового Ковчега и призывали соседей примкнуть к их новой истинной религии, ибо ВВП (Второй Всемирный Потоп) неизбежен и пощадит лишь истинно верующих. История гласит, что Уилбур-Авраам действительно начал строительство Ковчега – группа специально нанятых инженеров занялась возведением корабля прямо на заднем дворе дома под открытым небом. И чтобы мотивировать адептов активнее продавать все, что у них есть, и нести ему деньги, вкладывать в строительство, пророк Авраам объявил дату Потопа – 17 августа 1973 года. Когда за неделю до срока стало очевидно, что Ковчег не готов – рабочие особо не торопились и успели построить лишь часть корпуса будущего судна, – пророк вышел к людям и сообщил, что господь передумал и по техническим причинам перенес ВВП еще на год, специально ради них, чтобы дать им шанс достроить Ковчег и спастись. Обрадованные божественной отсрочкой адепты стали еще активнее продавать свое имущество, хотя и продавать-то было уже особо нечего, но они старались – брали кредиты в банках, вытряхивали последние деньги из матрасов и свиней-копилок, распродавали одежду и книги – и всё, абсолютно всё, каждую монету несли пророку. Прошел год, и приблизился новый дедлайн, а Ковчег все еще был не готов, тогда пророк Авраам опять вышел к послушникам и объявил, что неправильно все посчитал: на самом деле христианское летоисчисление – это ересь, господь живет совсем по другому календарю, а это значит, что у них есть еще целый год, нужно только немножечко потерпеть, совсем чуть-чуть, и принести еще денег, и тогда мы точно-точно сможем достроить Ковчег и спастись. И неохотно, но люди снова поверили – пути назад все равно не было; они фактически сами загнали себя в ловушку – продали все, что у них было, порвали связи с внешним миром и целыми днями только и делали что молились, готовились к Потопу и собирали деньги на Ковчег.

Ева налила себе чашку кофе и с удовольствием вдохну­ла крепкий аромат напитка. Потом она села за стол и по­звонила Моррису.

– Я знаю, что он производит вскрытие, – сказала она ассистенту, заявившему, что Моррис занят, – Но у меня есть для него информация относительно трупа. Так что соедините меня с ним.

Авраам, надо сказать, был не только красноречив, но и жаден до внимания публики; это его и погубило. Однажды он узнал, что журналистка местной газеты пишет о нем статью, и пригласил ее к себе, предложил сделать с ним интервью, чтобы самостоятельно рассказать «всю правду» – ему нравилось представлять свое фото на первой полосе, и он был уверен, что статья поможет ему укрепить свой статус пророка и привлечь еще больше адептов; он не учел одного – Кэтрин Сливер, репортер газеты «Телеграф», всегда очень тщательно готовилась к интервью и никогда не играла по правилам гостя; поэтому на встречу с пророком она пришла в компании его бывшей жены, Пэгги. Внезапное появление бывшей стало для пророка Авраама неприятным сюрпризом, он был ужасно раздражен, ерзал в кресле и не стеснялся в выражениях, и в итоге наговорил такого, что через неделю после выхода статьи на него завели сразу несколько дел, в том числе по статье «мошенничество» – фактически он оговорил сам себя. И когда спустя еще пару дней к дому на Хорн-Лейк подъехала полицейская машина и из нее вышли двое патрульных, чтобы препроводить болтливого пророка в участок для дачи показаний, адепты Авраама открыли по ним стрельбу. Сектанты окопались в доме, превратили его в настоящую крепость, заколотили окна и заблокировали все входы и несколько суток держали круговую оборону. Полицейские вели ответный огонь, и спустя пару дней фасад дома на Хорн-Лейк был весь изуродован отверстиями от пуль. На четвертый день сектанты перестали стрелять, и стало ясно, что у них кончаются боеприпасы. Когда на улице появились военные грузовики и бронированный автобус с бойцами штурмового отряда SWAT, пророк Авраам понял, что это конец, и призвал адептов покинуть грешный мир вместе с ним – покончить с собой.

Ева откинулась на спинку стула, потягивая кофе и по­стукивая пальцами по чашке.

Наконец в трубке раздался голос Морриса:

Ли прочитала эту историю в архиве, в газетной статье за 1976 год, и долго не могла поверить, что это не вымысел; люди действительно поверили во Второй Всемирный Потоп, продали все свое имущество и отдали деньги бывшему торговцу подержанными автомобилями и окопались в доме с яхтой на крыше и расстреляли полицейских; и даже когда их пророк приказал им покончить с жизнью – все подчинились, никто не усомнился в его словах.

– Вы ведь знаете, Даллас, как я ненавижу, если меня прерывают, когда я копаюсь в чьих-то внутренностях!

– У меня есть свидетель, который видел на месте пре­ступления двух человек. Они приехали в большом блестя­щем автомобиле и были хорошо одеты. Один нес черный чемоданчик, а другой – белый, в котором – я цитирую – «что-то хлюпало». Это вам о чем-то говорит?

Когда Ли впервые увидела дом своими глазами, у нее перехватило дыхание – из крыши до сих пор торчала корма настоящей яхты. За годы эта яхта пережила четыре символические трансформации – сперва была просто судном, стояла у пристани, затем после урагана стала объектом веры, и потом превратилась в мемориал, хранящий в себе память о жертвах культа, а теперь – дом стал центром психологической помощи.

– Кое о чем. – Ева догадалась, что Моррис нахмурил­ся. – Ваш свидетель видел, что произошло?

Когда в 1976 году случилось массовое самоубийство, пророк Авраам выжил – сам он не последовал за своими бедными адептами, но попытался спрятаться – залез под кровать и затаился, надеясь, видимо, что полицейские и судмедэксперты слишком ленивы и не будут проверять очевидные места. Он ошибался – полицейские обнаружили его довольно быстро, выкурили из-под кровати и проволокли к выходу прямо за ноги, пока он плакал, умолял о пощаде и цеплялся за ножки стульев и балясины. Так он попал под суд и угодил в тюрьму пожизненно. Всю его собственность конфисковали, и пару лет, пока шел процесс, дом был оцеплен и числился в деле как место преступления и вещественное доказательство одновременно. Суд освещали местные каналы и газеты, и пророк Авраам, он же Уилбур Патрик Патридж, бывший торговец подержанными автомобилями, пережил новый виток славы; его история – безумная и странная, – попав на первые полосы, привлекла целую армию безумных и странных людей со всей Америки, которые стали съезжаться к уже ставшему культовым дому на улице Хорн-Лейк. Местные жители, естественно, были ужасно недовольны тем, что их район превратился в магнит для сумасшедших. Начались митинги и акции протеста, активисты ходили по квартирам и собирали подписи под петицией с требованием снести, уничтожить проклятый дом – избавиться от памяти о нем и жить дальше.

– Нет, он был пьян и почти все проспал, а когда про­снулся, они уже уехали. Но он заглянул в жилище убитого и обнаружил труп. Может, этот хлюпающий чемоданчик быть тем, что я предполагаю?

– Да, это вполне может оказаться тарой для изъятых органов. Работали аккуратно и профессионально, Даллас. Первоклассное удаление важнейшего органа. Убитому да­ли солидную дозу анестезии, и он ничего не почувствовал. Но, судя по тому, что в нем осталось, его сердце не стоило почти ничего. Печень сморщена, почки тоже, легкие черны как уголь. Он явно был не из тех, кто регулярно про­ходит медосмотр. Его тело – мешок болезней. Самое большее через полгода он бы умер естественной смертью.

В процессе участвовала и Марта Шульц – она консультировала юристов и замгенпрокурора, помогала составить психологический портрет подсудимого и даже выступила на одном из заседаний, пыталась объяснить присяжным, как так вышло, что этот опухший, потный, разведенный торговец подержанными автомобилями умудрился подчинить себе целую группу взрослых, разумных людей, заставил их порвать все социальные связи, продать все имущество и в конце концов покончить с собой. Это было не первое ее дело; к тому времени Марта уже несколько раз выступала экспертом на судах и еще чаще помогала полицейским в делах, связанных с культами или НРД – новыми религиозными движениями. Еще в 72 году она защитила докторскую, почти целиком посвященную «Семье» Чарльза Мэнсона, и тогда еще даже подумать не могла, что станет самым известным в штате экспертом по сектам; заканчивая монографию, она и не подозревала, насколько все плохо – до 1969 года, до дела Мэнсона, религиозные культы в академических кругах не считались чем-то особенно важным и достойным исследования; в 1967 году Марта училась на отделении клинической психологии и просто ради любопытства решила изучить вопросы психологического насилия на религиозной почве. Ее научному руководителю тема не казалась особенно перспективной, но он махнул рукой, да, мол, делай что хочешь, и Марта занялась исследованием – к ее удивлению, материала оказалось гораздо больше, чем можно было представить. Затем случился Мэнсон, и совершенно неожиданно работой Марты заинтересовались не только коллеги, но и правоохранительные органы. Ходили слухи, что в 1970 году ей звонил сам Винсент Буглиози, чтобы проконсультироваться насчет «Семьи», и после этого случая ее имя стало довольно известно в юридических и судебных кругах; все прокуроры и судьи знали, кого звать в случае, если на скамье подсудимых окажется очередной самопровозглашенный Иисус или Ной.

– Значит, они изъяли негодное сердце, – пробормо­тала Ева. – Может быть, они рассчитывали выдать его за качественное?

За семь лет Марта провела сотни консультаций, составила психологические портреты десятков лидеров культов и помогла довести до конца бессчетное количество судебных процессов, но именно дело Патриджа стало для нее поворотным. Именно там, на одном из заседаний, она поняла, что ей это неинтересно, что, помогая посадить очередного социопата с комплексом бога, она не чувствует ничего, кроме усталости и брезгливости; эта работа отнимала слишком много внутренних ресурсов и совсем ничего не давала взамен. Когда коллеги поздравляли Марту с очередным отправленным за решетку горе-пророком, она не могла заставить себя даже улыбнуться в ответ. Но однажды перед заседанием по делу Патриджа она услышала разговор замгенпрокурора с помощником – они обсуждали тот самый дом с торчащей из крыши яхтой, который за последние месяцы, по выражению замгенпрокурора, «стал настоящей занозой в заднице у городских властей»; никто не знал, что с ним делать – к нему каждый день приходили люди: одни оставляли цветы и свечи в память о жертвах, других притягивала аура сенсации и массовой резни; хозяева соседних домов были страшно недовольны и требовали снести дом, но власти не могли этого сделать по юридическим причинам – дом числился местом преступления и вещественным доказательством во все еще не закрытом деле. Марта сидела рядом на лавочке и попросила у замгенпрокурора папку с фотографиями, увидела дом и тут же подумала: «Надо его купить», – и сама удивилась тому, что эта мысль вообще пришла ей в голову.

– Сколько он стоит? – спросила она.

– Если оно выглядело так же, как все остальное, то им не удалось бы провести даже студента-медика с первого курса.

– Кто? – замгенпрокурора посмотрел на нее.

– И все же оно им понадобилось. Такую серьезную работу не проделывают только для того, чтобы прикон­чить какого-то бомжа.

В голове у нее мелькали всевозможные версии – месть, сатанинский культ, махинации на черном рынке, нако­нец, просто развлечение…

– Дом, – она показала фото.

– Вы сказали, это была первоклассная операция. Сколько хирургов в городе способны ее провести?

– Какая разница? – засмеялся он. – Не думаю, что кто-то захочет купить эту хреновину. Мало того, что в крыше дыра, там еще и паркет от пятен крови не отмыть.

– Я работаю с мертвецами, – усмехнулся Моррис. – Врачи, специализирующиеся на живых, вращаются в иных кругах. Насколько мне известно, самая фешенебель­ная больница в Нью-Йорке – Центр Дрейка. Я бы начал с него.

– Спасибо, Моррис. Я займусь вашим рапортом, как только получу его.

– Я хочу.

– Тогда позвольте мне вернуться к моим внутреннос­тям. – И он положил трубку.

– Что?

Ева обернулась к своему компьютеру, издававшему по­дозрительное жужжание, о котором она уже дважды до­кладывала в ремонтное бюро, и склонилась к нему с угрожающим видом.

– Я хочу его купить.

– Ну-ка, ты, мешок с дерьмом, быстро отыщи сведе­ния о Медцентре Дрейка в Нью-Йорке!

Компьютер разразился икотой, а экран осветился ре­жущим глаза красным цветом, на фоне которого возникла надпись:

В тот день она вряд ли смогла бы объяснить, зачем он ей нужен – это было даже не решение, а что-то другое – предчувствие. Замгенпрокурора с помощником смотрели на нее как на блаженную, думали – шутит. Но ей и правда казалось, что будет неправильно – уничтожать место, в котором произошло что-то настолько страшное. Она решила сохранить дом и придать ему смысл; и – если получится – придать смысл себе, своей жизни. Она окончательно поняла, что больше не хочет изучать лидеров религиозных культов, во всяком случае – напрямую; не хочет разговаривать с ними, копаться в их головах, составлять их профили, вообще хоть как-то соприкасаться с ними – все они были так банальны и так похожи, что уже давно сливались в ее мыслях в один размытый и скользкий образ. Гораздо больше ее беспокоили жертвы, выжившие или их родственники, те самые люди, которые на заседаниях обычно сидели, стыдливо опустив головы, боялись поднять взгляд, сломленные, разбитые, замученные; она давно наблюдала за ними и стала замечать у них признаки посттравматического расстройства. Однажды она попыталась найти в университетской библиотеке какие-то исследования о психологической помощи людям, пострадавшим от НРД. Нашла целую стопку работ о ПТСР у бывших военных, ветеранов Вьетнама, но жертвами культов, кажется, никто особо не занимался, их словно бы никто и не считал жертвами. Марта подумала, что это ее шанс, что все ее знания, весь ее многолетний опыт принесут гораздо больше пользы, если их направить на этих людей – на тех, кому не повезло; на тех, кто, возможно, даже не отдает себе отчета в том, как сильно его покалечила жизнь рядом с самозваным пророком.

«Внутреннее повреждение. Голубой экран недоступен. Продолжать поиски?»

И так, когда в январе 1978 года суд огласил приговор Уилбуру Патриджу и дело было закрыто, Марта Шульц выкупила дом – это было несложно, его продавали за копейки на аукционе; замгенпрокурора был прав, никто особо не горел желанием заселиться в дом с такой ужасной историей. Но Марта думала иначе – в тот год она и основала фонд «Дом Тесея».

– Как же я тебя ненавижу! – Ева постаралась приспо­собиться к неудобному освещению. – Черт с тобой, про­должай.

* * *

Местные, надо сказать, давно привыкли к дому с торчащей из крыши яхтой, его тяжелая история уже никого особо не трогала – ну, было и было; со временем тревожная аура дома ослабла, он больше не ассоциировался с бойней, последние почти тридцать лет в нем располагался центр реабилитации, и теперь он словно бы покрылся налетом повседневности, местные перестали замечать его, их взгляды скользили по фасаду, но не задерживались на нем; между собой соседи называли его просто «Новый дом» или «дом Тесея» – хотя если остановить прохожего и спросить, почему именно «новый» и при чем тут Тесей, он вряд ли сможет вспомнить, скорее всего, пожмет плечами и скажет: «Ну, просто так повелось».

«Медицинский центр Дрейка находится в Нью-Йорке на Второй авеню. Основан в 1975 году, назван в честь Уол­тера С. Дрейка, открывшего противораковую вакцину. Это частное учреждение, которое включает больницу, поликлиники, учебные заведения и исследовательские ла­боратории. Американская медицинская ассоциация отно­сит Центр Дрейка к категории А».

Ли долго не решалась подойти к дому, стояла чуть поодаль, через дорогу, разглядывала окна – со стороны, наверно, выглядела как сталкерша. Затем переборола себя, перешла улицу, взошла по ступенькам и нажала на звонок. Дверь открыла молодая девушка с роскошным афро; прищурилась, разглядывала Ли, словно пыталась вспомнить, где могла видеть ее раньше. Ли сказала, что хочет поговорить с Мартой, и девушка, не говоря ни слова, жестом показала «иди за мной». И следуя за девушкой по коридору, Ли не могла отвести взгляда от ее пружинистой и идеально симметричной прически и боролась с соблазном протянуть руку и потрогать волосы.

Ева дала команду вывести на экран список членов правления всех отделов. Жужжание усилилось, и экран начал мерцать. Наконец на нем появилась надпись:

«Пожалуйста, повторите команду».

Марта Шульц сразу узнала Ли и, казалось, совершенно не удивилась. Ли присела на стул и хотела что-то сказать, но вместо слов произнесла лишь невнятное «эммммм» – она снова столкнулась с этим странным внутренним блоком: всякий раз, когда она думала о Гарине, у нее начинались проблемы с формулированием мыслей; было устойчивое ощущение, будто подсознание сопротивляется, не подпускает ее к воспоминаниям о годе, проведенном в Миссурийском университете.

– Все хорошо? – Марта Шульц подняла бровь.

– Я намерена съесть на ланч эти задницы из бюро ре­монта! – пробормотала Ева, но команду повторила.

– Я почитала о вас, – сказала Ли. – И хотела узнать: почему?

– Почему что?

Вскоре на экране появились строчки: «Правление Центра Дрейка: Колин Кэгни, Люсиль Мендес, Тиа Во, Майкл Уэйверли, Шарлотта Мира…»

– Почему вы пришли тогда? Доктор Браун позвал вас поговорить со мной. Почему именно вас?

– Надо же, доктор Мира, – пробормотала Ева.

– Я полагаю, если ты здесь, ты уже знаешь ответ.

Доктор Мира была одним из лучших судебно-меди­цинских экспертов в городе, сотрудничала с нью-йорк­ской полицией и службой безопасности. Она также была ее приятельницей.

– Да, но я никогда не была в секте.

– Хорошо. Тогда расскажи мне про Юрия Гарина.

Ева задумчиво постукивала по столу пальцами, читая имена руководящего состава учебных отделов. Одно или два показались ей знакомыми, но это ощущение резко уси­лилось, когда компьютер перешел к правлению научно-исследовательской секции.

От одного его имени по спине Ли пробежал мороз.

– Ты сейчас задержала дыхание. Ты всегда задерживаешь дыхание, когда я произношу его имя.

«Карлотта Земуэй, Рорк…»

– Это неправда.

– Юрий Гарин, – она помолчала и повторила, – Юрий Гарин, – затем снова пауза и опять: – Юрий Гарин.

– Стоп! – Ева нажала на кнопку и стиснула кулаки. – Рорк? Черт возьми, неужели он не в состоянии держаться в стороне хоть от чего-нибудь?!

Ли стиснула зубы.

Дав компьютеру команду распечатать список, Ева под­нялась, и в этот момент на экране появилась надпись:

– Хватит.

«Внутреннее повреждение. Невозможно выполнить команду».

– Юрий Гарин.

– Пожалуйста, хватит. Хорошо. Вы правы. Вы можете мне помочь?

* * *

Едва сдерживаясь, чтобы не завизжать, Ева выскочила из кабинета.

Первые полгода Ли казалось, что сеансы терапии не дают никаких результатов и она зря теряет время. Марта Шульц учила ее, что прошлое – это сложнее, чем «было»/«не было»; прошлое – это ресурс, который нужно учиться не только добывать, но и хранить. С хранением были сложности – копаясь в самой себе, Ли обнаружила, что ее память за последние два года состоит в основном из пустот и – если искать какой-то подходящий образ – напоминает книгу, из которой вырвали каждую третью страницу. И в этом была главная проблема – во время сеансов ей приходилось непросто; нужно было не только вспоминать лица, эмоции и диалоги, но и как бы реконструировать их, заполнять провалы, восстанавливать связи между репликами. Эта мысленная реконструкция была чем-то похожа на работу реставратора, который восстанавливает поврежденный, порванный вандалом холст; или эксперта-криминалиста, который по брызгам крови на стенах, расположению тел и гильз на полу пытается вычислить убийцу. Иногда, закрывая глаза и пытаясь вспомнить тот или иной день, Ли жаловалась Марте, что картинка начинает плыть, а звук пропадает – люди, предметы, образы – все изломано так, словно кто-то в ее голове заметает следы, сопротивляется, не дает ей заглянуть в себя.

Промчавшись мимо тесных комнаток размером с ка­бины для просушки, где сидели младшие чины и ассис­тенты, она распахнула одну из дверей.

Терапия долго не давала ощутимых результатов, – иногда Ли и вовсе казалось, что она застряла и все ее попытки вспомнить и заново прожить Миссури тщетны, и тем не менее спустя примерно год после начала сеансов она поняла – кое-что изменилось: Гарин уже не казался ей таким всемогущим, он больше не пугал и не восхищал ее, при мысли о нем она не возбуждалась, как раньше, ее не охватывал священный трепет, наоборот, – теперь ей было странно вспоминать о нем, теперь хотелось только одного – понять, почему он до сих пор занимает в ее голове так много места. И каждое новое восстановленное воспоминание поражало ее. Теперь, когда она вслух проговаривала все, что он с ней делал, ей было очевидно – это ненормально, он не имел на это права.

– Пибоди, я должна ненадолго отлучиться.

– Мне пойти с тобой?

Она все чаще вспоминала случаи, когда он срывался и кричал на нее; у него бывали «сумрачные дни» – он становился груб и раздражителен, мог повысить голос или схватить за плечо, а то и за горло, оставить синяк; как метеочувствительные люди зависят от погоды, так Ли была зависима от его настроения. Когда он злился, она терялась, потому что совершенно не могла понять, чем провинилась, и уже автоматически начинала просить прощения – и это работало: Гарину нравилось, когда люди унижались и заискивали перед ним. Особенно Ли. Он любил утешать ее, а потом просил сделать для него «кое-что», чаще всего какую-нибудь «мелочь», просто чтобы доказать свою преданность, – приготовить ужин, сходить в магазин, раздеться. И она делала все – готовила, ходила, раздевалась. И всякий раз, соглашаясь сделать «кое-что», она чувствовала одновременно и восторг – он любит ее, она ему нужна, – и тошноту: она знала, что скоро период любви закончится и наступят «сумрачные дни» – они всегда наступали, – и он снова начнет кричать и срываться. И вспоминая эти дни, она даже самой себе не могла ответить – зачем терпела, почему позволяла так с собой обращаться.

– Нет, оставайся здесь и продолжай. Меня не будет не более пары часов. Когда закончишь, найди молоток.

Сеансы терапии с Мартой Шульц дали ей многое: она не излечилась, нет, иногда ее накрывали панические атаки, но теперь она была к ним готова, теперь она знала, что происходит, умела слушать себя.

Пибоди оторвалась от своей электронной записной книжки и, нахмурившись, посмотрела на Еву.

– Молоток?

Помимо прочего она вспомнила и работу над докторской. До нее дошло, что за полтора года в Колумбии она почти не продвинулась в своих исследованиях, что было странно, учитывая насаждаемый Гариным культ труда – он очень внимательно следил, чтобы его студенты работали 24/7, жертвуя сном и личной жизнью. И тем не менее все они, включая Ли, вечно отставали от графика. Лишь спустя годы, распутывая узлы памяти, заново проживая те дни, Ли поняла – на самом деле большую часть времени она и прочие phd-студенты работали не над своими исследованиями: они работали на Гарина. Ли с удивлением обнаружила, что, в сущности, все два с половиной семестра по сути выполняла роль его секретарши. Он пользовался властью аккуратно – сначала просил «помочь по мелочи», найти пару статей на заданную тему, расшифровать или перевести что-нибудь. «Это займет совсем немного времени, но ты меня очень выручишь, у меня совсем завал», – говорил он. Затем, когда она приносила ему необходимые статьи, расшифровки и переводы, он хвалил ее за оперативность и далее, «если несложно», просил еще о чем-нибудь. Ей было несложно, через полгода жизни под его влиянием она вообще уже плохо отличала сложное от несложного, свое от чужого, и его похвала была для нее высшей наградой. В этих просьбах на первый взгляд не было ничего преступного, – любой профессор иногда просит студента об услуге, обычная практика, – проблема в том, что Гарин просил постоянно, систематически, и отказать ему было невозможно – все знали, что отказ повлечет за собой наказание.

– Да. Большой и тяжелый. Потом пойди с ним в мой кабинет и разбей этот чертов компьютер на мелкие кусочки!

На одном из сеансов Марта посоветовала Ли сходить на курсы коллективной терапии, еженедельные собрания гостей (Марта не любила слово «пациенты») дома Тесея и всех желающих рассказать свою историю.

Будучи разумной женщиной, Пибоди откашлялась, чтобы скрыть усмешку.

– Это как? – спросила Ли.

– В качестве альтернативы этому приказу, лейтенант, я могла бы вызвать ремонтную группу.

– Ну как, несколько человек сидят кругом и делятся опытом и переживаниями.

– Отлично! Вызывай и скажи им, что при первой возможности я спущусь к ним в бюро и поубиваю всех. А потом буду пинать их трупы ногами и плясать на них с радостным пением. Никакой суд не признает меня винов­ной.

Ли эта идея не понравилась – собираться группами и рассказывать незнакомцам о своем прошлом; одно дело терапевт и совсем другое – люди с улицы. Кроме того, ее тревога была вызвана еще и тем, что она постепенно вспоминала все больше особенностей гаринского «преподавания» в Миссури. Помимо концертов перкуссионной музыки братьев Волковых, он практиковал еще один ритуал – собирал всех студентов вместе и для укрепления духа товарищества устраивал так называемые «сеансы доверия»: каждый студент по очереди брал слово и рассказывал о себе что-то личное – полученную на этих «сеансах доверия» информацию Гарин затем использовал, чтобы манипулировать ими. «Сеансы» обычно заканчивались тем, что кто-то из них начинал рыдать и все они обнимались и ощущали невероятное единство и благодарность. Все, кроме Адама. Он в их «команде» был кем-то вроде козла отпущения. Они вечно смеялись над ним – иногда прямо в лицо, и Гарин поощрял эту жестокость. Ли хорошо помнила звериный восторг, который охватывал ее, когда они насмехались над Адамом, и еще – облегчение от того, что смеются не над ней, что она – не Адам.

Мысль о Еве, поющей и танцующей где бы то ни было, заставила Пибоди закусить губы.

Поэтому, когда Марта предложила ей посетить курс коллективной терапии, Ли напряглась и призналась, что не хотела бы участвовать ни в чем подобном, потому что это о-о-о-о-очень похоже на то, что с ней делали в Колумбии.

– Я сообщу, что ты недовольна их работой.

– Я понимаю, но это не одно и то же, – сказала Марта. – От тебя ничего не требуется, просто сходи и послушай людей. Есть встречи анонимных алкоголиков, есть – анонимных наркоманов. А эти встречи у нас – то же самое, только для тех, кто пережил культовый опыт. Попроси Джун, она поможет.

– Хорошо, Пибоди. – Повернувшись, Ева надела курт­ку и вышла на улицу.

Джун звали ту самую девушку с афро. Она была настолько немногословна, что некоторые гости дома Тесея считали ее немой. Чаще всего она сидела в общем зале – так называли самую большую комнату на первом этаже с панорамным окном с видом на задний двор, – расположившись в кресле, перекинув одну ногу через подлокотник, покачивая тапочкой, с огромным томом энциклопедии Британники в руках. На первых порах Ли – как и все гости дома – была уверена, что это просто поза – кто в здравом уме будет часами сидеть в кресле и читать энциклопедию? – но поменяла мнение о Джун, когда увидела, как быстро и легко та находит и сортирует необходимые папки в картотечных шкафчиках. У Джун была феноменальная память, и в доме она собирала данные для диссертации, а еще, чтобы быть полезной, вела встречи взаимопомощи.



Именно там, на одной из первых встреч, Джун рассказала свою историю:

Для нее было бы логичнее сначала разыскать Миру. Как врач-психиатр и криминалист, она была бы ценным ис­точником в этом деле. Но Ева поехала к мерцающему ог­нями небоскребу, служившему нью-йоркской штаб-квар­тирой Рорка. Существовали и другие штаб-квартиры в других городах; Ева знала, что ее муж одновременно за­пускает свои пальцы во многие пироги, и бизнес, которым он занимается, – весьма денежный, запутанный, а одно время был довольно сомнительным. Она считала неиз­бежным, что имя Рорка будет всплывать в связи со многи­ми ее делами. Но это ей не нравилось. Заехав в много­этажный гараж, Ева направила свой автомобиль в специ­альное отделение, которое Рорк отвел для нее. Когда она впервые побывала здесь менее года тому назад, у нее еще не было таких привилегий. Тогда она оставила машину на улице, вошла в главный вестибюль с выложенным плитка­ми полом, вазами с цветами и мерцающими экранами и была препровождена в кабинет Рорка, дабы допросить его по делу об убийстве.

Теперь же ее голос и отпечатки ладоней были запро­граммированы в системе безопасности индивидуального лифта. Компьютерный голос приветствовал Еву, назвав по имени, и сообщил, что Рорка информируют о ее визите.

Сунув руки в карманы, Ева мерила шагами кабину лифта, поднимающегося на верхний этаж. Она думала о том, что Рорк в данный момент, очевидно, ведет сложные переговоры о покупке какого-нибудь острова среднего размера или обанкротившейся страны. Ну что ж, ему при­дется отложить получение очередного миллиона до того, как она получит ответы на кое-какие вопросы.

– Это было в 95-м, – начала она, когда все собрались и расселись на стульях, – я училась Чапел-Хилле, в аспирантуре, писала работу о психологическом насилии, и сейчас вы поймете, насколько это иронично. Научный руководитель предложил мне, – она сделала кавычки пальцами, – «поработать в поле» и изучить структуру и методы вербовки «Церкви Единого Христа», сокращенно ЦЕХ, – это была такая сравнительно молодая еще секта. Ее община располагалась как раз у нас, в Северной Каролине. И я решила внедриться туда, – Джун рассмеялась; было очевидно, что она уже не в первый раз рассказывает эту историю и за годы научилась относиться к ней с юмором, хотя руки все еще выдавали волнение – она без конца терла запястья так, словно с нее только что сняли наручники. – Да-да, только подумайте, я внедрилась в секту, чтобы изнутри изучить их доктрину и методологию. И поскольку я сейчас сижу здесь, перед вами, я думаю, вы уже догадываетесь, чем все закончилось. – Она оглядела присутствующих. – Я провела там два года – и до сих пор работаю над тем, чтобы вспомнить, что я там делала и как жила. Заполнить белые пятна. Это ведь тоже проблема, правда? Нам кажется, что в секты попадают только глупые и необразованные люди. В самом деле, кем надо быть, чтобы купиться на то, что пишут в этих тупых брошюрах, правда? Вот и мне так казалось. Мне казалось, мой ум, скептицизм, образование – все это защитит меня. Я ведь ученая, я провожу исследование. Я чувствовала себя двойным агентом, шпионом, и мне это нравилось. Я изучаю секты, я слишком умна, я знаю все их приемы, они не смогут меня обратить. Так я думала в первый день, когда вошла в общину, – она горько ухмыльнулась, глядя куда-то в сторону. – Через месяц я переписала всю свою собственность – машину и банковский счет – на местного гуру, основателя ЦЕХ, и порвала все связи с внешним миром. А потом – и с реальностью. В течение первого месяца после внедрения друзья и коллеги в университете замечали, что я изменилась, советовали обратиться к психологу, а я смеялась в ответ – я и есть психолог, я все контролирую, мне не нужна помощь, помощь – это для слабаков. – Джун оглядела всех, задержала взгляд на Ли. – Это самое сложное, – сказала она, – признать, что тебе нужна помощь. Что ты просто человек. И что люди ошибаются. Любого человека можно обмануть, использовать, обвести вокруг пальца. Но если тебя обманули или использовали – это не значит, что ты глуп, и уж точно не значит, что ты виноват. Никто не заслуживает быть обманутым и использованным. Я два года прожила в общине и занималась в основном тем, что сектанты называли «истинным предназначением женщины» – готовила еду, стирала одежду, мыла полы и каждый вечер сексуально обслуживала мужчин; все это, по словам местного гуру, было необходимо, чтобы «освободиться от ярлыков». Эту фигню он втирал нам каждое воскресенье на проповедях, – Джун заговорила хриплым, карикатурным голосом, изображая манеру гуру: «Свобода невозможна, пока вы носите на себе ярлык «я», пока цепляетесь за «личность», пока оцениваете себя и сравниваете с другими. Внешний мир лепит на вас ярлыки и подавляет вашу истинную сущность, и чтобы избавиться от оков Внешнего Мира, нужно сначала освободиться от «я», преодолеть эгоизм». Этим мы и занимались, – сказала Джун уже своим нормальным голосом, – «преодолевали эгоизм». Мужчины работали в поле, собирали урожаи, торговали, а заработанное отдавали гуру. Женщины готовили еду, убирались и вербовали новых членов; и спали с мужчинами. Секс не считался грехом, наоборот, гуру учил, что секс – это обыкновенное «отправление нужды» и что так называемое грязное общество Внешнего Мира специально стигматизирует половое чувство. – Она снова изобразила голос гуру: – «Во внешнем мире секс – это очередной ярлык, средство контроля. На самом деле секс – это путь к освобождению». В общине насаждалась свободная любовь. Женщины не имели права отказывать мужчинам. Если женщина отказывала, ее обвиняли в том, что она «цепляется за свое «я», в том, что она «эгоистична» и не готова к «абсолютной свободе». Я бы, возможно, и сейчас была активной сторонницей «Церкви Единого Христа», если бы не чудо. Хотя – можно ли назвать чудом аварию, в которой ты чуть не лишилась возможности ходить? 12 сентября 1997 года я стояла на остановке и раздавала наши брошюры ожидающим автобуса студентам; я была симпатичной, поэтому меня иногда отправляли вербовать новых адептов – поближе к кампусам и общежитиям. Меня сбило такси. Водитель – его, что иронично, звали Джаганнатха Тхапур, – ехал по Са�Двери с шипением раздвинулись. Ассистентка Рорка уже поджидала Еву – как всегда, безукоризненно одетая, с аккуратно причесанными снежно-белыми волосами и с вежливой улыбкой.

�ливан Драйв на восток. Он работал уже трое суток, без перерывов, и попросту уснул за рулем. Машина выскочила на обочину и, прежде чем врезаться в столб, сбила меня, как кеглю, – Джун снова улыбнулась, словно давая понять, что эти воспоминания уже не причиняют ей боль. – Сначала я попала в больницу, а потом сюда.

– Как приятно видеть вас снова, лейтенант. У Рорка сейчас встреча, и он просил вас немного подождать в его кабинете, если вы не возражаете.

– Конечно.

* * *

– Принести вам что-нибудь, пока вы ждете? – Она повела Еву через стеклянный коридор, за прозрачными стенами которого, шестьюдесятью этажами ниже, рассти­лался Нью-Йорк. – Если вы пропустили ланч, я могу передвинуть следующую встречу Рорка.

Рассказ Джун произвел на Ли сильное впечатление и заставил в очередной раз пересмотреть свое отношение к прошлому и к терапии в целом. В истории Джун – как и в историях других гостей – был отрезвляющий эффект, который помогал в каком-то смысле масштабировать собственную боль и перестать винить себя за то, что с тобой сделали другие люди. За то, что сделал Гарин. Ли поняла, почему Марта хотела, чтобы она походила на эти сеансы – они действительно помогали не замыкаться в себе и принять себя через опыт других людей. Встречи носили не только терапевтический, но и воспитательный характер, помогали избежать крайностей, в которые часто впадают люди, хранящие в душе страшный опыт – они, встречи, были как будто напоминанием о том, что страдания, – это не то, чем следует гордиться, и что в позиции «никто и никогда не сможет понять, что я пережил/а» нет ничего возвышенного и благородного; напротив, такая поза обычно не вызывает у окружающих ничего, кроме неловкости. Теперь Ли понимала, что известная и заезженная до дыр цитата из Ницше «что не убивает – делает тебя сильнее» – это полная херня; у страданий нет шкалы качества, они не очищают, не закаляют и не делают тебя лучше; ты просто учишься жить дальше – с вечной поправкой на новый опыт, вот и все; или не учишься, и тогда тем хуже для тебя.

Спокойная вежливость ассистентки всегда заставляла Еву чувствовать себя глуповато.

– Нет, благодарю вас, это не займет много времени.

За три года терапии Ли научилась многому, но кроме прочего – теперь она умела безошибочно распознавать на улице людей, нуждающихся в помощи. Подъезжая к дому Тесея, она все чаще замечала парней или девушек, стоящих на тротуаре, через дорогу, разглядывающих торчащую из крыши яхту, читающих что-то с экранов смартфонов, словно сверяющих адрес. Человека с культовым опытом – или сбежавшего из культа, – легко опознать по внешнему виду: болезненная худоба и бледность – главные признаки; все жертвы культов сталкиваются с нарушениями в первую очередь сна и питания. Ли хорошо помнила, как почти сразу после переезда в Колумбию у нее начались проблемы с желудком; из-за постоянного стресса и страха не угодить Гарину у нее – как и у всех его студентов – быстро пропал аппетит, и она целыми днями питалась в основном бананами: три штуки в день, на завтрак, обед и ужин, потому что Гарин сказал, что «банан – это идеальная еда, и в нем есть все необходимое организму, особенно калий» – за полтора года изматывающей банановой диеты и черного кофе на завтрак она заработала язву и так исхудала, усохла, что пришлось купить новый ремень, а потом и вовсе проделать в нем пару новых дырок, потому что джинсы на ней просто не держались. Тогда – в прошлой жизни – ей казалось, что это красиво; Гарин хвалил ее ключицы и талию, и она была польщена его вниманием. Теперь она смотрела на проходящих реабилитацию девушек и парней, похожих на героиновых наркоманов – впавшие щеки, мешки под глазами, – и вспоминала себя. Последние два года она старательно следила за питанием, вылечила гастрит и даже набрала вес – с болезненных 45 до разумных при ее росте 56 кг – и теперь чувствовала себя нормально и, глядя на старые, вручную проделанные дырки в кожаном ремне, не могла поверить, что когда-то могла застегнуть его на крайнюю дырку.

– Сообщите, если вам что-нибудь понадобится. – Она бесшумно закрыла дверь, оставив Еву одну.

Разумеется, кабинет был огромным – Рорк любил большие пространства. Из многочисленных окон со слег­ка затемненными стеклами открывался потрясающий вид на город. Высоту Рорк тоже любил – но это его пристрас­тие Ева не разделяла. Поэтому она расхаживала по гигант­скому плюшевому ковру, не приближаясь к окнам.

* * *

Каждая безделушка в комнате была изысканной и уни­кальной, мебель – роскошной и комфортабельной. Но Ева знала, что, скажем, письменный стол черного дерева являлся всего лишь еще одним атрибутом власти для чело­века, который буквально дышал властью.

– Марта?

Деловитость, элегантность, сила – всего этого хватало ее мужу с избытком, в чем можно было легко убедиться, когда спустя десять минут он вошел через боковую дверь.

– М-м?

– Давно хотела спросить: а почему он так называется – «дом Тесея»?

При виде Рорка у Евы по-прежнему всякий раз зами­рало сердце. Лицо его казалось вылепленным скульпто­ром эпохи Ренессанса, глаза были неправдоподобно голу­быми, а рот сразу вызывал у женщины желание ощутить его поцелуи. Черные волосы опускались почти до плеч, придавая ему слегка злодейский облик, а тело, облаченное в безупречно скроенный костюм, было сильным и гиб­ким, о чем Ева хорошо знала.

Марта рассмеялась.

– Лейтенант, – заговорил Рорк своим вкрадчивым, чисто ирландским голосом. – Какое неожиданное удоволь­ствие!

– Когда я только его выкупила, он был ветхий, как черт знает что. Термиты, плесень. Идешь по коридору, а у тебя половицы под ногами трещат, вот-вот провалишься. Я год отсюда не вылезала, наняла рабочих, они сменили почти все – паркет, балки, перекрытия. Мы постоянно шутили про корабль Тесея. Слышала о нем? Когда Тесей убил Минотавра и вернулся в Афины, его корабль стал национальным достоянием, символом победы над тиранией бычьей головы. Проблема была в том, что корабль был деревянный, время его не щадило, его то и дело приходилось латать, менять старые, подгнившие доски на новые. И так среди философов возник спор, они пытались ответить на вопрос: если постепенно менять в корабле доски, то рано или поздно в нем уже не останется ни одной доски из тех, что путешествовали вместе с Тесеем на Крит, а если так, то можно ли утверждать, что это тот же корабль? Кроме того, есть еще один вопрос: в случае постройки из старых досок второго корабля какой из них будет настоящим? Пока мы ремонтировали дом, я все чаще думала об этом парадоксе, и так, в общем, и повелось: мы стали называть его «дом Тесея»; потому что от старого, «ветхого» в нем почти ничего не осталось – только место, память и торчащая из крыши яхта. И тем не менее – это все еще тот самый дом, в котором случилась бойня. Мне кажется, неплохая метафора того, чем я здесь занимаюсь.

Ева невольно нахмурилась, как часто делала, когда при виде мужа ее охватывало пьянящее сочетание любви и страсти.

Ли улыбнулась – ей понравилась эта история. Она еще немного помялась на пороге, набралась смелости и спросила у Марты, нет ли у них вакансий. Марта посмотрела на нее поверх очков.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Вакансий?

– Ну да. Я хотела бы как-то, ну, помогать, – сказала Ли. – Волонтером там, или еще чего. Мне кажется, я могу быть полезной.

Он шагнул к ней, приподняв брови.

Марта сложила руки в замок и оперлась на них подбородком, разглядывала Ли так, словно пыталась сообразить, куда же ее пристроить.

– Ты разбираешься в компьютерах?

– О чем?

– Н-н-нет, не очень.

– Об убийстве.

– Жаль, но тем не менее обратись к Джун. Она сейчас занимается нашим досье, и ей точно нужна помощь.

– Вот как? – Рорк взял ее руки в свои и поцеловал каждую ладонь. – Я под арестом?

* * *

– Я не щучу, Рорк! Твое имя всплыло во время поисков информации. Что ты делаешь в правлении научно-исследовательского отдела Медцентра Дрейка?

Джун завела Ли в кабинет, где вдоль стен стояли ряды металлических картотечных шкафчиков, высоких, почти до потолка. В середине комнаты был стол, на нем – два новых компьютера.

– Вот что значит быть женатым на копе! – Он скольз­нул ладонями к ее плечам, но почувствовал напряжение и вздохнул. – Ева, я являюсь членом множества нудных со­ветов и комитетов. Кто жертва на этот раз?

– Мы закупили новую технику и теперь потихоньку оцифровываем досье, – она включила компьютер и жестом предложила Ли сесть за стол. – Я только начала, так что работы еще много.

С тех пор Ли приезжала в дом Тесея почти каждый вечер после работы, – она устроилась кассиром в круглосуточный супермаркет, чтобы хоть как-то оплачивать счета и не сидеть на шее у матери, – и несколько часов подряд перегоняла данные с бумаги в цифру.

– Бомж по прозвищу Снукс.

Главное, что ее поразило, количество: все эти шкафчики вдоль стен были забиты информацией о лидерах сект – Марта и Джун уже больше десяти лет вели учет всех возможных пророков, Иисусов, Будд, Заратустр и прочих манипуляторов на территории Северной Каролины и нескольких соседних штатов, и Джун меж тем продолжала работу над докторской, посвященной культам, и разрабатывала новые методики терапии, адаптации и возврата жертв к нормальной жизни.

– Едва ли мы с ним знакомы. Садись и расскажи, чем для меня чревато членство в правлении Центра Дрейка.

– Я и не думала, что их так много, – сказала Ли однажды, перебирая шкафчик D – F. – Сколько их здесь?

– Возможно, ничем, но мне нужно с чего-то начать.

– Около полутора тысяч, – сказала Джун, не отвлекаясь от компьютера.

Она игнорировала предложение сесть, продолжая бро­дить по комнате. Рорк наблюдал за ней – ее фигура почти зримо источала нервную беспокойную энергию. Зная Еву, он понимал, что эта энергия уже целиком сосредоточи­лась на поисках убийцы.

– Господи. Полторы тысячи культов?

Подобная целеустремленность была одним из качеств, так привлекавших его в ней.

– Это не все. Только те, кого нам удалось найти и нанести на карту. Всего, по самым скромным подсчетам, в США сейчас действуют не меньше 6000 культов.

Ли указала пальцем шкафчик G – I.

– Преступление довольно незаурядное: у убитого хи­рургическим способом извлекли сердце в его импровизи­рованном жилище на Бауэри, – продолжала Ева. – Ме­дицинский эксперт утверждает, что такую операцию мог проделать только первоклассный хирург и что мне лучше начать с Центра Дрейка.

– А он там есть?

– Правильный выбор. Это лучший медицинский центр в городе – и, возможно, на всем Восточном побережье. – Рорк задумчиво прислонился к письменному столу. – Го­воришь, у него изъяли сердце?

Джун, разумеется, поняла, кто «он», и кивнула.

– Да. Он был пьяницей и наркоманом с абсолютно изношенным организмом. По словам Морриса, его сердце никуда не годилось и он вряд ли прожил бы больше полу­года. – Ева остановилась и посмотрела на Рорка, сунув большие пальцы в карманы куртки. – Что тебе известно о торговле человеческими органами на черном рынке?

– Этим бизнесом я не занимался даже в моем… э-э… сомнительном прошлом, – усмехнулся он. – Но, насколь­ко я знаю, прогресс в области создания искусственных ор­ганов вкупе с общим развитием здравоохранения свел по­добную торговлю на нет. Этот рынок достиг своего пика много лет тому назад. Впрочем, возможность получения донорских органов благодаря несчастным случаям сохра­няется до сих пор.

– Можно я посмотрю?

– Сколько можно выручить за изъятое сердце? – ос­ведомилась Ева.

– Валяй.

– Право, не знаю. – Он наморщил лоб, и его сексу­альный рот снова изогнулся в улыбке. – Хочешь, чтобы я это выяснил?

Ли открыла шкафчик, перебрала несколько папок и нашла фамилию Garin. Папка была совсем тонкая, всего несколько страниц, и одна из них – о ней самой. Никакого подробного досье на Гарина у них не было, только общеизвестные факты, ссылки на газетные статьи, хронология суда над ним, а затем запись о его исчезновении.

– Я могу выяснить это сама. – Ева снова начала ме­рить шагами кабинет. – Чем ты занимаешься в правлении Центра?

– Мы внесли его в список ПОЛК как раз в 99-м, когда его история попала в газеты, – сказала Джун.

– Я – советник. Мой собственный научно-исследова­тельский отдел имеет медицинский сектор, который со­трудничает с аналогичным отделом Центра Дрейка. У нас с ними контракт: мы снабжаем их медоборудованием, ма­шинами, компьютерами… – Рорк опять улыбнулся. – А также искусственными органами. Исследовательский отдел Дрейка в основном занимается фармацевтикой, про­тезами и химикалиями.

– ПОЛК?

– Значит, вы изготовляете искусственные органы? И сердца?

– Да, это я так наше досье называю. «Потенциально опасный лидер культа». Не знаю, станет ли тебе от этого легче, но нам точно известно, что в конце 99 года Гарин покинул Штаты.

– В том числе. С живой тканью мы дела не имеем.

Ли прислушалась к своим ощущениям: да, ей стало чуть-чуть полегче. Теперь она хотя бы знает, что не нарвется на него на улице.

– Ну, хорошо. И кто ж там лучший хирург?

– А куда он уехал?

– Отдел возглавляет Колин Кэгни. Между прочим, ты с ним встречалась, – добавил Рорк.

Ева молча кивнула. Разве она в состоянии запомнить всех, кого встречала на различных приемах с тех пор, как Рорк вошел в ее жизнь?

– В Россию. В США больше не возвращался. Если бы вернулся, мне бы сообщили. Что касается его прошлого, то здесь, к сожалению, у нас не очень много данных. Я нанимала частного детектива, чтобы составить профайл, но Гарин, как оказалось, очень хорош в заметании следов. Из документов нашли только свидетельство о рождении и аттестаты: его мать была дочерью советского дипломата, – и, собственно, поэтому он и укатил в Россию, кажется, она оставила ему какое-то наследство; земельный участок и дом, что-то такое. Его отец был миссионером, поэтому учился Гарин в католической школе. Уже тогда проявлял задатки лидера и манипулятора. Пошел по стопам отца и уже в 18 отправился в первую экспедицию – нести, так сказать, слово Божье на микронезийские острова, учить языки аборигенов и впаривать им Евангелие. Именно там он встретил группу антропологов из Миссурийского университета, во главе с Джоном Теннантом. Гарин произвел на профессора такое сильное впечатление, что уже через год стал его студентом, через пять – защитил диплом, через девять – докторскую, а еще через год – Теннанта обвинили в коррупции, превышении полномочий и выперли с позором. Никаких доказательств нет, но говорят, что «уход» учителя подстроил Гарин.

– Интересно, совершает ли он визиты на дом?

Рорк усмехнулся.

– И что с ним сейчас?

– Не могу себе представить знаменитого доктора Кэгни, производящего незаконную операцию в пристани­ще бродяги.

– С кем, с Теннантом? Ничего. Живет себе на своем ранчо, спаниелей разводит.

– Возможно, у меня сложится иное впечатление, ког­да я увижу его снова. – Ева вздохнула и провела пальцами по волосам. – Прости, что оторвала тебя от дел.

– Я могу с ним поговорить?

– Оторви меня еще ненадолго, – предложил он, про­ведя пальцем по ее полным губам. – Сходим вместе на ланч.

– Не могу. У меня еще есть работа. – Губы Евы дрог­нули от его легкого прикосновения, и она тут же нахмури­лась. – Кстати, что ты сейчас покупал?

Джун перестала печатать, посмотрела на Ли, пожала плечами.

– Австралию, – ответил Рорк и рассмеялся, когда она уставилась на него. – Всего лишь маленький кусочек. – Довольный реакцией Евы, он привлек ее к себе и крепко поцеловал. – Я тебя обожаю!

– Можешь. Только не говори, что ты от нас.

– Рада это слышать, – сдержанно отозвалась Ева, хотя ее всегда бросало в жар от этих слов. – Я должна идти.

– Почему?

– Хочешь, чтобы я разузнал об исследованиях транс­плантации органов у Дрейка?

– Наш человек пытался с ним поговорить, но был не очень тактичен. Теннанту не понравились вопросы. Впрочем, сейчас уже сколько лет прошло, может, он и забыл уже.

* * *

– Это моя работа, и я сама знаю, как ее выполнить. Буду рада, если ты не станешь вмешиваться. Отправляйся покупать то, что осталось от Австралии, или еще что-ни­будь. Увидимся дома.

Ли позвонила Теннанту и представилась журналисткой местной газеты. Вопреки ее ожиданиям, Теннант не бросил трубку, наоборот, он, кажется, был в отличном расположении духа и согласился принять ее. Когда она заехала на ранчо, он сам лично встретил ее – стоял на пороге своего деревянного дома, одетый в красную клетчатую рубашку и штаны с подтяжками. Седой и располневший, он походил скорее на довольного жизнью фермера, чем на профессора антропологии – но, судя по широкой улыбке, амплуа фермера его нисколько не тяготило. Он показал ей своих спаниелей, похвастался «суперсовременными» загонами для собак, которые ничем не отличались от обыкновенных клеток, разве что замки открывались дистанционно, затем они прошли в его кабинет, он предложил чаю, Ли отказалась.

– Минуточку, лейтенант! – Повернувшись к пись­менному столу, Рорк открыл ящик, вынул плитку шокола­да и бросил ей. – Это тебе вместо ланча.

Ева усмехнулась и спрятала плитку в карман.

– Да, – начал он, – разумеется, я внимательно следил за шумихой вокруг Гарина. И я вам так скажу, юная леди, для меня это не новость. Этот говнюк получил по заслугам. Я вообще удивлен, что его так долго терпели.

– Он вам не нравился? – спросила Ли.

– Спасибо.

Теннант усмехнулся.

Когда она закрыла за собой дверь, Рорк посмотрел на часы. До следующей встречи оставалось двадцать минут. Времени достаточно.

– Ну, как вам сказать. Я помог ему сделать карьеру, из грязи вытащил, а он потом меня в эту грязь и втоптал. Знаете, кто он был до встречи со мной? Пацан. Только бриться начал. Читал Библию туземцам. Я его, можно сказать, создал, а он – что? Маленький русский ублюдок.

Он сел к компьютеру, улыбнулся при мысли о том, что сейчас сказала бы Ева, и набрал справочный код Центра Дрейка.

– То есть вы знали? – спросила Ли.

ГЛАВА 3

Доктора Миры не оказалось на месте. Ева послала ей по электронной почте просьбу о консультации на завтра и отправилась в Центр Дрейка.

Центр целиком занимал одно из тех вытянувшихся на целый квартал зданий, которые Ева видела сотни раз и на которые никогда не обращала внимания до встречи с Рорком. С тех пор он неоднократно таскал ее в подобные за­ведения, хотя она спокойно могла бы обойтись своей ап­течкой.

Ева люто ненавидела больницы. И тот факт, что на сей раз она пришла в одну из них как коп, а не как пациент, ровным счетом ничего не менял.

– Знал что?

Оригинальное кирпичное здание было очень старым, и сохранить его, по-видимому, стоило немало трудов и де­нег. Вверх и в стороны от него отходили белые и прозрач­ные современные пристройки. Ева предполагала, что по крайней мере в верхних находятся рестораны, магазины подарков и прочие заведения, где персонал, посетители или пациенты могут наслаждаться видом и тешить себя иллюзиями, что они находятся вдалеке от обители болез­ней и страданий.

– Ну, что он… – она неопределенно махнула рукой, – cклонен к насилию.

Так как компьютер в ее машине был надежнее, чем в кабинете, Ева смогла получить общую информацию, и ей стало ясно, что Центр Дрейка является настоящим горо­дом в городе. Он включал отделы подготовки и обучения, лаборатории, травмопункты, приемные врачей, операци­онные, больничные палаты, помещения для сотрудников и посетителей, чего и следовало ожидать от любого меди­цинского центра. Но, помимо этого, здесь имелись дюжи­на ресторанов, в том числе два пятизвездочных, несколько часовен, маленький элегантный отель для родственников и друзей, желавших находиться поближе к пациентам, торговый пассаж, три театра и пять салонов обслужива­ния.

– Мисс Смит, об этом знали все. Абсолютно все знали, что он сволочь.

Многочисленные информационные карты центра по­могали посетителям найти дорогу в нужный им сектор. От нетерпения и потому, что этот сектор был знаком ей луч­ше других, Ева направила машину к отделу неотложной помощи и сердито уставилась на экран, вопрошающий ее о размере полученных повреждений:

Ли качала головой.

«Это единственное место для парковки в секторе неот­ложной помощи. Ваши повреждения должны быть уста­новлены для того, чтобы вы могли оставить здесь свой транспорт. Пожалуйста, выйдите из машины и сообщите природу и степень ваших травм или заболеваний».

– Если так, то почему молчали?

– Я испытываю беспокойство, – огрызнулась Ева и продемонстрировала экрану свой значок. – Полиция.

– Не понял вопрос – молчали о чем?

– О том, что он опасен. Я пытаюсь понять, почему за двадцать лет никто не предпринял мер, чтобы… ну не знаю… чтобы не допустить того, что в итоге произошло.

Экран издал протестующий звук, но Ева уже шагала через площадку для парковки к ненавистным стеклянным дверям.

Теннант задумался.

Отделение неотложной помощи наполняли стоны, всхли­пывания и жалобы. Пациенты угрюмо ежились на сту­льях, заполняли анкеты на портативных экранах или с ос­текленевшими глазами ждали своей очереди. Кого-то вез­ли на каталке. Уборщица вытирала тряпкой кровь с пола серо-стального оттенка. Медсестры в светло-голубой уни­форме сновали туда-сюда. Иногда мимо проносились врачи в развевающихся длинных халатах, стараясь не встречаться глазами со страждущими.

– Ну, знаете, он был таким человеком… м-м-м… он был большим мастером создавать мифы о себе, умел производить впечатление. Помню, он только пришел в университет, и все, с кем он проводил хотя бы час, были уверены, что он гений. Такой человек. Все знали, что он сукин сын, но закрывали на это глаза. Даже я. И был еще один нюанс, который я осознал, когда уже было слишком поздно: Гарин был всеобщим любимцем, но вовсе не потому, что все его любили. Звучит дико, но я объясню: он был любимцем, потому что всегда избавлялся от тех, кто видел его истинное лицо. Те, кто не велся на его речи и харизму, не задерживались в Колумбии – он сживал их со свету, делал их жизнь настолько невыносимой, что они сами уезжали. В итоге за годы практики Гарин наполнил попечительский совет и многие другие отделения «нужными» людьми, провел собственную «селекцию», превратил весь кампус в особую среду, где выживали и получали места только те, кто им восхищался; остальные, кто не признавал в нем гения, собирали вещички, понимаете? – Теннант тяжело вздохнул, секунд тридцать молчал, глядя в сторону, словно предаваясь воспоминаниям, затем продолжил: – Его боялись. Все, кто пытался выступить против него, потом жалели. Чтобы пойти против Гарина, нужны были хоть какие-то доказательства, показания студентов хотя бы. А уж их он дрессировал как надо – никто из них слова не мог сказать против. Они боготворили его. Послушные, как рабы, как ручные обезьянки. Представляете, они все у него были на банановой диете! Я не шучу. Он заставлял их жрать бананы, утверждал, что это «идеальная пища». Мы его отделение так и называли – «банановая республика»! – Старик от души расхохотался.

Ли поморщилась и сглотнула – ее до сих пор мутило от одного упоминания бананов. Теннант заметил это и осекся. Минуту разглядывал ее, прикидывал возраст, постепенно до него доходило – на лице появилось какое-то новое выражение – то ли испуг, то ли стыд.

Ева подошла к ближайшей карте, чтобы выяснить до­рогу в хирургическое крыло. Ближайшим способом до­браться туда оказался подземный трамвай, поэтому она присоединилась к стонущему пациенту, привязанному к каталке, двум утомленного вида стажерам и пожилой па­ре, шептавшейся о некоем Джо и его шансах на выздоровление с новой печенью.

– А вы ведь не из газеты.

Добравшись в правое крыло, Ева поднялась на эскала­торе.

Ли покачала головой.

– Вы были его студенткой, не так ли?

Центральный холл походил на церковь высокими мо­заичными потолками и красочными панно, на которых, правда, были изображены не религиозные сюжеты, а цветы и деревья. Стулья и кресла располагались рядом с центрами связи. Дежурные в комбинезонах пастельного цвета были готовы в любой момент оказать помощь. Сделать операцию, подлатать или заменить внутренние орга­ны в частной клинике стоило немалых денег. И Центр Дрейка старался оказать щедрое гостеприимство тем, кто был в состоянии пользоваться его услугами.

Ли улыбнулась.

– Что такое? Испугались?

Выбрав один из полудюжины регистрационных столи­ков, Ева сразу показала дежурному значок, дабы избежать лишних объяснений.

Он фыркнул.

– Мне нужно поговорить с доктором Колином Кэгни.

– С чего это? Просто… ну, не ожидал, – откинулся назад, скрестил руки на груди. – Зачем вы пришли?

– Пожалуйста, подождите минутку – я сейчас узнаю, где он. – Дежурный в сером костюме и безупречно повя­занном галстуке набрал номер, выслушал ответ и обернул­ся к Еве с вежливой улыбкой: – Доктор Кэгни на десятом этаже, где проводятся консультации. Сейчас он с пациен­том.

– Я же сказала: собираю информацию о Гарине. Но, кажется, узнала даже больше, чем рассчитывала.

– Я могла бы его где-нибудь подождать?

– Был бы рад вам помочь. Но больше я ничего не знаю.

– Да, разумеется; у нас для этого имеются специаль­ные комнаты. Посмотрим, есть ли свободные. – Он подо­шел к табло, на котором мерцали красные и зеленые огоньки. – Третья комната свободна. С удовольствием зарезе­рвирую ее для вас.

Ли задумалась.

– Прекрасно. Передайте доктору Кэгни, что я ожидаю разговора с ним и что у меня мало времени.

– Давайте-ка посчитаем. Вас выгнали из университета – когда? – в 1986-м? И все это время вы знали, кто занял ваше место. Вы знали, что он социопат, – и молчали.